19. кто смеет больше, тот не человек

Он появился посреди комнаты, с его волос и темничного тряпья капала вода, прямо на чужой ковёр — его ноги были босы, правый глаз отсутствовал и руки болели. Он с любопытством оглянулся: вокруг были полки, полные книг, кресло и стол, за окном же, насколько он мог видеть, серые облака, навряд ли полные дождя, закрывали небо. Всё ещё было достаточно светло, и ветер ласково ерошил его волосы — на мучительное мгновение он позволил себе задуматься, каким вообще образом в помещении при закрытом окне гуляет ветер. Потом он вздохнул запах книг, пыли и дождя на эшафоте, выдохнул могильный холод и каменную крошку со стен старого замка в Надоре, а наконец обратил внимание на человека в комнате, который при его появлении вскочил и споро вытащил пистолет — надо же, подумал он. Надо же. Монсеньор всегда вооружён, даже в собственном доме? Или просто?.. или просто они не в его доме. Или он подготовился. Было много причин, почему у человека был пистолет, пока он был в библиотеке — может, он вообще скоро отбудет куда-то. Или это просто сон. В сне возможно было всё. Подобное замечание было интересно — в прошлую встречу во-сне-но-наяву с Ричардом Окделлом, герцогом, он даже не понял, что спит — по крайней мере, Ричард Окделл, молодой и испуганный, определённо не спал. Пейзаж за окном сменился солнечными лучами, а после море подошло к окну, вздымая штормовые волны до самой крыши — все эти интересные изменения остались незамеченными Алвой. Да и тот был какой-то странный — лицо его было застывшим, словно каменная маска, и Дикон сглотнул кислый запах скрытого неуверенного страха. — Я, кажется, отпустил вас домой на Зимний излом, юноша. Или меня изволил посетить ваш призрак-мертвец, о котором мне рассказывали? — Ричард Окделл, ваш оруженосец, — ответил он, не понимая, о чём говорит. — всё ещё жив, даже если я мёртв. Если это то, что вы хотели знать, монсеньор. — Прекрасно, — с показным равнодушием отозвался Алва, всё ещё не упуская пистолет. — Так чем же я обязан вашему чудесному присутствию? Руки сгибались так, будто были деревянными, а марионеточный мастер — не самым опытным, даже если решительным. Он приложил правую руку к сердцу, левую завёл за спину, и поклонился так, как не кланяются герцоги, даже если опальные, но необразованные крестьяне — глубоко и со всей искренностью, на которую был способен. Также медленно, как поклонился до земли, он медленно поднялся — Алва выглядел слегка опешавшим, пусть и не терял концентрации. Пистолет в его руки не дрогнул. — Благодарю вас за спасение моих сестёр, эр Рокэ, — сказал он, едва обратив внимание на непривычное обращение. — Вы благодарите меня за то, чего я не делал. Разве вы не должны обратиться к тому, кто действительно совершил этот чудесный подвиг? — Для смерти нет времени, монсеньор, — отозвался он, потом перевёл свой мёртвый взгляд на окно. Там грозовые облака рождали молнии, но грома не было слышно. — Если бы я мог, я поблагодарил, но это всё, что мне доступно, как бы мало это ни было. Он снова посмотрел на Алву. Пистолет наконец опустился. — Четыре раза я имею, чтобы снова открыть глаза в мире, — сказал он один, но звучало так, будто говорило десять, пусть даже и нормальным тоном. — Я потратил один, чтобы дать предупреждение самому себе. В конце концов, — он слегка усмехнулся. — принять смерть из рук Альдо, назвавшегося Раканом, — в высшей степени глупый поступок. Позвольте мне потратить один, чтобы поблагодарить человека, который спас жизнь моей семье. Вы спасли их, и даже если я умер на том эшафоте, вашей вины или заслуги в этом не было. И если так, вы не выбирали моей смерти. Я имею право вас видеть — даже если таким образом и в последний раз. — Ваша смерть, Ричард, — глухо отозвался эр Рокэ. Образ его размылся, будто акварельная краска, за окном была ночь и звездопад, а пол библиотеки падал в бездну вместе с полками абсолютно бесшумно. — Делайте с ней, что хотите. Дикон слегка поклонился ему, принимая его слова. — Прощайте, эр Рокэ, — успел он сказать, прежде чем Алва всё же проснулся. Сон исчез, вместе с ним библиотека, вид за окном, и ветер, который всё это время нежно ерошил ему волосы — остался только он, капающая с его волос вода, его отсутствующий правый глаз, лёгкое непонимание того, что вообще происходит, и то ненадолго. Он проснулся, сначала задался вопросом, что это вообще значит, потом спросил себя, что значит что, потом пожал плечами и перестал об этом думать. Сон забылся через две секунды. Вместе с ним все переживания о тайных смыслах.

***

Айрис сбежала из дома. Айрис сбежала, в мужском платье и догнала его отряд — хорошо хоть, увидев всадника, он додумался остановиться. А если бы с ней что-то случилось по дороге? Разбойники, оползень, да что угодно — он был себя не простил, если бы что-то с ней случилось. Да и сейчас его трясло — думать о том, что могло бы с ней случиться, было выше его сил. Ладно, ладно, дорогая сестрёнка определённо пыталась сдержать своё слово — однако упоминать столицу при Мирабелле не стоило. Слово за слово, как в том злосчастном анекдоте, ёжик в лице Айрис получил предупреждение, что если ей даже в голову придёт выйти замуж за убийцу отца, то Мирабелла её лично, так сказать, к Создателю перепроводит. Ничего внятного про ссору от Айрис добиться больше не удалось — но и без этого было ясно, что ссора была грязная, а Айрис — подросток. Ожидать взвешенного решения было бы глупо — а вот принятого на эмоциях вполне ожидаемо. Впрочем, он от этого решения чуть не поседел повторно — не хватало ему странных намёков собственного разума и рассуждения о странных снах, в которых даже Маяковского не было, так теперь ещё и надо думать о дуэнье и компаньонке для незамужней сестры (ебучие порядки средневековья, насколько всё проще было в двадцать первом веке!). И Наль. Не зря, чёрт возьми, мудрые говорят — тут сработало сразу несколько поговорок. Первое: благими намерениями вымощена дорога в ад. Второе: услужливый дурак хуже врага. Одарил Господь родственниками — хотя за сестёр спасибо. Вымотался в пути так, что чуть не забыл переодеться в платье оруженосца перед Олларией, и благополучно забыл вписать Айрис в списки въезжающих. Уже потом сообразил, что это может быть даже преимуществом. На воротах под вечер стражники стояли такие же замотанные и нервные, так что толком не проверили подорожную и не пересчитали въезжающий отряд. Возможно, сыграло свою роль и то, что под вечер начался дождь и все до единого были в плащах, натянутых по самый нос, только они с сержантом выехали вперёд и сняли эти плащи. Увидев цвета Алвы и чёрно-белый мундир, стражники попросту махнули рукой и пропустили их. За воротами он распрощался с сержантом Гоксом, ему с отрядом дорога в казармы, ему с Айрис — в особняк на улице Мимоз. Он бы поискал гостиницу, но что-то терзало изнутри: во-первых, после таких переживаний он боялся отпускать сестру далеко от себя; во-вторых, что-то была не так. Столица как будто затаилась и опасливо чего-то ждала — нехорошо. Это было нехорошо. — Дор Рикардо! — Хуан улыбнулся, но тут же начал хмуриться. — А с вами… — Здравствуй, Хуан, — он выдохнул. — А со мной моя сестра, Айрис. Я бы поискал гостиницу поприличнее, но что-то с Олларией… — Дурным веет, — хмуро согласился Хуан. — Негоже девице в особняке быть, да только не стоит пока его покидать, подождём, пока не разрешится всё это. Соберано сердиться будет, но не сильно. — Надеюсь на это, — откликнулся он. — Ужин уже прошёл? — Да найдётся чем поужинать, — хмыкнул Хуан. — И вам, и дорите Айрис. Айрис сама на себя не была похожа, тихая и застенчивая в доме злого и опасного Алвы — уставший до чёртиков Дикон был даже немного этому рад. Пообещав зайти к ней буквально через пять минут, Дикон проводил взглядом ушедшую за Кончитой Айрис. — Что творится в Олларии, Хуан? — спросил он. — Осенью уезжал — всё же тихо было. — Черноленточники, — скривился Хуан. — Не ко времени вы решили дориту привезти. — Да если б то я решил, Хуан, — предельно искренне ответил. — Матушка наша решила с чего-то, что Айрис мечтает замуж за монсеньора и пообещала лично её убить. Айрис и сбежала ко мне, благо от замка толком отъехать не успел. Я обязательно Айрис поселю в другое место, только пусть закончится… так что там с черноленточниками? И Хуан рассказал. Боже ж. Фанатики и радикалы — погибель любой цивилизации. — Завтра в Нохе диспут между агарисским проповедником и кардиналом, — продолжил Хуан. — Черноленточники злятся. — Айрис там делать нечего, — решительно сказал он, — но по городу я её проведу. Пару платьев закажу, да к ювелиру зайдём. Будем надеяться, обойдётся без погромов… Не обойдётся, подсказало сознание. Ты это знаешь. Он встряхнулся. Опять? Как с тем выстрелом? Хоть ответ на его прошение пришёл — благо, Штанцлеру он ещё знал, что втирать — дозволение об аудиенции у Её Величества. Он надеялся, что во дворе Айрис будет хоть немного безопаснее, да и в свет её уже давно пора было выводить. Господи, он думает, прямо как средневековый дворянин. Он хмыкнул.

***

Как в любом плохом сне, сначала в нём не было ничего — он даже не понял, что спит. В один момент он просто лежал у себя на кровати, усиленно думая о своих проблемах. Считал деньги, можно сказать: Айрис, помимо повседневного серебряного комплекта, нужны были украшения в родовых цветах, а это золото и гранаты или любой красный камень (чёрный Айрис определённо не шёл), комплект невесты, тем более, что платья тоже стоили денег и времени — его колет оруженосца выглядел дороже её платья, но сестрёнка у него умничка, держала себя с достоинством. И что он скажет Алве про сестру? Нет, ну это было легко, в отличие от Хуана, он был уверен, что Алва не будет злиться — это не в его характере. Нет, злиться-то он может и даже на глупость может, но на такую глупость? Скорее, его просто немного рассмешит ситуация — и он поможет, конечно, Алва поможет, Алва гораздо лучше, чем даже он сам о себе думает. Странно, конечно, как Алва сам о себе думает — как будто он не заслуживает ничего в своей жизни, хотя это не так. Что с ним происходит, вот что ему надо выяснить. А что-то определённо происходило: желание смерти и вечного покоя отошло на второй план, её место заняла тревожная энергия, которая кипела и булькала где-то в районе груди. Странные сны, которые он не помнил, но также и помнил — просто его разум как будто запер от него эти знания. Странные предчувствия, обычно почему-то правдивые. Странные знания, об источнике которых он не помнил — он не мог знать про выстрел, не мог знать, что Оскара именно расстреляют (хотя это можно списать на его многочисленные шутки про вождя народа), не мог знать многого, но он всё равно каким-то образом знал. И всё равно каким-то образом он не знал ни черта — если не его разум, то какая-то другая сила скрывала от него знания, которые у него определённо были, пусть даже и в глубине собственного подсознания. — Ты на самом деле знаешь всё, — сказал кто-то очень странный. Он повернул голову. Кто-то сидел на столе рядом с его кроватью — кто-то очень знакомый. Кто-то, кто смотрел на него из зеркала в прошлой жизни. Не он-Ричард Окделл, а он. Он, который уже умер. И этот он сидел, склонившись над ним, как Алва в том самом сне, пока он лежал на кровати, как мертвец из того самого сна — лицо его было спокойным, может быть, даже чересчур. Он был одет в джинсы, которые были закатаны до колен, в мокрые кроссовки и белую рубашку, у которой были закатаны рукава. Ему было немного больно. Сначала что-то обожгло в районе живота, потом стало жарко — почему-то тени от заката плясали на лице его-другого, как пламя свечи на лице его-трупа из того сна. — Разве это так? — тихо спросил он, устроившись поудобнее и сложив руки на груди. — Да, — подтвердил другой. — Ты знаешь всё. Каждую деталь этого будущего. И твой разум не справляется. Он нахмурился. — Не справляется? — Информации много, — объяснил другой. — Даже слишком. У человеческого разума физически нет столько памяти. А ты не можешь ничего забыть. Тело истощает себя. — Я постоянно забываю. — Ты так думаешь, — двойник потянулся и положил ладонь на его лоб. Ладонь была блаженно холодной. — Информация всё ещё здесь. То, что она не доступна сознанию, не значит, что её нет. Он прикрыл глаза, продолжая наблюдать. — Такого раньше не было. Не в первый год. Не в первое полугодие точно. — Не было, — подтвердил двойник, убирая ладонь. — Не сразу. — И кто это со мной сделал? — Ты знаешь, — ответил другой. — Ты даже знаешь, что спрашивать. — Но я не знаю, — возразил он. — Всё или ничего, — двойник поправил его одеяло, отвёл взгляд. — Но ты не можешь знать всё. Тело не справиться. Разум перегорит. Ты впадёшь в кому, вот чем всё это кончится. — То есть, это предохранитель? — По сути. — Но некоторые знания возвращаются. — Предохранитель имеет срок эксплуатации. Солнце закатилось за горизонт. Стало темно, но чужие глаза светились, как два зелёных фонаря — Боже, вот что мама видела? Она когда-нибудь думала, что родила какую-то сверхъестественную тварь? Неужели ему суждено было умереть и стать кем-то таким — кем-то иным, не человек, не зверь, но кто-то? — Всё это кончится, когда мне исполнится двадцать. — Да, — другой кивнул. — Это рубеж. Можешь считать это смертью. — Я видел эшафот. — Этот — не твой, — отмёл его идею другой. — Этот — другого. Этот — один из вариантов его судьба, не твоей. Он нахмурился. — Нас больше? — Четверо, связанных в одну систему. Ты знаешь одного. Этот знает кого-то третьего. Третий знает тебя. — Я его знаю? — Да. Ты его встречал, — двойник поднял пальцы. — Два раза. Один раз в первое полугодие. Один раз недавно. Он тебе представился. — Я не помню. — Ещё вспомнишь. Звёзды заглядывали в окно. Было светло, но солнца не было. Он не знал, что происходило. Он просто хотел спать. — Что случиться со мной в двадцать? — Смерть разума, — лаконично сообщил другой. — То, что не сможешь вспомнить, в двадцать забудешь окончательно. Ты помнишь, и в определённый момент разум даёт тебе доступ к нужной информации. Никто не должен был знать всё — это не по правилам. Ты не бог, ты не мог этого выдержать. Миры строятся, образуя своё ожерелье. Пока их только шестнадцать. Четыре для Камня, четыре для Ветра, четыре для Волн и четыре для Молний. — Мне не нравится цифра четыре, — пробормотал он. Потом нахмурился. — Какая информация считается нужной? — Если знаешь всё, достаточно легко предсказать, что нужно подвинуть, чтобы будущее изменилось. — Я не настолько умный, — возразил он. — Если знаешь всё, — повторил двойник. — Оскар умер, — резко бросил он. — Но ты знал, что было бы, если бы он был жив. — спокойно сказал двойник. — Его жизнь против жизни других. Ты выбрал. Он потрясённо замолчал. — Кто я такой, чтобы сделать такой выбор? — Никто. У тебя не было такого права, — подтвердил другой. — Лишь возможность. Ты ей воспользовался. — Знаешь, я даже немного рад, что та часть меня, которая является всезнающей сволочью, исчезнет по достижению двадцатилетия. Однако это, в конце концов, не было справедливо. Всезнающий он сделал выбор в дилемме вагонетки: жизнь Оскара, к которому Дикон странно привяжется, которого будет уговаривать не делать смертельную глупость и со смертью которого всё же смириться, в конце концов, против жизни всех тех людей, которые в итоге по вине Оскара погибли бы. Сколько бы их было? Тысяча? Он в итоге сам, без знаний будущего, смог прийти к выводу, что смерть Феншо, в самом извращённом смысле, была к лучшему — а если бы не смог, Алва озвучил для самых тупых, так сказать. Всезнающий он даже не был сволочью — но какое право он имел давать Дикону шанс уговорить Оскара (ведь он по какой-то причине уговаривал этого генерала не совершать самоубийства), дал ему шанс попробовать — прекрасно зная, что это бесполезно. Прекрасно зная, что Оскар должен был умереть. Двойник смотрел ему прямо в глаза. — Он — это ты. Скорее уж, ты часть него. Он фыркнул. — Я это он, — он немного поёрзал. — Разница в первичности. Кто из нас был раньше? — Никто, — другой пожал плечами. — Он это ты, который знает всё. Ты это он, который не знает ничего. — Я тот, кто живёт. Он тот, кто заперт в глубине сознания, но посылает подсказки, которые влияют на жизнь. Вместе мы — я. А кто влияет на нас? Кто нами управляет? Кто сделал нас Ричардом Окделлом? Другой пожал плечами. — Мир. — Другой посмотрел в окно. Луна отражалась от его зрачков. Была полночь. — Это был выбор. Вы его сделали. — …мы? — Ты и твоя сестра. Он резко выдохнул. — Она жива? — Настолько, насколько жив ты, — заверил его другой. — Разница лишь в том, что она не разбивала себя на части. Он откинулся назад на подушку. Его сестра была жива, и он это знал — но также он сам не знал об этом. И он не был уверен, что вспомнит об этом утром. Это было… больно. Он был рад, что она была жива настолько, насколько он сам был жив, будучи Ричардом Окделлом, но она явно не была рядом. Она не была здесь. В каком-то другом мире — в одном из этих четырёх связанных миров, которые предложили им какой-то выбор, и они согласились. — А кто ты? Другой пристально посмотрел на него, будто бы он был идиотом. — Уловка, — ответил он. — Ты не можешь знать. Он не может не знать. Вы не можете разговаривать друг с другом напрямую. Я — подсказка. Я — ложь разума. Я — квестовый предмет в виде записки с паролем. Если хочешь так меня называть. — Хм, — он поймал чужую руку, подтянул её к себе. Другой не вырвался. — И почему ты так выглядишь? — Кого бы ты стал слушать? Хм. Это было справедливо. Облик из прошлой жизни точно бы привлёк его внимание. — Ладно, это справедливо, — он отпустил чужую руку, но другой просто положил её на одеяло, не убирая. — И что мне надо знать? — Вода на диспуте отравлена. Он поднял бровь. — Так просто? — недоверчиво спросил он. — Зависит от того, что ты будешь делать с этой информацией, — двойник пожал плечами. — Если ты ничего не сделаешь, да, просто. Но люди умрут. Если ты предупредишь священников, тебе понадобится история. Тебе понадобится встретиться с Налем. Тебе понадобится объяснить это Штанцлеру. Ты нарисуешь у себя на спине мишень. В особняк Алвы придут за тобой — даже если предлогом станут те, кому ты дашь убежище. — Я умру от этого? Другой помолчал мгновение. — Нет, — медленно сказал он. Повторил: — Нет, это тебя не убьёт. — Тогда это просто. Другой пристально смотрел на него. Зелёный взгляд блуждал по его лицу, ища что-то — сомнения, может быть. Или то, что он хочет сделать другой выбор. Однако этот выбор действительно был простым: он научился врать Штанцлеру, он сможет что-то сказать священникам, чтобы они проверили воду, он даже может пережить гнев Алвы, если Алва всё же разозлиться. Из всего этого он разве что не хотел умирать. И он знал, где-то глубоко внутри себя, там, где, видимо, сидел этот другой он, он знал, что он не умрёт, если спасёт этих детей — откуда он знал, что именно дети умрут из-за воды? — эгоистично, он не думал, что это было похоже на выбор. Он ничем не жертвовал, в конце концов. Ладно, может быть, немного жертвенности, но такова жизнь — каждый день приходится делать выбор, который позже окажется стержнем всей чёртовой жизни. — Я не хочу умирать, — доверительно сообщил он другому, как будто тот мог этого не знать. Другой обернулся. Там, в дверном проёме, был Рокэ: в костюме для верховой езды, но без шляпы, он был весь в пыли и выглядел собранным, напряжённым, как натянутая тетива. Широким, слишком твёрдым шагом, он прошёл в комнату и остановился возле кровати, рядом со стулом, пристально смотря на другого — Дикон со смешком подумал, что тот, другой, должно быть, выглядел для Рокэ Повелителем Кошек. Другой пристально смотрел в глаза Рокэ, и его глаза странным зелёным светом освещали лицо Рокэ, делая его похожим на призрака из старых сказок. За окном сверкнуло, как будто молния, но грома он так и не услышал. Он был уверен, что странные тяжёлые тучи двигались к королевскому дворцу. — Он ранен, — сообщил другой Рокэ, отодвигая одеяло. Рокэ перевёл взгляд вниз. Он тоже. Его грудь и верхняя часть живота была перебинтована — слева сверху было немного красного. Было жарко, подумал он, даже слишком. Тепло текло из этой странной области раны во все его конечности, но особенно в его лоб, из-за чего он чувствовал себя нечётким, как будто пьяным, но не весёлым пьяницей, а когда ось мира внезапно наклоняется. Ему это не нравилось — но ничего с этим он сделать не мог. Другой снова положил свою ледяную руку на его горячий лоб. Это было приятно. — Он восстанавливается, — продолжал другой, нежно гладя его. — Это долго, но процесс идёт. — Могу ли я узнать, что же ранило моего оруженосца? — голос у Рокэ тоже был твёрдый, как его шаг, даже чересчур. Он был напряжён, подумал Дикон, но почему? — Знания будущего, — ответил другой. Мысль была вязкая, застрявшая в киселе реальности. — Извините? — Представь, что знание — это камень, — сказал другой, сжав свою свободную руку в кулак. — Представь, что ты несёшь его на своей груди. Каждый год добавляет новый камень, но каждый день мы забываем тысячи мелочей, и груз на груди становится легче. Достаточно, чтобы с ним можно было жить. Другой опустил свою руку. — Представь, что тебе одиннадцать, и знания будущего внезапно падают тебе на голову. Все. Каждая мелочь, каждая деталь, каждая жизнь — одиннадцатилетний ребёнок, который знает всё. Что будет с его грудью, на которую упали все эти камни разом? Рокэ внезапно побелел, как призрак. — Его грудь сломается, — продолжал другой. — Она не сможет выдержать такой вес. — …так вот что?… — Его «болезнь»? — другой перевёл взгляд на Рокэ. — Да. Это оно. Он скинул те камни, которые мог. Если бы он не сделал это, он бы умер в одиннадцать. Он бы не прожил и полгода. — Что насчёт других? — напряжённым голосом спросил Рокэ. — Ты сказал, «которые мог». Остались ещё? — Конечно, — кивнул другой. — И знания возвращаются. Его грудь, метафорически, стала сильнее, так что теперь он может это выдержать. Ты можешь это даже проверить… — Если бы я следовал советам Леворукого из снов, я бы навряд ли был сейчас жив, — резко прервал его Рокэ. — Он знает то, чего не знает никто, — продолжал другой, будто не слыша. — Ты можешь задать ему вопрос, и он ответит, прежде чем сразу забудет. Есть много способов справиться со знанием будущего. Один из них — забыть. Он сказал, что вернётся до Октавианской недели. Если бы ты его спросил, он назвал бы множество причин, почему именно эта дата. Но внутри него всё ещё есть знания, которые иногда руководят его решениями. Рубеж — это его двадцатилетие. — И почему? — тихо спросил Рокэ, присев на край кровати. Дикон нашёл его руку и сжал — она, в отличие от руки другого, была хоть немного тёплая. — Он сказал, что умрёт до двадцати. Это может быть так. Это произойдёт не из-за воспоминаний, но он, который не знает, не может объяснить свою уверенность в собственной смерти как-то иначе, кроме как болезнью, которой у него нет. Он не всегда знает даже здесь, в этом месте. Повисло молчание. Стало темно, и чужие глаза погасли, из-за чего комнату больше не освещал странный, чуждый колдовской зелёный свет. — «Это место» — всего лишь сон, — слабо возразил Рокэ, будто бы пытаясь убедить самого себя. — Это место — где-то между, — другой криво усмехнулся. — В конце концов, сон — это всего лишь маленькая смерть. Мы все покойники, Рокэ Алва. — Вот ещё твари закатные будут меня убеждать в том, что я покойник, — резко бросил он. — Я жив, и пока я жив, Ричард Окделл тоже будет. Другой выпрямился, как будто ему вместо позвоночника вставили стальную балку. — Ты не можешь обещать этого, не можешь клясться, поскольку это вне твоих сил, Рокэ Алва из Кэналлоа, — и как странно это звучало из его уст. — Это рана, которую не вылечить травами или бинтами, молитвами или настойками, она просто есть, как знания в его голове. — Я могу сохранить его жизнь, — возразил Рокэ. — И я это сделаю, кошки тебя раздери. Лицо другого внезапно стало спокойным, как штиль. Он закаменел, начиная с глаз: сначала расслабились веки, потом брови, потом щёки и после уголки губ. На Рокэ смотрело его мёртвая маска на его старом лице. — Раз можешь, значит, делай, — слова упали, будто камни. За окном начинался рассвет. — Борись с великанами, Рокэ Алва. Сохрани жизнь мальчишке, которого ты знаешь всего год. Пусть он выживет, пусть не умрёт от выстрела в спину, и мы посмотрим, как повернётся мир, куда его приведёт будущее. Рокэ исчез, проснувшись, но на одеяло осталась примятость там, где он сидел, а в его руки — остатки тепла чужой ладони. — Ты был к нему жесток, — заметил Дикон. — Он тоже был к тебе жесток, — другой убрал свою ладонь с его лба. — Взял тебя в оруженосцы, а потом бросил в мире. Проявил доброту, а потом проигнорировал. Дал место за своим плечом, но ничего, кроме этого — ни знаний, ни умений, ничего. — Он не обязан был. — Он тебя взял, — тихо возразил другой. — С того дня ты стал его ответственностью. Дикон помолчал. Может, Рокэ действительно был не самым лучшим человеком: взял его в оруженосцы, оставляя его бездельничать на три года, взял его на войну, оставил его с собственными плохими решениями, никак не помогая ему и никак не мешая спотыкаться в темноте, разве что иногда показываясь в лучах собственной охуенности. Он не был добр, каким должен был быть добр эр — он не учил его, действительно, но Дикону навряд ли это было нужно. Он учился сам. Он наблюдал — это тоже было опытом. — Я тоже не был к нему добр. — Ты подросток, Дикон, — другой обратно натянул на него одеяло почти до самого подбородка. — Ему больше тридцати. Кто из вас должен быть ответственен за жизнь другого? Дикон промычал. — Но он мне нравится. Лицо у другого было грустным. — Но это не значит, что он хороший эр, Дикон, — другой отвёл взгляд. — Впрочем, скоро это может изменится.