Финал. словно влюблённый, а не варвар

Рокэ поздно начал седеть, и этот факт стал источником множества избитых шуток о милости Леворукого — Дикон до сих пор находил немного смешным тот факт, что со своей сединой в своём возрасте он выглядел старше Рокэ, своего бывшего монсеньора. Была в этом некая ирония. Рокэ, несмотря на всю серьёзность своей жизни, категорически отказывался становится «тем самым скучным благородным взрослым» — с женой, детьми, определённой репутацией, причитающийся его возрасту. Рокэ, кажется, до самой смерти собирался оставаться собой, сломанным когда-то и сросшимся заново, и, ну, кто мог его остановить? Это же Рокэ Алва.

***

Даже спустя столько лет, даже когда они пережили этот Излом, пережили его двадцатилетие, он до сих пор помнит, как он себя чувствовал в тот памятный вечер. Ревел он, конечно, от души, и ни тогда, ни сейчас он не мог сказать, что он ожидал от Рокэ, своего монсеньора, какую реакцию он ждал. Срыв в то время был практически предсказуем — на него навалилось прошлое в виде признания его сестры, на него навалилось настоящие в виде страшного выбора, который ему не принадлежал, на него навалилось будущее в виде знаний, которых он не хотел. Он не жалел, что согласился на это, он не жалел об этой жизни — жизни была трудной, но жить всегда тяжело. Умереть было легко, но и кто вообще делает этот выбор? Он бы не смог — он бы себе не простил этот выбор — не сейчас, не после пяти лет жизни, не после Айрис, Наля, дяди, столицы, войны, не после Рокэ Алвы. Рокэ был спокойнее, чем он ожидал, по крайней мере, так казалось. Он не был свидетелем того, как Рокэ действительно отреагировал на тот срыв — в конце концов, ему всего лишь споили бокал вина и отправили спать. Те дни он провёл, ни о чём особенно не беспокоясь — первый день он вообще проспал, слишком измотанный для чего угодно, и никаких странных снов ему не снилось (может быть, встреча с Рассветом, но жизнь давно поведала ему одно правило: если он не помнил, значит, не было). Второй день прошёл в таком же блаженном ничегонеделании. Лишь позже рутина вернулась. Рутина вернулась, а он ни сном, ни духом не знал, что столица бурлила, и половина дворян была твёрдо уверена, что Рокэ Алва своего оруженосца без хлеба и соли сожрал. Вторая — что перед употреблением всё-таки посолил. Лишь позже Лионель рассказал ему, что произошло. Ну, он не был удивлён тому, что Рокэ способен мрачно вещать над кувшином вина. Или тому, что Рокэ понятия не имел, что делать со слезами. Надо же. Чтобы победить великого Первого маршала Талига, всего-то надо было заплакать. Знал бы раньше, как говорится.

***

Была в этом какая-то зля ирония, если подумать. Он, который имел за плечами опыт прошлой жизни, что-то вещал про судьбу и будущее Ричарду Окделлу, который жил эту жизнь первый раз. У него была целая жизнь для того, чтобы спотыкаться, чтобы бояться сестры, бело-зелёных автобусов и таксистов, у этого Ричарда не было роскоши быть просто Ричардом — на его плечах был вес судьбы и магии, который, если честно, никто не должен был нести. В этом была суть силы, о которой никто не просил — суть силы, от которой предки попытались избавиться, а потомки не знали — суть её была в том, что её никто не просил. Никто бы, зная обо всех рисках и ответвенности, никогда бы не попросил эту силу добровольно — выгода никогда не превышала риски. Он был особым случаем. Больше всего остального он хотел жить. Жажда жизни отравляла саму его суть хуже любого страха — а он боялся многих вещей. Он научился не думать о своём страхе, ведь иначе вся его короткая жизнь прошла бы в перманентном ужасе перед любой мелочью, и к двадцати он бы точно окончательно сошёл с ума, но ничто не могло научить его справляться с диким желанием жить. Кажется, сильнее всего это проявилось в четырнадцать. Он не был уверен. Может быть, в том была виноват его безпричинный страх перед всем, потстёгнутый гормонами, может быть, его беззрасудная азартность, что плохо сочеталась с его паникующим разумом, может быть, какая-то гневная и отчаянная любовь — к родителям, к сестре, к миру — факт оставался фактом. Ему категорически нельзя было предлагать сделки на жизнь и смерть. Нельзя было, и всё — выбор всегда был бы один. В конце концов, после всех перепетий и поворотов, после всех унижений и страданий, после всего, он всегда выбирал бы жизнь. Борьба с самим собой была жестокой — последний и самый жестокий враг всегда был там, в конце жизни, маяча на горизонте, и он его любил и ненавидел — в основном, конечно, ненавидел. Легко было ненавидеть то, чего боишься. Была в этом какая-то горькая ирония. Наверное, любой, кто испытывал бы столько же страха, уже давно бы покончил со всем — и, особенно, с желанием смерти. А он не мог. Он не хотел. Не хотел ничего менять. Не хотел умирать. Ну, он не умер. Почему его сестра выбрала этот губительный путь, он знать не мог. Наверное, потому, что её острому уму, находящему развлечения в человеческих страданиях и интригах, было слишком скучно умирать. Он был уверен, что она бы в итоге пошла в политику.

***

Последний же враг истребится – смерть.

***

— Я всё хотел спросить: А что ты всё время в Фельпе писал? — Я аж испугался немного того, что ты хочешь спросить, Рокэ. Но, вообще, там ничего особенно важного не было. — Ничего важного с претензией на глубину, но без настоящего смысла, как ты и любишь? — Какой вы злой, монсеньор. — Не более, чем обычно. — Конечно. А вообще, писал про любовь. — Ты? Про любовь? Про этот избитый мотив? — Конечно. Я так и писал: называет мотив любви избитым, словно влюблённый, а не варвар, которым он является. — Варваром меня ещё никто не называл. Думаю, ваши мысли могут кого-нибудь удивить.

***

Кэналлийцы, уже давно бывшие в его сознании какой-то странной мистической частью самого Рокэ, являлись источником многих мудростей. В Кэналлоа ему понравилось. Ему вообще нравилось море, странно было бы ожидать обратного, ему сложно было не понравиться — после последнего года эмоциональных качелей война в Фельпе ощущалась облегчением, неким странным завершением всей этой кутерьмы. Разумеется, у него было ещё два года, чтобы со всем разобраться, но исчезла та губительная, страшная спешка, рассыпавшись на миллион стеклянных частиц, и Дикон без сожалений выбросил их в океан, чтобы те лежали на морском дне три тысячи лет и больше. Не имели значения больше ни воспоминания, ни отравленные депрессией годы, и жить никогда не было так приятно и легко. Свой страшный долг перед миром и жизнью он уже давно выплатил, а в конце остались только песни, которыми кэналлийцы мерят ненависть.

***

Помню, отец (он был настоящим математиком, у него даже диплом был, понимаете) как-то исковеркал один мем из интернета, сказав мне, что для того, кто не изучает магию, весь мир наполнен физикой. Он вообще любил это дело: сказать что-то смешное и, казалось бы, банальное, с претензией на глубину, как это называла мать. Я его едва помню, если честно. Мы с ним не виделись несколько месяцев, прежде чем я умер. Но я кое-что запомнил. Помнить вообще легко — по крайней мере, слова. Н-да, слова. «Человека тянет к земле только потому, что он, в отличие от облаков, знает закон тяготения.»