23. королевские протоколы создаются неведомой мне силой

Летний дворец в Тарнике был меньше в размерах и менее пышным, чем столичный, зато гораздо более зелёным. Парк там был много больше, даже какой-то ручеёк протекал через парк, наполняя парочку искусственных прудов. Её Величество гуляла среди цветущих деревьев — запах сирени ни с чем не перепутать. Они с Алвой подошли и поклонились. — Мы рады видеть своих слуг, — бедная королева была в тяжёлом платье, несмотря на тёплую весну, почти лето. Её дамы, шуршащие поодаль, были одеты полегче. — Герцог Окделл, вы просили о нашей аудиенции. Уф. Как говорится, со скал и в чёрный омут — если уж водку куда и лить, то прямо в суп, коль в горло не получается. — Да, ваше величество. Я прошу разрешения представить к вашему двору мою сестру, герцогиню Айрис Окделл. — Мы будем рады видеть герцогиню Окделл и пришлём приглашение для неё. — Благодарю вас, ваше величество, — поклонился он. — Ваше величество, — теперь уже Алва чуть наклонил голову, — король и Первый маршал со времён Франциска опекают семьи погибших воинов. Я прошу разрешения представить ко двору дочь покойного капитана Лаик, девицу Селину Арамона, и её матушку, почтенную вдову Луизу Арамона. — Это наш долг — призревать слабых, — слабо кивнула королева, — мы не можем оставить без защиты и внимания семью верного слуги. Мы будем рады видеть при дворе девицу Арамона и её матушку и пришлём для них приглашения. — Благодарю ваше величество за неизбывную доброту. — Герцог Алва, герцог Окделл, — чуть нахмурилась её величество, — мы также желаем услышать, спокойно ли теперь в Олларии? До нас доходили вести о беспорядках. — Теперь — да, ваше величество, — спокойно откликнулся Алва. — Виновные примерно наказаны, как участвовавшие в беспорядках, так и те, кто не участвовал лично, но указывал на чужие дома. Всё спокойно, бунт подавлен, дальнейшим занимается тессория и канцелярия. — Герцог Окделл? — глянула на него королева. — Всё так, как сказал герцог Алва, ваше величество. Зачинщик бунта погиб, те же, кто послушал его слова, наказаны. — Мы рады это слышать, — слабо улыбнулась она. — Мы пришлём приглашения в дом герцога Алвы, ныне же отпускаем вас, но будем рады видеть и впредь. Правильно, передать слова покойного Феншо вот так, при всех — при дамах и при Алве, который этого генерала расстрелял, даже если за дело — он не мог. Впрочем, он не сомневался, что нежелательная тайная встреча с королевой у него ещё случится — тогда и можно будет и про чувства Оскара, и про страдания под крылом Алвы — про всё, что кансилльер пожелает услышать через королеву от него. Было даже немного обидно, что всемогущему разуму пришлось подсказать о связи королевы с одним сомнительным товарищем — даже если всемогущий разум был его собственный. — Герцог Окделл, не отвлекайтесь, — окликнул его Алва, — я отправляюсь к его величеству на доклад о беспорядках. Вряд ли это будет долго, но вы, как участник подавления, можете понадобиться его величеству. — Вряд ли я смогу рассказать больше вас, — откликнулся он. — И тем не менее, — пожал плечами Алва, — советую вам подождать меня в приёмной. Если вы не заинтересуете его величество как свидетель начала беспорядков — значит, просто поедем домой. Королю он, слава богу, не понадобился.

***

Как монсеньор и обещал, вчера «приехала» Айрис Окделл — карета проехала мимо дома Арамона, подхватила Селину и Луизу, и приехала сюда. Девочки, вроде, поладили: Айри даже ему похихикала шёпотом, что, кажется, Селина с первого взгляда влюбилась в Ворона — Дикон шёпотом передал, что прекрасно понимает Селину, был бы ей, тоже бы не устоял. А сегодня монсеньор с самого утра куда-то испарился, сообщив только, что искать его, бродя по столице, не надо — не найдётся. Дикон и не собирался, о чём честно сообщил в ответ — в особняк приехали прислужники самого Дьявола, тут именуемего Леворуким, в народе известные, как портные, и Дикон лишний раз порадовался, что не девушка — он с придворным платьем в количестве одной штуки уже заколебался. Как хорошо было дома — там была стандартная форма со стандартным приветствием «Слава КПСС». С тем, что он гулять не пошёл, оказалось очень вовремя — из дворца приехал курьер, привёз два пакета, для монсеньора и для него. Куда там Хуан унёс пакет для монсеньора, он не интересовался, хотя всё равно подозревал, что знает, что в нём, потому что в его был фрейлинский патент на имя герцогини Айрис Окделл. Троекратное «ура!» и всё такое, но к Айрис он, подумав, всё-таки не пошёл. Во-первых, там сейчас Селина, и просто некрасиво будет смотреться «пришёл патент, но только на Айрис», а во-вторых — там, кажется, всё ещё эти… исчадия Ада, в народе Заката, то бишь куаферы. Вдруг они предложат его, страшно подумать, завить на манер Валме? Ему ж не пойдёт!

***

— Братья Ариго заключены в Багерлее, — оглоушил его с порога Штанцлер. — По обвинению в государственной измене. Дикон моргнул. И как на это реагировать-то, блять? Хотя стоп, надо успокоиться. Успокоиться. Патент на Айрис пришёл? Пришёл. Значит, дело было только в братьях.

***

— Окделл остается Окделлом, — пафосно заявил товарищ кансилльер, — это — счастье. И это — беда. Делай так, как тебе подсказывает совесть, но помни, что речь идет о свободе и жизни многих людей, и в первую очередь её величества. Тогда он тем более собирался к Алве идти — он же тут, в этом королевстве, главный решатель всех бед. Вот пусть у него голова болит — у него и так куча проблем из-за этого вездесущего знания, он не собирался ещё и это на себя навешивать. Трудно было страдать альтруизмом, когда вокруг творилась вся эта ебатория — свою бы шкуру спасти и своих, о каких чужих жизнях может идти речь? Тем более, Дикон никогда не считал себя слишком хорошим человеком. Он с сестрой в прошлой жизни оба были хороши в иуденых поцелуях.

***

— Лионель теперь комендант Олларии, — произносит с горечью в голосе Штанцлер, — вместо Килеана. Ну слава те, Господи. Теперь если такой бардак снова случится, стража прятаться точно не будет — Савиньяк же.

***

— А её величество знает, что генерал Феншо-Тримейн её любил? — Я не знаю, эр Август, — признался он, не сильно думая, о чём говорит, будучи мыслями там, на казни Оскара, но никак не здесь. — Я вообще не знаю… Это же последняя воля Оскара… Но я же не могу просто так сказать её величеству…

***

— Самым страшным для Эгмонта было бы узнать, что его сын превратился в подобие Алвы, в непобедимое чудовище без души и сердца, потому что захотел стать на него похожим. Но непобедимым тебе не стать, Дикон, помни! Лучше останься Человеком Чести. Навряд ли это было бы самым страшным для Эгмонта. А вот узнать, что его маленького сына заменила чья-то сумасшедшая чудовищная душа с потусторонней связью с другими мирами — это да. Дикон сам бы испугался подобного сценария, если бы не был непосредственным участником.

***

Из особняка Штанцлера он выбрался чуть живой. Голова болела нещадно, разговор помнился урывками, и половину времени Дикон вообще не был уверен, а что он там товарищу нёс — вроде бы фигурировала королева, её братья, Оскар, как они перешли на Селину? Почему Штанцлер изволил на него кричать? Последнее Дикон помнил чётко, как факт, помнил даже, что что-то крикнул в ответ, что-то про «обязан» и про Талигойу — что-то, чего было достаточно, чтобы Штанцлер отпустил его из своего дома с миром. Энергетический вампир он, что ли? Раньше вроде бы его так не плющило, а теперь в разговорах Штанцлер почему-то как будто высасывал жизненные силы — он и раньше не сильно обращал внимания на их разговоры, лишь осторожно лавируя между слов, однако это было потому, что ему было глубоко плевать на эти разговоры. Никогда раньше он не пытался вспомнить разговор и не мог — ничего, кроме отдельных отрывков. Это казалось неправильным, чуждым, чем-то, о чём даже всемогущая сволочь, его вторая часть, его не предупредила, хотя в последнее время старалась впихнуть в него как можно больше потерянных знаний. Сам Дикон не считал, что был к этому готов — он не был готов к встречи со своим подсознанием в виде его-прошлого, но кто его спрашивал? Кого бы вообще интересовало его мнение в этом вопросе — воля мира давила, призывая его сделать непонятно что, только ей известное, подсознание, раскрывшие причину тяжести и пустоты последних пяти лет, вот ещё Штанцлера ему не хватало для полноты пиздеца, на него свалившегося. События понеслись вперёд с Лаик, и Дикон даже не знал, что о них думать. С одной стороны, он никогда не чувствовал себя таким живым в этом мире, как сейчас. С другой стороны, чем более живым он себя чувствовал, тем сильнее его захватывал привычный для прошлой жизни страх перед будущим — на этот раз парализующий и чужой, страх заползал за шиворот холодными мурашками. Близился Излом, и вместе с ним, как он теперь знал, вероятность смерти — чтобы не хранило Повелителей до грани, оно абсолютно не интересовалось их здоровьем и жизнью в промежутке. Хотя, в промежутке-то он уже бывал. То место, ни сон, ни явь, ни в одном из миров не находилось — и там были многие, хотя бы тот же Алва, если считать его собственное подсознание частью него самого, а не чем-то другим, решившим отправиться в самостоятельную прогулку. В других мирах ему тоже довелось побывать — когда вернулись знания, хотя бы некоторые, вернулись и воспоминания о тех странных событиях, которые Дикон предпочитал считать сном, по крайней мере, через секунду или две после того, как он «просыпался». Кто бы не был тот тёмно-русый Ричард, герцог Окделл, он не был им — в Сагранне не было ни одного событиях, которые бы включало Коннера, искавшего его в степи — хотя бы потому, что сам Дикон в степь никогда не сбегал. А этот Ричард сбегал. И встретил там на свою беду того, кто, по воле собственной всемогущности и вседозволенности рассказал, как он умрёт. От пули в спину, какая собачья смерть, да ещё и от рук Альдо Ракана — причём, стоя на эшафоте. Сам Дикон не хотел бы знать, как умрёт — да и навряд ли узнал бы. Насколько ему было известно, вездесущий разум не знал, что будет после Излома. Вот кого было бы жаль в этой ситуации, так это того, как оказался в начале Круга со всеми знаниями до самого конца этого Круга — вот это бы сознание точно не смогло бы выдержать. А так его немного потрепало, не более. Пятилетний период тяжёлой суицидальной депрессии не в счёт. А с учётом смертельной альтернативы, когда бы его бедный мозг размазало тонким слоем по ближайшим десятилетиям, — так вообще.

***

Дни сливались в искристо-зелёную ленту, весна в Олларии набирала силу, Айрис и Селина хихикали вдвоём, Луиза Арамона присматривала за ними. Где-то через неделю после «приезда» Айрис они перебрались в снятый для них дом, и он каждый день старался туда сходить или съездить. Герард тренировался с одним из кэналлийцев, а монсеньор наконец решил основательно взяться за его бедовое фехтование — Дикон подозревал, что ему просто нравится маленьких обижать, но, как человек подневольный, с таким произволом спорить не мог — да и не очень-то хотел, если быть честным. Через три недели после памятной поездки к Штанцлеру монсеньор ему сообщил: — Ну что ж, Ричард, пора. Завтра едем представлять вашу сестру и девицу Арамона с её матушкой ко двору. Платья готовы и для них, и для вас. — Спасибо, монсеньор, я понял. Готовы были не только платья — монсеньор и на драгоценности не поскупился. Айри ему хвасталась и платьями, и украшениями, а Селина крутилась перед Герардом. У них у обоих не было отцов — только братья, и он честно восхищался сестрой и вежливо кивал Селине, а Герард — наоборот. Новое придворное платье было богаче и ярче старого, но не сильно — сам он, примерив оба, успел смириться с тем, что за последний год успел вырасти, а одежда, вообще-то, не обязана нигде давить и натирать. Чудо, не иначе.

***

На следующий день они выехали во дворец. Они с монсеньором выехали достаточно рано, сопровождая пока ещё пустую карету к снятому дому. Селина и Айрис, конечно, знали, что сегодня они ехали на представление ко двору, и знали, к какому примерно времени, но когда волнуешься — всё валится из рук, то шпилька подготовленная куда-то завалится, то переволновавшейся Айри придётся заново волосы укладывать. Надо полагать, монсеньор ожидал чего-то такого, потому что в итоге всё равно приехали к нужному времени. Алва ехал молча, Моро (на которого он пару раз покосился, памятуя урок Эмиля) был спокоен, Дикон же тоже молчал, старательно считая вдохи-выдохи и занимаясь самовнушением на тему «я герцог Окделл, никто не посмеет пойти одновременно против воли королевы, Рокэ Алвы и неписаных правил приличия». Как трудно порой было быть живым, особенно слишком живым! Карету с гербами Кэналлийского Ворона и в сопровождении самого Ворона на въезде на придворцовую территорию проводили безумно заинтересованными взглядами, но не решились даже проследовать следом. Хорошо, когда ты герцог в фаворе! Или когда ты при этом самом герцоге. Карета остановилась у ступеней. Он подал руку Айрис, помогая ей вылезти из кареты, и ободряюще улыбнулся. Он мог сам трястись сколько угодно (и сколько угодно жаловаться, что маниакальная фаза ему только мешает жить), но Айри здесь ещё страшнее, и старший брат должен быть ей поддержкой. Монсеньор помог Селине и Луизе — их представляет он. Все вместе они прошли во дворец — хорошо, что Алва его знает лучше иных здесь живущих. Лестница, коридоры, повороты, двери. Те самые, с леопардовыми лапами и гвардейцами с алыми лентами через плечо. За дверями их встретила худая дама в пронзительно-алом платье ужасно неудачного покроя — в таком декольте нужно иметь что показывать, лучше бы сия дама попыталась подчеркнуть изящество фигуры. Дама оказалась баронессой Заль (внешне — ничего общего с Северином) и сообщила, что она немедленно проводит их к её величеству. Двери, та самая комната, те самые портьеры, белые с алым. Стайка придворных дам. Её величество — у окна, в чёрно-белом платье, опять высокая причёска, перевитая жемчугом. Монсеньор и он склонили головы, Луиза, Айри и Селина присели в низких реверансах. Королева обернулась. — Мы рады видеть герцога Алву и герцога Окделла… и своих новых слуг. Встаньте, друзья мои. Они выпрямились. Алва ещё вчера предупредил: вопреки привычному ему ходу событий, первым должен буду на этот раз говорить он, так как Айрис всё-таки герцогиня и ко двору представляется по праву рождения, а вот Луиза и Селина — исключительно по протекции Первого маршала. — Ваше величество, представляю вам мою сестру, герцогиню Айрис Окделл, — он волновался, но уже не очень сильно. В конце концов, королева ему этот патент обещала… — Я счастлива видеть сестру нашего верного слуги, — опустила ресницы её величество. — Подойди ко мне, дитя моё. Айрис приблизилась. Даже после особняка Алва она ещё слегка робела. Она была выше королевы чуть ли не на голову… да, соперничать с её величеством в красоте и изяществе проблематично. Но Айрис навряд ли собиралась. — Айрис Окделл, — бледно улыбнулась королева, — нравится ли тебе Оллария? — Да, ваше величество, — Айрис говорила вежливо-равнодушно, — это очень красивый город. До представления Айрис не могла по Олларии гулять просто так. Столицу она, можно сказать, и не видела вообще. — И очень большой, — тихо откликнулась королева. — Надеюсь, тебе здесь не будет одиноко. — У меня есть брат, ваше величество, — Айри чуть дёрнулась, но спохватилась и не обернулась. И хорошо — при разговоре с королевой отворачиваться было недопустимо. — Разумеется, юный Ричард всегда сможет навестить тебя, — королева благосклонно улыбнулась в его сторону. — Скажи, ты играешь на арфе? — Нет, — смутилась Айри, — меня учили только на лютне… — Лютня, — пропела королева, — верный друг менестрелей. Лютня — это душа Талига. Поющая, страдающая, любящая душа. Я так давно не слушала лютню… Садись, дитя моё. Айрис послушно опустилась на пуф у ног её величества. Королева перевела взгляд на Алву. — Ваше величество, — Первый маршал умел мурлыкать ничуть не хуже своей королевы, — представляю вам сударыню Луизу Арамона и Селину Арамона, вдову и дочь покойного капитана Лаик. — Мы счастливы познакомиться с членами семьи верного слуги Талига, — королева нежно улыбнулась, а он с неожиданной тоской понял, что вот Селина с её внешностью смотрится как раз соперницей королевы. Ох. — Подойди к нам, Селина Арамона. Селина сделала реверанс, королева снова улыбнулась. — Госпожа Арамона, милая Селина, — пропела её величество, — садитесь, мы не любим, когда перед нами стоят. Сама королева опустилась в большое кресло, рядом с которым уже сидела Айри. Луиза уселась рядом с баронессой Заль, Селина — рядом с ряженькой девицей в платье кошмарного цвета и сочетания. — Селина, мы надеемся на твою службу, — королева вновь мягко-грустно улыбнулась. — Я счастлива, ваше величество, — Селина, видимо, просто не думает о таких вещах. Луна Лавгуд — просто без мозгошмыгов, не иначе. — Мы верим тебе. И позволяем тебе носить наши цвета, — приняла решение королева. Ох. А у Селины все заказанные платья в бело-голубой гамме… Да и красный цвет подходит тем блондинкам, у кого характер соответствует этому цвету. И оттенок приличный подобрать сложно… — Ваше величество… — Селина смутилась и потупилась. Ладно, для того, чтобы думать о таких вещах, у неё есть матушка. — Госпожа Арамона, — перевела взгляд на третью свою гостью её величество, — вы ведь недавно потеряли супруга? — Ваше величество, я всё ещё оплакиваю свою потерю, — скорбно ответила Луиза. — Да, я вижу, вы носите траур… В наше время слишком многие теряют близких. Слишком… Но не все столь счастливы, что могут оплакать свою потерю. Господи, да о чём она вообще? — Создатель прочитает в наших сердцах, — благочестиво ответила Луиза. — Герцог Алва, — перевела взгляд уже на них королева, — мы благодарны вам и всегда будем рады вас видеть. Герцог Окделл, мы благодарны вам и всегда будем рады вас видеть, вы всегда сможете навестить свою сестру. — Благодарю вас, ваше величество, за внимание к моей сестре, — заканчиваем разговор в том же порядке, в котором начинали. — Благодарю вас, ваше величество, за внимание к семье верного слуги Талига, — и на этом они удалились.

***

[Неожиданный омакэ]

[«Близнецы Окделл»]

Несмотря на то, что половину времени Рокэ не мог отличить Ричарда Окделла от Артура Окделла — Рокэ не был уверен, что сама Мирабелла вообще помнит, кто из двоих мальчиков вообще изначально был Ричардом, а кто Артуром, особенно с учётом того, как часто и с какой страстью эти двое обменивались именами и играли друг друга — Рокэ было прекрасно известно, что к Артуру, в отличие от Ричарда, судьба относилась не сильно бережно. Кто бы не вышел в тот злопамятный день на площади — а Рокэ не был уверен, что это был именно Ричард, которого он назвал, вот настолько всё было запутанно — в какой-то момент Рокэ просто стал считать, что у него два оруженосца. Общественность в обратном тоже было не убедить — Ричард и Артур не отличались ничем, кроме характера (который вообще не имел значения, когда мальчишки так талантливо подделывали друг друга), и, по их же собственным словам, длинной члена (и то, Рокэ считал, что пацанята таким образом просто издеваются). Собственно, когда он на день рождения королевы притащил двоих юношей сразу, обоих в колетах оруженосца, на все вопросы он предложил отличить одного мальчишку от другого — с учётом того, что любимой забавой у тех было в случайном порядке называться именем близнеца, своим именем и каким-нибудь выдуманным, никто ему про двух оруженосцев после этого и слова не сказал. Знал бы он, что весёлые деньки тогда ещё только начинались. Одинаковость мальчишек, конечно, не всем казалась приятной шуткой судьбы — тому же Штанцлеру подобное явно было занозой в месте, где спина теряет своё благородное название. Несмотря на то, что на разговор этот господин вызывал только Ричарда Окделла — скорее всего, только из-за факта его официальной оруженосности — мальчишки точно ходили к нему поочерёдно. Подловить их на этом было невозможно — Рокэ знал, что юноши докладывают друг другу о каждом чихе, который произошёл в их присутствии, из-за чего понять, Ричард или Артур перед вами, становилось ещё более сложно. Вполне могло оказаться так, что вчера вы беседовали с одним юношей, а сегодня с другим — и, поскольку один другому пересказал содержание вашей беседы со всеми подробностями и незначительными деталями (вплоть до того, на какой из тем у вас внезапно зачесался лоб), вы навряд ли поймёте, что встретили обоих близнецов Окделл за столь короткий срок. Однако Рокэ, кошки раздери, был Рокэ, и не собирался ехать на войну, не взяв с собой обоих юношей — благородный предлог найтись может всегда, а Рокэ уже успел начать думать, что стал отличать юношей — или хотя бы замечать, в чём отличаются их привычки. Незначительные бессознательные детали, на которые редко обращают внимание, но которые всё же возможно заметить — и наконец, в закатном пламени с презрительном нахальном упоении похвастаться Эгмонту, что различать его мальчишек всё же возможно. В основном это стало возможно, поскольку на войне стало абсолютно ясно, что судьба Артура не бережёт. И если смешливые боги по каким-то странным причинам хранили Ричарда Окделла от всего и немного сверху, то Артур был цел и жив в основном против их воли. Там, где Ричард даже в самом страшном сражении отделается грязью на сапогах, Артуру будет невероятной удачей сохранить голову прикреплённой к телу — что уж говорить о целости кожи. В какой-то момент Рокэ даже думал, что может отличать мальчишек по шрамам, если не удастся выяснить различия в поведении — хотя и они, разумеется, были. Артур и Ричард много перенимали друг у друга, вполне возможно, что многочисленные мелкие привычки раньше принадлежали кому-то одному из близнецов, а не обоим сразу, — но в какой-то момент просто стали частью их обоих. Мальчишки также отличались на каком-то другом, фундаментаьном уровне. Рокэ даже не ожидал, что Артур будет суицидален — ничем другим его порывы кидаться в проблему с головой объяснить было нельзя. Да, Ричард старался следить, чтобы брат нигде не убился, но стараниями одного Ричарда это было невероятно сложно: при штурме Артур чуть не свалился с края стены в ночную тьму (где бы и встретил свой печальный конец, если бы отстал от группы, как брат, поскольку некому было бы его ловить), в кавалерийской атаке Артуру полоснули по боку (из-за чего мальчишка чуть не истёк кровью, потому что не считал ранение слишком серьёзным), а при другом сражении (в котором Ричард сбил таки то несчастное знамя) на Артуре вообще каким-то образом загорелась одежда. В столице череда неудач Артура Окделла не закончилась, совсем даже наоборот: стрелявшему всё же улыбается сударыня Удача, у которой явно зуб на Артура Окделла, поскольку выстрел попадает ему в плечо. Слава Леворукому, в левое, поскольку после такого рука мальчишки становится немного бесполезна — Артур это, конечно, скрывает просто мастерски, но Рокэ прекрасно известно, что она болит, причём, постоянно, и что ему трудно поднимать вещи с её помощью. Что ж. По крайней мере, рука не мешает ему жить и Ричард прекрасно копирует повадки Артура в этом, так что по этой травме мальчишек отличить невозможно. Разумеется, если мальчишек раздеть, полотно травм на теле Артура явно выдаст, кто есть кто, но если не знать о нелюбви Судьбы к Артуру, шрамы на теле одного тоже не помогут различать этих двоих. Рокэ до сих пор пытался смириться с тем, что, из них двоих, именно Артур был тем, у кого было больше здравомыслия, чем у половины дворян. Взрослые люди и подросток — вот Ричард, даже несмотря на поразительную актёрскую игру, своим поведением всё же больше походил на юношу, чем на старца в теле такового. Мудрость Артура была полезна для их дуэта — Артур, несмотря на все свои порывы, всё же был осторожен, когда дело касалось брата — и Рокэ милостиво не мешал ни их планам, ни их издевательствам над окружающими, лишь тренируя мальчишек в фехтовании и стрельбе (Артур был чудо как хорош с пистолетами, но со шпагой обращался даже хуже собственного брата, что порой просто поражало). И вот. Вот каким образом всё к этому пришло. Возможно, он привык думать, что, если считать все те разы, когда Артур не умер, он вообще не умеет это делать — что чуть не стоило Артуру жизни, мальчишка чуть не умер у него на руках. И на этот раз это было слишком серьёзно, чтобы просто отмахнуться, как Артур любил это делать. Штанцлер. Кошки его раздери, Штанцлер, который мало то, что дал юноше кольцо с ядом, так ещё и сам отравил его с помощью того же самого кольца. И если сегодня вечером Рокэ вызывает двух самоубийственных идиотов на дуэль, то сегодня ночью уже старается предотвратить попадание Артура в Рассвет — что сложнее, чем если бы он сразу понял, что с Артуром что-то не так. Судьба действительно не любила этого юношу. Как и Удача. Хотя, с какой стороны посмотреть, если бы у него вообще не было ни капли удачи, он бы не выкарабкался и из половины своих передряг.