25. страшный долг платят песней

Блядская депеша, блядская королева и блядский кансилльер. Нахуй кансилльера, если честно. Ему нужен был клуб с таким названием.

***

Тяжело иногда быть атеистом — или даже агностиком. Первому и молиться-то некому, а второй уверен в бесполезности этого действия.

***

Был у него друг в прошлой жизни — как же абсурдно звучит выражение «в прошлой жизни» — который был просто диким фанатом старых игр. Из-за графики друг часто называл свою коллекцию стаей шакалов, и, видимо, в этой графике была половина удовольствия. В этом, в душе, которая была вложена в эти игры, как он утверждал — ведь, если ты не можешь сделать так, чтобы картинка выглядела красиво, тебе нужно цеплять чем-то другим. Чем-то, что не является глазами. Другая половина удовольствия заключалась в бесконечных трудных поисках этих старых игр — как он утверждал, он родился слишком поздно, чтобы попробовать все эти игры, когда они только вышли, но недостаточно поздно, чтобы эти игры уже исчезли в веках, как он утверждал, и недостаточно поздно, чтобы родительский контроль смог его остановить — он начал собирать свою коллекцию, как только ему исполнилось четырнадцать, даже не став ждать, когда в загашниках появятся деньги на это удовольствие. Ему нравилось иметь физическое доказательство его коллекции — ему нравилось иметь диски. Что ж, Дикон никогда не думал, что проехать два часа на автобусе, чтобы заполучить диск какой-то старой игры было оправданным, но кто он такой, чтобы судить хобби человека? В конце концов, именно он два часа своей новой жизни провёл, пытаясь расшифровать, что вообще происходит в его жизни. Пока выходило что-то слишком неясное, находящиеся под плотным влиянием какой-то сверхъестественной хуйни, называемой миром, из-за чего было ясно, что он не сможет до конца разобраться в правилах этого — он до сих пор был возмущён, что физика позволяла часть этих явлений. Бога не было, был мир, были решения Дикона, которые к этому привели, и решения его сестры. Он горько усмехнулся. По крайней мере, она не в первый раз бросала его под колёса странного такси.

***

— И кто есть вместе с нами? — Я не знаю, — он медленно перевёл взгляд на него. — Ты тот, кто знает всё. — Сколько звёзд должно сойтись, чтобы это утверждение стало правдой, — он фыркнул. — Нет, Горик, я знаю, что ты это знаешь. А если не знаешь, то хотя бы предполагаешь. Вот мой вопрос: есть ли ещё кто-то, кто учавствует в сотворении этого Ожерелья, кроме нас четверых? Он даже знал, почему Горик скрывал от него крупицы знаний, которыми обладал. Один раз столкнувшись с ужасными последствиями, с невольной потерей союзника в его лице, Горик не собирался совершать одну и ту же ошибку дважды — он прекрасно знал, что это не помешает Горику натворить новых бед и наколоть новых дров, но всё же. Он считал себя слишком умным, чтобы забыть опыт. Горик был адаптивным и быстро учился, что в перспективе было одно и то же. Это было его преимущество. Как от любого преимущества, иногда окружающие от него страдали. Земля под их ногами казалась тёмной бездной — как два бесплотных духа, они парили где-то высоко в полуночном небе, и звёзды были ближе, намного ближе, даже если всё так же холодны. Под ногами был свет далёких, больше недоступных им обоим мегаполисов. Они в основном горели жёлтым. Голова кружилась — то ли от высоты, то ли от горького чувства обиды на Горика, которое так и не покинула его. Горик, может, и виноват в том, что нарушил правила миров и Дикон стал жертвой его решения, но Горик определённо не знал, что последствия будут такими — может быть, он бы поступил иначе, если бы знал. Поступил бы иначе, если бы сразу понял, что последствия будут — и сразу. Что-то с ним сделало бытиё Первым маршалом Талига: он почему-то считал себя правым при весьма странных обстоятельствах, как будто иной путь означал предательство Родины и короля. Раньше он таким не был. Что ж, раньше он не нарушал правила миров, не зная последствий. Уже было так, и давно, что Горик в целом бросал его в последствия своих решений — и довольно осознавая, что именно Дикон поплатиться — запутанная история ненависти и любви между ними могла бы питать несколько поколений вражды, а не быть всего лишь фактом в их кровном родстве. — Пожалуйста, Горик, — слова упали с его губ, звуча, как мольба, но он никогда не умолял его. Он вообще никого не умолял. Не доводилось как-то. — Соверши эту ошибку ещё раз и скажи мне. Горик прищурился, из-за чего два холодных сине-серых глаза на его лице стали похожи на две светящиеся льдинки — ничем не лучше холодных звёзд вокруг них. Знакомый взгляд на чужом лице мог бы пугать даже больше, чем обычно, но у него не было страха — у него был кислый привкус голода во рту, и сон пах болезнью и дерьмом, несмотря на окружающую красоту пространства, так что он мало обращал внимание на опасное, молчаливое настроение Горика. Он всегда мало обращал внимание на его опасные настроения — обычно потому, что от них страдали окружающие, а не он сам. Лишь один раз он пожалел, что пропустил это опасное настроение — ну, это стоило ему опыта. Он хмыкнул. Хорошо хоть, что не жизни. — Ты спрашиваешь меня о других Повелителях? — Так и есть, — он слегка кивнул. — Ты правильно меня услышал. — И что заставляет тебя думать, что у меня даже предположения есть? Он обернулся. — Потому что ты не тупой. Повисло молчание. В темноте плохо было видно лицо Горика, только два камня его глаз, но он знал, что оно было бесстрасно застывшим. У него с его дорогой сестрой была пять лет разница в возрасте — почему-то с раннего подрочества она твёрдо для себя решила, что старший брат умнее. Ещё она решила, что это причина для жестокого соревнования на этой почве. Наверное, именно поэтому она свела его с ума — у неё тоже была её собственная горькая обида. Братья и сёстры имеют одни гены, рождены одними родителями, и вынуждены делить место под солнцем, сражаясь за одни и те же «ресурсы»: внимание родителей, место в доме, любовь окружающих. Лишь со временем что-то странное и злобное, именуемое братством, между двумя детьми становится любовью — братья и сёстры никогда не любят друг друга с самого начала. Все почему-то думают, что одна кровь обязательно означает любовь: медиа попеременно рисует образ самой прочной братской любви и самой разъедающей сущность братской ненависти, в основном забывая или даже не зная, что эти два понятия идут рука об руку. Братоубийство — самый тяжёлый грех. Увы, также один из самых частых. Инстинкт Каина или как-то так. Он в двадцать пять без колебаний отдал бы за сестру жизнь. Он двадцать лет назад, когда только узнал, что у него есть сестра, не мог бы сказать того же самого. Наверное, именно поэтому она так ненавидела себя, когда от её ошибок страдал он — она его всё же любила. — У меня есть гипотеза, — наконец сказал он. — Ты и я. Другой Окделл и Горик. Один в начале Круга, другой в конце. — Четверо. — Четверо, да. И четыре мира. Нашу с тобой особенность ты знаешь — мы не местные. О них такого сказать не могу — да и не думаю, что они такие, как мы. Я думаю… я уверен, что есть и другие Повелители. Двое, таких как мы, и двое местных. Получается, шестнадцать. — И восемь трансмиграторов. — Да. Четверо на начало круга, четверо на конец, даже если в четырёх разных мирах. И вот ещё что, — он на секунду прикусил губу. — Алва не Повелитель. — …что? — Не может он быть Повелителем. Мы не встречаем других, это раз. Никто из Воронов не трансмигратор, это два. Нас всегда догоняет Рассвет, это три. — Причём тут Рассвет? — Подумай головой, братишка, — он усмехнулся. — Лит покровительствует полночи. И мы во снах всегда встречаемся в полночь, кроме моментов, когда мы открываем глаза в чужих мирах. Но Анэм — это Рассвет. Его глаза расширились в понимании. — И раз так, зачем мы убегаем от Рассвета, верно? — Я ещё сейчас подумал, — продолжил он. — Мы не только убегаем от чего, но и бежим к чему-то. — К Рассвету, что ли? Мысль быда дикая, но, почему бы это не должно было быть правдой? У полночи было ограниченное количество времени, когда она могла действовать и существовать, и рассвет был её концом — как не крути. Разумеется, они убегали от Рассвета, всё, кроме полночи, было вне их юрисдикции, технически говоря, и когда Рассвет нагонял, они понимали, что не успевали. Однако, к кому они бежали? — К Повелителю Ветра, — сказали они одновременно, резко выдохнув. Ответ был на поверхности. Что следует после ночи? — И почему мы бежим? — спросил Горик. — Зачем нам Повелитель Ветра? Кто с нами на этом пути? Ответ был прост. Алва. — Сердце, — выдохнули губы Дикона.

***

— Ричард, мальчик мой… у меня ужасные новости, — Штанцлер был тих и скорбен, когда положил передо ним исписанный именами лист. «Катарина-Леони Оллар, урождённая графиня Ариго, герцог Анри-Гийом Эпинэ, маркиза Антуанетта-Жозефина Эр-При, герцог Вальтер-Эрик-Александр Придд, герцогиня Ангелика, граф Валентин-Отто Васспард, граф Штефан-Фердинанд Гирке-ур-Приддхен, герцогиня Мирабелла Окделл, урождённая Карлион, герцогиня Дейдри Окделл, герцогиня Эдит Окделл, граф Эктор-Мария-Максимилиан Ауэберг, виконт Иоганн-Йозеф Мевен, граф Людвиг Килеан-ур-Ломбах, виконт Теодор Килеан, граф Генри Рокслей, виконт Джеймс Рокслей, граф Ги Ариго, граф Иорам Энтраг, граф Август Штанцлер, виконт Фридрих Шуленвальд, граф Луи Феншо-Тримейн, барон Жан-Филип Феншо, его наследник Эдвард, барон Александр Горуа, его наследник Жюльен, барон Ангерран Карлион, барон Питер Джеймс Лоу, его наследник Роберт, барон Максимилиан Гайар, его наследник Жорж…» У него дрожали руки. — Эр Август… — голос подвёл, — что это? — Это люди, которые осенью умрут. Одни на плахе, другие при попытке к бегству, некоторые, видимо, успеют принять яд. Квентин Дорак больше не намерен прятаться за фанатиков и безумцев. Они свое дело сделали… Ему было плохо. Плохо, как обычно во время болезни, — тупо и разъедающе, как кислота, как оковы, как лёд, как яд. Плохо. Плоть была глупа. — Там… там девочки… — Верно, Ричард. А тебя там нет, как и Айрис. Ворон не захотел отдавать свою игрушку. А Айрис выдадут замуж за кого-нибудь из навозников. В горле пересохло, а он не мог ничего ответить, хотя должен был. — Она… она не согласится. И я не разрешу. Я… я глава Дома. — Ричард… со дня на день начнётся война. Ты уедешь на неё вместе с Вороном, и будешь далеко. Слишком далеко, чтобы успеть возразить. — Но её величество… — голос затих. Он и сам не знал, что её величество — королева в списке тоже была. — Дикон, Катари Ариго — главная помеха на пути Дорака. Она не только Святая Роза всех Людей Чести и мать наследника при больном короле, она — препятствие к заключению Фердинандом нового брака. Список мягко упал на стол, лицо упало в ладони — что-то жгучее, как ненависть, разгорелось в груди, практически под горлом. Хотелось орать — на кого-нибудь, в пространство, просто так. Он уже ничего не понимал. Он не понимал странные сны, не понимал, что значит «Сердце», не понимал, почему он вообще согласился — разве он не был готов умереть? Разве он не встретил смерть так спокойно, когда ему было четырнадцать? Почему всё изменилось в двадцать пять? Почему ему так сильно хотелось жить в двадцать пять? Настолько сильно, что он согласился на это. — Зачем новый брак?! — голос был истеричным, и он даже не сразу понял, что это он так звучит. — Затем, что стране не хватает хлеба и золота. Вараста еще не оправилась, иноземные купцы после бунта опасаются привозить товар, а эсператисты считают Дорака и Талиг проклятыми… — товарищ вздохнул. Крик зародился в горле и умер там же. — Если Катари Ариго умрёт — Фердинанд женится на фельпской купчихе с её золотом, зерном и торговым флотом. Фельпские толстосумы готовы на всё, чтобы получить меч Рокэ Алвы. Им тесно между Урготом и Бордоном, и им мешают мануфактуры Дриксен и Гайифы, а до Создателя торгашам дела нет. Их Создатель — деньги… Господи, просто молчи. Тебе надо просто пережить это и пойти домой. Пойти домой, раздеться, надеть что-то попроще, поесть, полежать, почитать, поспать — он хотел бы принять душ. Он скучал по душу. И по современному туалету, чего уж тут. — Фельпский магистрат сговорился с урготским Фомой и Дораком. Талиг дает армию и полководца, Ургот и Фельп — золото и хлеб, а скрепляет сделку брак. Но сначала нужно убрать Катарину Ариго и тех, кто за нее заступится. Каждому свое. Алва и Савиньяки будут воевать, Манрики и Колиньяры займутся Людьми Чести. Благодаря глупости Иорама и Людвига у Дорака есть козыри… Они из ничего слепят заговор, и им никто не помешает… После Кагеты, Дикон, мы остались одни. Гайифа не рискнет скрестить меч с Вороном, а Фельп, Ургот и мориски сорвут торговую войну. Любую… Скажи что-нибудь. Что-нибудь. Ведь он же от тебя этого ждёт — он так долго капал тебе на мозги Талигойей, семьёй, слухами про Алву. Для чего-то же это было!? Была же в этом какая-то цель!? — Эр Август… — он не поднял головы, голос звучал глухо, на грани. — Можно же… можно же что-то сделать? Что-нибудь? — У нас есть лишь один выход, — голос товарища был мрачен, — Создатель… Я бы отдал всё на свете, чтоб избавить тебя от этого разговора. И от этого выбора… Но мы должны спасти её величество. Спасти королеву и не допустить превращения Талига в средоточие зла. — Побег? — слабо предложил он. — Побег? — кансилльер еще больше помрачнел. — Дорак за такой подарок отдаст две провинции. Бежавшая королева становится изменницей, это повод для позорного расторжения брака даже в отсутствие беглянки, смерть для всех, кого обвинят в соучастии, и немедленный новый брак короля. Но не это самое страшное. Им просто не выбраться из дворца. Манрик — отвратительный генерал, но прекрасный тюремщик… Нет, Дик, если мы хотим спасти Катарину и остальных, о побеге нужно забыть. Он поднял голову. Кансилльер замолчал, переставляя с места на места фигурки на каминной полке. Вырезанные из кости странные животные, похожие и не похожие на лошадей, несли на себе всадников в полосатых одеждах. Холтийцы… Народ еще более загадочный, чем кагеты или мориски. Чего он ждёт? Чего же он ждёт, чёрт его возьми!? — И что тогда? Эр Август, вы ведь сказали… что есть какой-то выбор, эр Август, пожалуйста… — Я до последнего надеялся, что связь с Вороном защитит королеву, а с ней и остальных, — кансилльер вертел одну из фигурок в руках. — Беда Катарины Ариго в ее честности, а Ворон слишком горд для… Алва получил свою войну, а больше ему ничего не нужно. Если бы семь лет назад Катарина ему ответила или хотя бы догадалась солгать!.. — Эр Август, вы о чём? — Забудь… Есть вещи, о которых тебе лучше не знать. Прости, я задумался. Боже мой, о чём вы? Что вы имели в виду? Что вам нужно? — Дикон, — тихо сказал кансилльер, — будь у меня хоть какая-то возможность добраться до самого Дорака, я бы ее использовал, но к аспиду подходов нет. Любое разоблачённое покушение, любой пойманный заговорщик лишь ускорят неизбежное. Более того, с Дорака станется устроить заговор самому, «разоблачить» его и развязать охоту. — Вы же сказали, что выход есть… — Да, Дикон, — печально и торжественно заявил кансилльер, — у нас остался выход. Единственный. Уничтожить Ворона. Его сердце остановилось. Что-то жгучее потекло по рёбрам вниз. Он замер, как будто умер. — Без него Дорак притихнет. Варзов и Савиньяки — хорошие военачальники, но и только. Воевать сразу с Гайифой, Гаунау и Дриксен им не под силу. За них Фельп и Ургот платить не станут. Дорак без Алвы будет думать не о нападении, а о защите. У нас будет время собраться с силами и что-то предпринять… Штанцлер повернулся и заглянул ему в глаза, а он понял, что не знал всех рисков, когда согласился на эту жизнь. Пошёл ва-банк, не зная даже своих карт, не то, что чужих. — Ричард Окделл, — Штанцлер смотрел безотрывно, пристально, и стало страшно дышать. — Я вижу, ты всё понял. Убить Ворона предстоит тебе. Если ты, конечно, на это решишься. Ты — единственный Человек Чести, кто находится с ним рядом. Ты и Катарина Ариго, но он ничего не ест и не пьет в её присутствии, а кинжал в женских руках не более чем игрушка… И потом, мать, убивающая отца своих детей, это… Это чудовищно. Она такого не вынесет. Что ему сказать? Что он должен ему сказать? Как вообще на это отвечать? — Эр Август, я… дуэль, я не смогу, эр Август… вы же знаете… — Я так и думал, — кивнул Штанцлер. — Ты не сможешь убить такого фехтовальщика даже в спину. И ты не должен попасть под подозрение. Это погубит, самое малое, твою семью, а может, и нас всех… Он старался дышать ровнее. Кольцо было золотое, с алыми камнями — шерлами. Золотая молния. И он, дурак, уже знал, что в нём яд. О, он ещё помнил, как кансилльер рассуждал, что с Алвой безопасно есть за одним столом — ещё помнил, что в больших камнях легко спрятать тайник для крупинки. Помнил, даже если не хотел. — Это смерть, Дикон, — рассказывал Штанцлер, — быстрая и безболезненная. Если дважды нажать ногтем молнию, откроется тайник, а в нём две маленькие крупинки. Каждой хватит на бутылку вина. Человек ложится спать, утром его слегка лихорадит, он возбужден и весел, к вечеру возбуждение усиливается, со стороны он может показаться пьяным… Затем приходит сон… Вот и всё. Ни мучений, ни кошмаров, ничего. Он смотрел, и Смерть смотрела в ответ красными глазами. — Некогда женщины Великих Домов предпочитали позору яд из рук мужей и братьев… У Смерти было золото, вплетённое в её волосы. — Перед тобой — реликвия дома Эпинэ. Признаться, я хранил её для себя, — продолжал вещать Штанцлер, а он не отводил взгляд от Смерти. — Это трусость, Дикон, но в молодости я побывал в Багерлее. Не как заключенный, как спутник вдовствующей королевы, посещавшей узников… Я поклялся, что живым туда не попаду, Морис Эр-При об этом знал… Перед восстанием он подарил мне своё кольцо. Я не хотел брать, однако Морис сказал, что он, если не останется выхода, найдёт смерть на поле боя. И нашёл… Кансилльер внимательно посмотрел на него и положил Смерть на стол. — Не буду тебе мешать, Дикон. Пусть тебе подскажут совесть и сердце. Не сможешь — оставь кольцо на столе. В моем доме воров и предателей нет. Если решишься, умоляю, будь осторожен! Талигойя не может потерять последнего Окделла. Я не просил бы тебя о помощи, но больше некого. Он повернулся и вышел.

***

Список жёг кожу через внутренний карман, кольцо он так крепко сжал в кулаке, что пальцы побелели — было больно, и что-то жгучее продолжало теплиться. Голова гудела, его тошнило, и он практически ничего не видел перед собой, двигаясь на автомате: механически он залез на Сону, механически, не думая, отправился в особняк — всё это время Смерть была в его ладони, а он думал. Думал, что сестру за тот случай он так и не простил. И она его за их последние мгновения прошлой жизни так и не простила. Не простил и не прощён. Какая ирония. Он постучал в кабинет Рокэ, не зная, сколько всё-таки часов понадобилось, чтобы он добрался сюда. Замок щёлкнул, и первым делом он увидел чужие синие глаза, похожие на ночное небо с редкой россыпью звёзд. Жгучее и горячее поднялось по горлу выше. — Ричард, что стряслось? Ещё парочка эсператистских священников просит укрытия? Герцогиня Мирабелла прислала с письмом оставшихся дочерей? Он медленно мотнул головой, открыл рот, чтобы что-то сказать — хоть что-нибудь, хоть как-нибудь объяснить, что происходит — и так и закрыл его, так и не придумав, что говорить. Рокэ что-то сказал, пропустил его внутрь, дверь закрылась, но замок не щёлкнул — в камине горел огонь, на столе были какие-то бумаги. — …итак? — услышал он конец фразы сквозь шум крови в ушах. Пальцы практически задубели, и ему больно их разжать. Кольцо опускается на стол с отчётливым стуком, через мгновение он тянется за списком и кладёт его рядом. Всё кажется странным, немного размытым, и он бескостным существом растекается по креслу. Жгучее внутри выходит первыми крупными, как драгоценные камни, горячими слезами. И, не способный больше сдерживать это, он сворачивается калачиком и начинает рыдать.