18. мы всей покойники, он тоже будет труп

Солёные волны накатывали на ночной берег с тихим, успокаивающим шелестом — звёзды были странные, редко рассыпанные по небу, как неловкий бисер или фианитики, белые и острые даже на вид. Кто-то заботливой рукой придал им красивую форму, но уронил на синее блюдце неба, как сахарный песок, и картина выглядела немного нереально, пусть и до безумия красиво. Тонкая луна была где-то там, далеко над водой, и казалась даже немного неуместной. Пахло сосновым лесом, солёной водой и водорослями — где-то достаточно далеко, чтобы не беспокоиться, слышался звук двигателей машин. Было поздно, но почему-то в любое время суток находились люди, которые куда-то спешили — и зачем, как говориться. Зачем куда-то спешить, когда тут такое небо, такая вода и такой лес? Ноги были блаженно босы, и пальцы погружались в холодный песок — днём он был горячим и приятным, но как только солнце скрылось в водной глади, потухнув от воды, быстро остыл. Было, наверное, глупо разгуливать здесь босиком — неловкая шишка легко прерывала очарованного путника в его любовании. Но это был сон — во сне песок мог быть достаточно комфортным, чтобы ходить по нему босиком, небо таким далёким и глубоким, что его нельзя было увидеть, а шишки и камешки не впивались в пятки. Он закатал джинсы до колен и зашёл в воду — глубины было едва достаточно, чтобы промочить его ступни, вода была настолько холодная, что сводило ноги, и он медленно двинулся вдоль берега, зная, что даже если бы он пошёл навстречу луне, нигде не было бы достаточно глубоко. Впрочем, утонуть можно и в луже — можно ли утонуть во сне? Умереть во сне можно, но как умирают во сне? Он шёл и шёл, и лес сменился стенами столицы, ночное небо с редкими звёздами стало практически чернильным, с грозовыми тучами, которые висели так низко, что казалось удивительным, как не падают. И, несмотря на то, что под ногами вообще не должно было быть воды, улица была по щиколотку затоплена, и он шёл в прозрачной морской воде, которая, шелестя, билась о стены, как о берег, открывала двери и вливалась в дома — никого не было, даже звуков, только ветер гнал тучи куда-то вперёд, к королевскому дворцу, да камни что-то ворчливо гудели в стенах домов. Он мог понять их, но зачем ему это было? Он не был частью этого чужого, очень странного сна — не была частью морская вода под его ногами, не были частью лёгкая рубашка, рукава которой он закатал, джинсы на его теле или волны. Но они были здесь, и он брёл куда-то в чужом сновидении, будто бы знал, где должен был оказаться. Перед ним, единственный чёткий, но такой же пустой, как и все остальные дома с открытыми дверьми и пустыми, чёрными окнами, был особняк Алвы — и, подумал он, как он не догадался? Алва, Алва, Алва. Мир крутился вокруг него, и Дикон не мог найти в себе ни капли возмущения по этому поводу. Ему и в прошлой жизни было всё равно, крутился ли мир вокруг кого-то, чья воля двигала его вперёд — Алва, по крайней мере, был достаточно порядочен для этой роли. Он достаточно натерпелся для этой роли, приходит ему в голову странная мысль, корни которой он не знает, некоторые ожидают, что сила и власть должна приходить без какой-либо цены — без боли, без усилий, без негативных последствий. И даже если казалось, что сила досталась Алве случайно, сам Алва не знает всей силы, что ему принадлежит. Но — странно. А ему откуда известно, что за сила принадлежит Алве и сколько он за неё отдал и еще отдаст? Ноги привычно поднимались по лестнице, и морская вода стремилась вверх, прямо на его глаза затопляя ступеньку за ступенькой — он со слабым интересом следил за этим явлением, потом с таким же интересом наблюдал, как вода хлынула на этаж, мгновенно открывая все двери, всё ещё создавая глубину. Под ногами был морской песок, и он вздымался со дна от его ходьбы. Это не был второй этаж особняка, но он не нашёл никаких несоответствий — двинувшись вперёд, он направился в свою комнату. Дверь была открыта, но вода почему-то не лилась внутрь — он ступил мокрыми ногами на пол, зайдя в комнату. Было… странно, за неимением других слов. На кровати лежал он — лицо его было спокойным, будто бы спящим, но таким худым, бледным и истощённым, что не возникало сомнений. Губы были белые и потрескавшиейся, под глазами были тёмные, практически чёрные синяки, волосы, седые, но редкие, сухие и ломкие, разметались по подушке — он выглядел больным стариком, его кожа была покрыта испариной болезни, и жизнь утекала из него почти физически видимо. Над ним, как странная хищная птица, склонилась фигура Рокэ — волосы падали на его лицо, и он всматривался в его умирающий силуэт, который ему снился. Тени свечи метались на чужом лице, и Алва с каким-то отчаянием сжимал руку его-умирающего — так крепко, будто мог бы удержать ручеёк жизни, если бы сжал достаточно крепко. Он услышал, как он вошёл. Что-то сказал — Дикон не знал кэналлийского, но почему-то понял. Почему-то понял, что Рокэ сказал Хуану уйти — сказал «не сейчас». — Монсеньор, — позвал он. Рокэ обернулся так резко, что даже стало страшно. Его синие, как то небо с редкой россыпью звёзд, глаза выглядели немного безумно на его лице — беспомощность проступило в каждой черте его тела, он медленно разжал свои руки, и рука его-трупа бесшумно упала вниз. Его отражение в этом сне перестало дышать, мирно умерев, избавившись от страданий бытия — свеча перестала дрожать. — Ты умер, — прошептал он, будто бы не мог заставить себя говорить громче. Медленно подняв свои руки, он закрыл лицо, несчастно сгорбившись. — Ты умер. Он подошёл ближе, невольно нависнув над ним. — Я умер, — подтвердил он то, что не было правдой. — Но и нет. Рокэ оторвал руки от своего лица, и Дикон поймал взгляд его слегка влажных глаз. — Пойдём, Рокэ, — сказал он, протянув руку. — Оставь этот сон. Ты знаешь, что пока он тебе лишь лжёт. Я покажу тебе лучше. Я покажу тебе море. Рокэ слегка откинулся назад, руки упали по бокам — на подушках истаял образ трупа, оставив после себя лишь примятую постель и странное ощущение правильности. Хорошо. Он пока ещё не умер — он пока ещё достаточно жив, чтобы показать Рокэ Алве Финский залив. — Ладно, — голос у Рокэ слегка дрогнул, и рука в его руке была ледяной. Дикон повёл его назад — назад по затопленной лестнице, назад по затопленному городу, где тучи двигались в сторону дворца, назад к сосновому лесу и небу с редкой россыпью звёзд. Они шли вперёд, держась за руки — вода была настолько холодная, что сводило ноги, Рокэ не сводил взгляд с луны. Он спал, и сон его был спокойным.

***

Сона вместе с Бянько остались в столице, поскольку у Дикона был здравый смысл — даже если и крупица. Сона шла в бакрийских горах гораздо менее уверенно Баловника в надорских, тем более, ни она, ни парадный линарец явно не были готовы к надорскому климату — не каждая тварь готова была здесь жить, и Дикон не собирался обрекать ни в чём не повинных животинок. Новый, 399 год, встретили в дороге. Монсеньор выправил подорожную, и в приказном порядке направил с ним сержанта с двумя десятками солдат, а сам унёсся с Манриками встречать бакрийское посольство, из-за чего они толком не попрощались — Дикон для себя считал это хорошей приметой. Расставаться с Алвой было немного страшно — несмотря на намного более тяжёлое настроение и самочувствие, он всё ещё был достаточно живым, и терять это ощущение не хотелось. Впрочем, он должен был. Герцог он или где? Сержант Гокс предложил встретить Излом года «по-людски» в удачно попавшемся хорошем трактире. Отказываться он не стал — растянуть дорогу до Надора было весьма ребяческим поступком, но он ничего не мог с собой сделать. Он хотел видеть сестёр, это да, но он не хотел снова ходить живым трупом — спасибо, не надо. Накушались уже. Дальше сержант собирался в Торку — договорились, что обратно в столицу поедут не позже четвёртого дня Весенних Ветров, чтобы быть в столице ко дню Святой Октавии. Местом встречи назначили трактир, который как раз проезжали незадолго до развилки, на которой отряд свернул в направлении Торки, а он — к родовому гнезду. И вот теперь он неспешно ехал, совсем не предвкушая своё возвращение. Позеленевшие стены, трещины, в которых успели вырасти целые деревья, башни с ржавыми флюгерами, заколоченные, обрушенные бойницы на стенах — замок выглядел так, будто его штурмовали, и люди покинули это место много лет назад. Причиной такого обрущения точно не были двойные налоги — хотя они, несомненно, играли свою роль. Люди не должны жить в таких условиях, пришло ему в голову. Это же настоящий могильник — руины, можно сказать. Понятно, отчего Мирабелла ненавидела всех, кто был слишком живой — сама она больше напоминала призрака, чем женщину, и явно не намерена была терпеть никого в своё царстве медленного умирания — медленного загнивания. Не было никакой возможности, чтобы он не чувствовал себя здесь мёртвым — по крайней мере, раньше, сразу после его смерти? Точно нет. Может быть, дело в том, что он уехал из Надора. Может быть, ничто на самом деле не тревожит его память, никакая жестокая сила, решившая поиграть с его головой, не трогала его чувство смерти — может быть, дело было не в Алве и не в столице. Может быть, дело было в Мирабелле, которая возвела вокруг себя гроб ещё при жизни и заставила окружающих лечь в него вместе с ней — было ли так, когда Эгмонт был жив? Он не думал. Он не помнил точно, но даже в тот первый год Надор не должен был производить такого впечатления — впечатления, будто бы там, в стенах замка, никого живого нет. Вот и мост, когда-то бывший подъёмным — явно давно. Решётка над воротами и вовсе разбита — и почему её не починили? Из покосившейся от старости привратницкой выбежал старик, выглядящий ровесником этой самой привратницкой. Откуда-то выскочил ещё и пёс и начал с лаем прыгать вокруг Баловника. — Молодой господин, а мы вас и не ждали! — всплеснул руками старик. — Ну, ну, Карас, отстань от молодого господина. Дикон спешился и приобнял старика. — Хорошо вернуться, — он слегка улыбнулся. Здравствуй, родной гроб, рад тебя видеть. Дикон вот как раз вспомнил, почему до войны так твёрдо решил умирать в столице — лучше там, чем здесь, где разницы нет между жизнью и смертью. — Ричард! — Дядя Эйвон! Из дома высыпались дядя Эйвон, в ещё более потёртой одежде, старая Нэн, слуги и она — «матушка». — Вы появились несколько неожиданно, Ричард. — она поджала губы. «В её глазах следы луны, в её руках четыре розы. Я ей дарил своё тепло, она подарит мне морозы…» — Матушка, — откликнулся он. Он подошёл ближе, и она сильнее сжала свои тонкие губы — впрочем, всё же протянула ему свою тонкую руку, когда он опустился на одно колено. — Надор приветствует своего господина, — а вы? Она чуть повысила голос: — Эдмунд, пусть поднимут флаг! Мой сын, ваши комнаты сейчас отопрут. На стол подадут через час. Она развернулась и ушла. Дикон смотрел ей вслед и думал: а чем девочки подобное отношение заслужили? Ладно он. Ладно он. А его сёстры?

***

Первый обед прошёл неплохо — по его собственным меркам, он достойно выдержал разговор с женщиной, которая даже не старалась вести себя, как его мать — скорее, она была очень строгой, ненавидящей Надор и вообще всё вокруг набожной воспитательницей, способной найти изъян в любом деле. Часть своих дел он спихнул на Штанцлера — ему-то под одной крышей с этой женщиной ещё жить, а худой мир всяко лучше старой доброй войны. Отдельной темой был Алва — весь с ног до головы. Дикон, как мог, уверял, что ужасно страдает, что служба у Ворона Талига — настоящее мучение для настоящего талигойца, да и вообще, он бы вернулся насовсем, но злобный и коварный убийца отца требовал вернуться до Октавианской недели, а он об этом не то, что упоминать не хотел, даже думать и вспоминать. Упрекнуть его было не в чем — деньги удалось оправдать незаслуженным орденом (который Мирабеллу тоже совсем не порадовал), подарки он привёз полезные (нитки, шали, ленты, сладости, но самые простые — сухофрукты и орешки), кобылка в подарок была из простых, торской породы (Дикон боялся представить, как эта женщина отреагировала бы на линарца). Мирабелла привычно поджала тонкие губы, но отпустила — Дикон выдохнул, позволив себе расслабить своё лицо мертвеца, и пошёл к сёстрам. Сестёр своих — окделловских, но теперь он Окделл, так что и сёстры были его — он любил. Любить их было легко, особенно младших Эдит и Дейдри. Новости у девочек за последний год были простые: цыплята, щенки, кто на ком женился и что в западный флигель, где куры прячутся от непогоды, людям ходить теперь совсем нельзя — он совсем развалился. Дикон любил проводить с ними время хотя бы за это. Айрис была… другим разговором. Он тоже любил её, может быть, иногда даже больше двух других своих сестёр, но она была младше его на год, и иногда — он смотрел на неё. Смотрел на неё и видел свою сестру. И он мог признать, что из-за этого трясся над ней, как мать над своим единственным больным ребёнком. Айрис вообще не была похожа на ту его сестру. Ни характером, ни внешностью она не походила на ту девушку, которую он так долго любил как свою сестру, но было в ней что-то, что ему до боли эту девушку напоминало — напористость, может быть. Она даже не была странным, зеркальным отражением той его сестры — она не была издевательством над его бедным разумом, она просто была — она ничем не заслужила то, что Дикон иногда смотрит на неё и видит кого-то другого. Айрис была прямолинейна и вспылчива — совсем не такая, как та его сестра — и порой он до дрожи боялся, что из-за этого она сорвётся в никуда. Та его сестра была хитрая бестия, часто тренируя навыки дипломатии на собственном слишком скептичном и недоверчивом брате (который ещё не отошёл от попыток с манипуляцией и обманом), и он был уверен, что, чтобы с ней не случилось, эта хитрая змея найдёт выход из ситуации — даже с выгодой. Айрис была не такая. И из-за этого он боялся, что с ней по её собственной глупости случится что-то ужасное. А Дикон собирался сделать из неё фрейлину — собирался вывезти хоть одну из своих сестёр из этого подобия родового склепа. И как он это будет делать? Он уже решил, что не скажет Мирабелле про патент, но сейчас он понял, что даже Айрис он не сможет сразу об этом сказать — но как ему вообще донести до неё важность сдержанности? Какие слова использовать? «Генералу Феншо его несдержанность стоила жизни»? «У Ворона терпения всегда больше, чем у его врагов»? «Прекрасную Марианну, как вещь, дважды проиграли из-за поспешности»? Они не Придды, чтобы славиться своим хладнокровьем. Даже Дикон, ходячий труп среди Окделлов, не мог сказать, что ему хватает терпения — он не был поспешным, он был осторожным, на грани трусости, но это только потому, что у него была ещё одна юность, чтобы бросаться под колёса такси или прыгать с третьего этажа в песок. У него было время на ошибки — Айрис может учиться только здесь, в Надоре, и у него даже были некоторые аргументы, чтобы убедить её не спешить. В конце концов, фрейлина при королеве — а двое во «враждебном» дворце это уже не в одиночку. Господи, в какой гадюшник он её приведёт — он такой ужасный старший брат. Он не заслуживает своих сестёр, в этом не было никаких сомнений. — Продержись до лета, — почти умолял он её. Он собрался забрать ещё до конца весны, но пусть девочка не срывается раньше этого времени — а то Мирабелла им обоим жизни не даст. — Прошу тебя. — Я постараюсь, — уже твёрже повторила Айрис. — Я тебе верю. Что ж, видимо, он умеет убеждать подростков. Осталось надеяться, что сработает. Иначе Алва будет лицезреть срыв своего оруженосца из-за своей сестры, а не из-за идеи быстрой смерти без обязательств. Самому бы эту зиму продержаться. Как он вообще умудрился жить до этого здесь целых пять лет? Хм. Уже шесть.

***

Возвращение Наля было настоящим благословеним. Общаться с Мирабеллой самолично было очень тяжело — а Наль много и громко рассказывал про Эпинэ, про замок Повелителя Молний, про пока ещё действующего герцога Анри-Гийома. Мирабелла в сороковой раз расспрашивала о подробностях, сочувствовала старому герцогу, ругала Ворона и гадала о судьбе Робера. Айрис старательно молчала, исполняя своё обещание, и Дикон не мог гордиться ей больше. Ему было странно, что Наль был в Айрис влюблён. Странно — но с этим можно было жить, поскольку Наль был чересчур робок, чтобы просить её руки, тем более у Мирабеллы. — Я хочу дожить до той минуты, когда Эгмонт Окделл будет отмщён, — торжественно заявила Мирабелла. — Я буду счастлива, если Рокэ Алва падёт от руки моего сына. Дикон неслышно выдохнул. А если нет, следующую жизнь будете ждать? Или в следующей жизни вы за Алву замуж выйдете, «дорога матушка»? Он надеялся, что в следующей жизни кто-нибудь умный додумается украсть его воспоминания — а то тошно уже.