24. не простил и не прощён

Он огляделся. Буланая лошадь, на которой он сидел — её зовут Эфиальт, подсказал ему разум. Что за хрень опять, подумал Дикон. — недовольно встряхнулась, как собака. Он ласково погладил её по шее, испытывая прилив невыносимой нежности к этому созданию, и она опять тряхнула головой, на этот раз, кажется, куда более благосклонней. По ночному небу лениво ползло несколько пышных облаков, холодные красивые незнакомые звёзды равнодушно смотрели сверху вниз, тёплый ветер трепал его волосы и гриву Эфиальт, — он был не один. Рядом с ним на незнакомой гнедой лошади был знакомый юноша, Ричард Окделл, который был старше, чем он помнил. Тот хмурился и по очерди рассматривал других присутвующих, задерживая свой взгляд на нём — Дикон даже понимал, почему. В конце концов, Дикон был тем, кто предсказал смерть этому Ричарду Окделлу. Рядом с ним, но немного дальше от него, был ещё один человек — мужчина был намного старше, волосы у него были седые, как у самого Дикона, а обеспокоенное лицо пронзила сетка морщин. Его белая лошадь нервно перебирала ногами, явно учуяв беспокойство своего всадника, и мужчина поглаживал её по шее, пытаясь успокоить. Он был знаком, но одновременно и нет — он был похож на Ричарда Горика, которого знал Дикон, но настолько, насколько сам Дикон был похож на Ричарда Окделла. Неровный ромб, который они невольно образовали, завершал до боли знакомый ему всадник на, однако, незнакомой, невероятно красивой, практически кремовой масти лошади, — Ричард Горик, которого он знал, приподнялся в седле, всматриваясь куда-то вдаль, в туманную долину впереди них, за обрывом. — Ну, теперь я понимаю, что именно ты — причина той странной традиции с белыми лошадми, — сказал он ему, нарушая странную тишину, которая образовалась между ними. Горик, которого он знал, сел обратно в седло и повернулся, и теперь стала видна знакомая усмешка на его лице. — Королевские протоколы создаются неведомой мне силой, — улыбнулся он ему, прежде чем повернуться к двум другим всадникам. — Добрый вечер, господа. Прекрасная ночь. — Добрый, — коротко отозвался другой Горик. Другой Окделл лишь кивнул. — Думаю, нам надо двигаться, — он обернулся на долину, прежде чем вернуть свой взгляд и тронуть свою лошадь. — Туман исчезнет ненадолго, а полночь скоро пройдёт. — Ты обещал рассказать мне, — заметил он, однако двинувшись за ним. Двое других последовали его примеру. — Я так и сделал, — Эфиальт поровнялась с лошадью Горика, тот повернулся, и Дикон встретил чужие, знакомые глаза. — Но сначала нам нужно найти своих Воронов. — Воронов? Эр Рокэ? — откликнулся второй Окделл, и Дикон повернулся к нему. — Что с ним? — Это, парень, мы и собираемся выяснить, — чужая лошадь перешла на рысь, и остальные последовали её примеру. — Я без понятия, что с Рамиро. Знаю только, что он жив, но это мало успокаивает. — Хм, — Дикон перевёл взгляд на заговоривщего Горика. — Я думаю, нам всем нужно представиться, хотя я начинаю кое-что понимать. Ричард, граф Горик, Первый маршал Талига, к вашим услугам. Он слегка наклонил голову в намёке на поклон. Его Горик залихватски усмехнулся и сдвинул свою шляпу набок: — Ричард, граф Горик, Первый маршал Талига. Рад с вами познакомиться. Второй Горик поднял одну бровь, впрочем, не выглядя слишком уж удивлённым ответом. — Ричард, герцог Окделл, — подхватил он. — Оруженосец Первого маршала Талига. — Ричард, герцог Окделл… — не слишком уверенно ответил второй. — Оруженосец Первого маршала Талига. — а потом он внезапно повернулся к нему. — Я тебя знаю. Теперь настала его очеред поднять одну бровь. — Я думаю, мы встречались, — наконец ответил он. Потом указал на своего Горика. — Тоже самое я могу сказать про него. Его Горик фыркнул. — Я затаил бы обиду, если бы ты меня забыл. — По идее, я должен был затаить обиду. Ты обещал мне всё рассказать. — Я так и сделал, — снова откликнулся тот. — К чему такая секретность? — спросил второй Горик, тревожно нахмурившись. Молочный туман отступал под копытами их лошадей, открывая дорогу, но только её. За пределами дороги не было видно ничего, будто бы они въехали в плотное облако ваты, и Дикон чувствовал беспокойство, наблюдая, как за их спинами сужается путь, по которому они только что прошли. Звёзды на небе меняли свой рисунок, но вскоре стало так облачно и темно, что кусочки неба стали слишком маленькими, чтобы сказать наверняка. Становилось холодно, и его дыхание вырывалось плотным облачком пара. Впрочем, он всё ещё мог видеть, несмотря на темноту — однако это мало успокаивало. — Если бы я мог сказать, — горько усмехнулся его Горик. — Я бы не играл во все эти игры. Не я придумал эти правила, и я их ненавижу. Их окутало тревожное молчанье. Трое из четверых знали друг друга — и что-то ему подсказывало, что второй Горик знает другого Окделла — и лишь один из них до конца понимал, что происходит, при этом не имея возможности рассказать другим, несмотря на своё желание это сделать. Над их головами было что-то более могущественное, что никто из них не мог понять, и это было тревожно — в первый раз в жизни он чувствовал, будто чего-то не хватает. Понимание было близко, но эфемерно, как туман, и он не мог его схватить. Внезапно Эфиальт, которая успела вырваться на полкорпуса вперёд всех остальных, резко встала на дабы, недовольно заржав — ему с трудом удалось удержаться в седле, схватившись за поводья. Он всё ещё не был хорошим всадником. Он услышал такое же недовольное ржание других лошадей, вынужденных резко остановиться, но заметил что ни одна не затормозила так резко, ни одна не встала на дыбы, как его — Эфиальт опустилась, недовольно фыркая, и он наконец смог понять, что стало причиной такой остановки. Перед ним был человек, поднявший руки, чтобы защитить себя от копыт лошади — он его узнал. Это был монсеньор. Но он не был ему знаком. — Эр Рокэ? — к нему подъехал второй Окделл, обеспокоенно обратившийся к другому Алве. Другой Алва опустил руки. Стали видны его взъерошенные, грязные волосы, изнемождённое лицо и, странее всего остального, слепые, невидящие глаза. Дикон замер в седле, не в силах пошевелиться — другой, незнакомый Алва, смотрел сквозь него, и у него было лицо его монсеньора, глаза его монсеньора, даже если и слепые, но он был незнакомый, чужой, он так очевидно не был его монсеньором, что становилось страшно — будто бы Дикон смотрел на неловкого доппельгангера, который не смог нормально изобразить того, кем притворялся. — Ричард? — спросил этот чужой Алва, слепо протянув руки в направлении голоса. Другой Окделл поймал его руку, и чужой Алва немного неловко, но всё ещё умело смог забраться на его лошадь за спину другого Окделла. — Признаться, я удивлён, встретив вас здесь, юноша. — Что ж, вот и первый Ворон, — его Горик слегка улыбнулся. — Удача. Осталось ещё трое, и можно возвращаться. — И я могу узнать, кто вы? — Это не важно… — Представься, — прервал его Дикон. Свой голос он не узнал. — Прекрати это и представься ему. Его Горик перевёл на него очень странный взгляд, лицо его на секунду выразило непонятную ему эмоцию — ему было плевать. Он во все глаза смотрел на чужого Алву, едва сумев понять, что чувствует он сам. — Очень хорошо, — через мгновение сказал он. — Ричард Горик, к вашим услугам, сударь. Чужой Алва поднял бровь. — Неужели? Весьма интересно. — Я уверен, так и есть. — кивнул его Горик. — Тот юноша, который так настаивает на знакомстве, Ричард Окделл. Ещё один наш компаньон — Ричард Горик… — Доброй ночи, сударь, — откликнулся представленный. — …своего оруженосца вы, несомненно, знаете. — Весьма занятная компания. — Я тоже так думаю, — Дикон тронул свою лошадь, снова вырвавшись вперёд, пока его Горик продолжао говорить. — Но у нас есть дело, которое надо выполнить до рассвета, так что лучше поторопиться. — Они все будут слепыми? — бросил Дикон через плечо, не оборачиваясь. Его Горик выдохнул. — Если бы я знал. — Ты многое знаешь. — Но не всё, — заметил его Горик, догоняя его. — И тебе это известно. Он помолчал мгновение. — Да, — в конце концов сказал он. — Прости. — Мы все волнуемся за них, юноша, — ответил ему второй Горик. — Это не повод для самосаботажа. — Я знаю, — Дикон резко выдохнул, перевёл взгляд на небо. Небо равнодушно смотрело на него сверху вниз остатками звёзд. — Я просто… удивлён. — И чем же вы удивлены, юноша? — Дикон вздрогнул от знакомого, но чужого голоса. Он помолчал пару секунд. — Вами, — наконец предельно честно ответил он. — Я удивлён вами, монсеньор. Вы похожи на него, но вы не он. Вот чем я удивлён. — Ты не похож на Ричарда, и я не похож на графа Горика, — заметил его Горик. — Странно было бы ожидать одинаковости от Воронов, парень. Дикон не стал на это отвечать. Он знал. Он знал, что не следовало этого ожидать, но всё ещё было до глубины души поражён знакомым лицом на чужом человеке. Это выглядело, как нападение — разве что на самом деле ничего не случилось. Чужой Алва имел право носить своё лицо и не быть похожим на его Алву — Дикон не имел права чувствовать себя ужасно из-за существования этого человека. Кто-то схватил поводья лошади его Горика. Лошадь взбрыкнула, а сам её наездник грязно выругался — юноша, державший поводья, смотрел сердито, выглядя мокрым и злым птенцом, и лошадь раздражённо фыркнула. — Кошки, Горик, — практически прошипел юноша. Лицо его Горика закаменело. — И тебе добрый вечер, Рамиро Алва, — юноша ошеломлённо отпустил поводья, резко шарахнувшись назад. — Если, конечно, я прав насчёт твоего имени. Юноша дико заозирался, прежде чем смог заметить второго Горика — тот успел подъехать на своей лошади, и понадобилась секунда, не больше, прежде чем юноша взлетел на лошадь позади второго Горика, крепко вцепившись в него. Второй Горик ничего не сказал, лишь бросил взгляд на его, который, также молча, тронул свою лошадь — и они двинулись дальше. Дикон вырвался вперёд и поравнялся с его Гориком, позволив другим двум всадникам с пассажирами остаться позади — Рамиро тихо переговаривался со своим Гориком, но Дикон не слышал, о чём. — Теперь понимаешь? — спросил он. Его Горик повернулся к нему. Его лицо оставалось бесстрастным, ничего не выдавало его состояния, но Дикон слишком хорошо знал человека, которым он раньше был — и, кажется, за последнии пятьдесять лет, которые они не виделись, ничего не изменилось. — Злорадствовать нехоршо, — тихо ответили ему. — Могу себе позволить, ведь ты продолжаешь ничего мне не рассказывать. Его Горик выдохнул. — Я пытался, Дикон. Чёрт возьми, я пытался. Знаешь, чем всё это кончилось? Он нахмурился. — Чем? — Ты всё увидел, — сказали ему. — И выбрал всё забыть. Осознание сбило его с ног, как поезд. — Так это был ты. — Что? — Это твоя вина. — О чём ты, братишка? — О чём я? — Крикнул он ему в лицо. Ярость была такая яркая, что казалось, сожжёт его, но он чувствовал себя оправданным. Он чувствовал, что у него было право так злиться. И он ненавидел, что тот вообще не понимал, о чём он говорит. — О чём я, блять!? — он ткнул его пальцем в грудь. — Ты — причина, почему я не доживу до двадцати! Его крик встретила ошеломлённая тишина. Он тяжело дышал, пытаясь справиться со своей злостью, на языке разлился горький привкус обиды и отчаяния. — Дикон… — Мне было одиннадцать, ты, грёбаный ублюдок! — глаза застила кровавая пелена. — Мне было одиннадцать, а ты проклял меня знанием! Мне было одиннадцать, и Эгмонт Окделл был ещё жив, ещё ходил по земле, а я уже видел его в могиле, его кольцо на своём пальце, его титул на своём имени, а себя — на плахе! Проклятие знания. Проклятие знания погубило его, и в этом был виновен когда-то самый близкий ему человек. — И ты говоришь мне, что я выбрал забыть!? Я бы не прожил и года, если бы не забыл! Он ненавидел, что вина на лице этого ублюдка мгновенно окунула его в озеро сожалений. Он ненавидел, как легко ему было его любить, как легко он помещал этого ублюдка в своё сердце и как плотно он там обосновывался каждый раз — всё было проще раньше. Раньше они могли моментально поговорить, если что-то шло не так в их отношениях — теперь их разделяли сны, миры и 400 лет между ними. — Я не знал, что тебе было одиннадцать, — сказал его Горик в тишине. — Это я понял. — Я был идиотом. — он наклонил голову. — Приношу свои извинения. — Принимаю, — выдохнул он. — Кажется, эти правила всё же были созданы не просто так. Он поджал губы, прежде чем повернуться. — Герцог Окделл, — юноша пристально смотрел на него. — Приношу свои извинения. Я начал наше знакомство, рассказав вам о вашей смерти. В своё оправдание могу сказать, что мной двигало желание предупредить вас, а не вывалить на вас все возможные знания будущего. Юноша моргнул, на лице отразилась неуверенность, быстро ставшая решимостью. — Ваше предупреждение помогло. — сказал он. — Я принимаю ваши извинения. — Тоже самое могу сказать о третьем вашем появлении, — откликнулся Алва этого Ричарда. — Хотя теперь, после всего, что я тут услышал, я не уверен, что вы помните эту встречу. Дикон попытался вспомнить, но он знал, что прямо сейчас он не сможет — его память спала с другими по его воле, и ему никогда не было так горько от этого, как сейчас. — Я… не уверен, о чём вы, — наконец сказал он. — Знания приходят ко мне только в местах, похожих на это, и то, не все. Я бы… я бы хотел знать, о чём вы, чтобы ответить вам что-то по этому поводу. Чужие слепые глаза скользнули по его лицу. — Могу уверить вас, что ваш визит был полезным, хоть и неожиданным. — Я надеюсь на это. Снова повисла тишина, на этот раз задумчивая. Туман немного отступил, открывая траву голубого цвета по краям дороги. Едва родившийся тонкий месяц высоко в небе отливал золотым, как монетка, и окружавшие его звёзды казались далёкими даже для этого кусочка светила на небе, будто бы были равнодушными даже к нему, а не только к людям в тумане внизу. Он чувствовал кислоту на языке. Мало того, что его шанс второй жизни был таким — испорченным его памятью о предыдущей жизни, испорченным его тягой к смерти, испорченным его тоской о невозможном возвращении назад — его сестра, тот, кто был его сестрой, из самых лучших побуждений испортил его разум, доведя его и так хлипкое сознание до перегрузки. Из благих побуждений. Он не знал, делало ли это всё только хуже. Теперь у него было объяснение, почему он так быстро выучил язык. Теперь у него было объяснение, почему Эгмонт Окделл его пугал. Теперь он знал, почему родовое кольцо в первый год казалось ядовитой змеёй на пальце, которую он едва мог выносить. Но от этого не было легче. Извинение и знание намерений другого немного успокоили его. Но обида всё ещё обжигала его внутренности. — Мы знакомы двадцать пять, Господи, лет, — сказал он, ни к кому, особенно, не обращаясь. — И после всех этих лет я не могу поверить, что ты такой мудак. — Я приму это, как комплимент, — откликнулся его Горик. — Мне понадобилось гораздо меньше времени, чтобы это понять, — из тумана появилась фигура, и они снова были вынуждены остановиться. Этот Рамиро Алва не был похож на того, которого они уже встретили — во-первых, потому, что он был мужчиной в возрасте, а не юношей. Его лицо было спокойным, хотя в уголках губ играла скрытая усмешка, и Дикон резко выдохнул — конечно, именно такие люди понравились бы его Горику. — Рамиро, — сказал он, и теплота в его голосе не была чем-то удивительным. — Рад тебя видеть. — Привет, мудак, — отозвался взрослый Рамиро, легко вскакивая на лошадь за спину к его Горику. — Доброй ночи всем присутствующим. А затем поразительно синий, но всё такой же незнакомый взгляд остановился на нём. — Ты не выглядишь так, будто можешь знать его двадцать пять лет, парень. Дикон фыркнул, а потом тронул Эфиальт. — Время здесь течёт странно, — усмехнулся он, почувствовав себя сначала невероятно молодым, а затем чертовски старым. Голос скакнул от старческого к детскому, и он мог признаться себе, что наслаждался тем, как расширились глаза Рамиро. Он редко использовал этот трюк, подсказало сознание. Зря, подумал он, это было весело. — Ведь для смерти нет времени, Рамиро Алва-младший. — Прекрати запугивать моего Ворона, Окделл, — резко оборвал его его Горик. Он рассмеялся ухающим, как у совы, смехом, позволив себе эту последнюю шалость, прежде чем снова стать шестнадцатилетним. — Не знаю, а почему твой Ворон грубит мёртвым? — Забери это. Он неловко отшатнулся, приходя в себя. — Извини, — он как-то отчаянно встряхнул свои волосы. — Не люблю это место. Не люблю быть здесь. Не люблю не знать, что происходит. — Я знаю, Дикон, — тихо сказал его Горик, прежде чем они снова двинулись. — Мне жаль. Он фыркнул, признав себе, что звук вышел немного влажным, отвернулся, чтобы не видеть чужого виноватого лица. Его плечи опустились в поражении — он чувствовал себя маленьким, как пылинка на ладони Вселенной, и беспомощным, вынужденным двигаться в лабиринте в полной темноте, не зная, будут ли впереди ловушки, стены или выход. Он обернулся — чужие глаза были серо-синими и такими знакомыми, что хотелось плакать. Ему хотелось знать. Ему хотелось спросить, что они будут делать дальше, когда они найдут его Алву. Ему хотелось знать больше, чем он уже знал. Он спросил: — Как ты назвал свою лошадь? Это был ужасный способ сменить тему. Его Горик удивлённо приподнял бровь, его Рамиро фыркнул куда-то ему в плечо и ответил вместо него. — Тень, — ответил он, хихикая. — Он думает, что он очень остроумный, кстати. Боже. — Это очень на тебя похоже, — непрошенная улыбка растянула его губы. — Только вот не надо издеваться, я знаю, что ты сам не лучше. Как ты назвал свою милашку? Хм? Кошмаром? — К твоему сведению, её зовут Эфиальт. Его Горик моргнул, прежде чем расхохотаться, громко и заразительно. Он откинулся назад, и его Рамиро был вынужден схватиться за него сильнее, выглядя таким же растерянным, как и все остальные. Дикон шуточно отдал ему честь. — Ты, умник, назвал её Повелителем Кошмаров! — Его Горик с трудом подавил свой смех, продолжая, впрочем, безумно хихикать. — И ты смеёшься над тем, как я даю имена, после этого! — Повелитель Кошмаров? — недоуменно спросил другой Окделл. — Свирепая малышка откусила пальцы своему обидчику, — он потянулся погладить её по шее, и она фыркнула, будто поняла, что речь идёт о ней. — Я не мог не влюбиться. Улыбка его Горика была чертовски сентиментальной: — Тебя всегда привлекали опасные штучки. — Тебя всегда привлекали невыносимые засранцы, — с улыбкой парировал он, прежде чем повернуться к другому Ричарду. — Что насчёт тебя? Как зовут твою лошадь? На лице юноши разлился румянец, и его слепой Алва, удобно пристроившийся на чужом плече, слегка улыбнулся, невольно хмыкнув. — Красавица, — наконец тихо откликнулся он, прежде чем повернуться к их молчаливому спутнику. — А ваша? Другой Горик улыбнулся короткой, скупой, но всё же весьма доброй улыбкой. — Боюсь, я не был сильно творческим при выборе имени, — признался он, ласково потрепав свою лошадь. — Его зовут Бьянко. Другой Ричард отрывисто кивнул, всё ещё явно смущённый. Разговор продолжился, но он был ни о чём — хотя Дикон был тем, кто начал эту непринуждённую беседу, он едва мог обращать внимание на то, о чём говорят. Внезапно его затопило беспокойство — раньше, будучи всего лишь словом, сухим фактом о его состоянии, теперь беспокойство соседствовало с тревогой, и он не мог заставить себя сосредоточиться. Его Ворон, его Алва, его Рокэ был где-то там, в тумане, и рассвет уже приближался — как он не заметил движение золотого месяца по этому небу, как он не заметил, что облака исчезли? — и он был один там, и Дикон ещё его не нашёл. Другие нашли своих так легко, практически случайно, а он продолжал вглядываться в туман, надеясь увидеть его впереди, и с каждой секундой чувствуя себя всё более и более не в себе. — …Дикон? Он пустил Эфиальт в галоп. Его Алва был где-то рядом. Его Алва, где-то в этом тумане, и Дикон не успевал — дорога исчезала за секунду, стоило по ней проехать, и ему показалось, что туман посветлел. Звёзды начали гаснуть одна за другой, а дорога пошла вверх — Горик что-то кричал ему, но он едва мог слышать его за шумом крови в ушах. Вверх и вверх, так резко, что думалось, как Эфиальт вообще может бежать по такой дороге — в тумане он начал видеть терновые заросли, которые взмывались вверх, к ночному небу. Он был близко — он был так близко, но рассвет наступал им на пятки, а туман сгущался, мешая видеть. Он чувствовал себя отчаянным и решительным, беспомощным и яростным — туман, будто повинуясь его воле, на мгновение исчез, терновый куст прижался к земле, и впереди он увидел знакомую фигуру, медленно бредущую вперёд. — Рокэ! — заорал он, и его крик громом разнёся по терновой долине. Его Алва обернулся, а потом побежал ему навстречу. Понадобилась секунда, самая долгая в его жизни, чтобы оказаться рядом с ним — ещё секунда, чтобы его Алва взлетел на его лошадь, и ещё одна, непозволительно долгая секунда, чтобы возобновить свой безумный бег. Рассвет догонял, земля содрагалась от его лап, от его яростного рёва туман с тёрном прижимались к земле, а они неслись вперёд незнамо куда — его Рокэ вцепился в него так сильно, что было больно. — Признаться честно! — Рокэ кричал, но Дикон его едва слышал. — Удивлён передрягой, в которую ты попал, Дикон! — Мы попали! — крикнул он в ответ. Лошади неслись вперёд, безумный галоп пожирал землю под их ногами, но они играли в гонку со временем, и время нагоняло — теперь он нёсся впереди, за ним на полкорпуса слева позади Горик с молодым Рамиро, справа — другой Ричард с Алвой. Он обернулся, позволив Эфиальт бежать без подсказок, и успел увидеть безумную ухмылку его Горика и такую же насмешливую гримасу его Рамиро, которые отстали почти на корпус. Последний подмигнул, повернулся и выстрелил. Рассвет взвыл, и Дикон на секунду почувствовал тошноту от громкости, прежде чем следующая вспышка заставила его зажмуриться. Послышался стон, потом оглушительный звук грохота, пронзивший его вибрацией до самых костей, а затем молодой золотой месяц вернулся на небо, быстро двигаясь по своему пути в обратном направлении. Дикон засмеялся — его Горик что-то говорил гордым тоном, наконец поровнявшись с ними, но он не слышал — не мог его слышать чисто физически. Он смеялся, пока мог. А потом он проснулся, ничего не успев объяснить и не услышав в ответ ни одного объяснения. Сон истаял, как дым по утру, оставив после комок смешанных чувств.