Омакэ. Не знаю, чего хотел, но точно не этого

Как тебя называют? Как себя называешь ты? И что из всего этого правда?

Хм. Меня много как называют. Я на многое отзовусь. У меня всегда было много имён.

Жермон,

Барон Тизо,

Повелитель Ветра,

Ветер,

Рассвет,

Весна,

Восток,

Идущий к Полночи,

Утопленник,

Вестник,

Старейший из Шестнадцати Призванных,

Свободная душа,

Воин,

Медноглазый

Солнце, которое встаёт с Запада,

...

Несмотря ни на что, совсем не подлец

Это всё я.

Как много имён для одного человека.

Я тоже так думаю.

***

Было светло, хотя солнце ещё не было видно. На востоке небеса смущённо розовели из-за горного хребта, нежный оттенок разливался по горизонту, переходя в более тёмное и более фиолетово-синее небо за его спиной, на западе. Под ногами был песок, но какой-то твёрдый, как камень, и ровный, как поверхность пола. Слегка потерев его носком ботинка, он обнаружил, что песок был мокрый — пахло солью и чем-то, весьма непонятным и незнакомым. Достаточно сильный ветер дул ему в лицо, с востока, и он почувствовал, что немного подмёрз — хотя, казалось бы. Сколько хватало глаз, пустыня — если это была она — была гладкая. Ровный пейзаж нарушал только горный хребет да разбитая дорога за спиной, ведущая из ниоткуда в никуда. — И где это? — спросил он пустоту, никого особо не спрашивая и ни к кому не обращаясь, но всё равно ожидая ответа. Раньше, по крайней мере, он не замечал за собой разговоров вслух. — Шотт-эль-Джерид, — ответили ему. — Солёное озеро в Тунисе. Он обернулся. Мужчины раньше определённо не было — он дважды повернулся, пытаясь рассмотреть странную, застывшую во времени картину, и одиночество было её неотъемлемой частью. Чуть спереди справа теперь был человек: голова его была обмотана каким-то платком белого цвета на восточный манер, однако сходство с каким-нибудь арабским шейхом или принцем на этом и заканчивалось. У него были медные, как красная глина, глазища, в которых полоской отражался горный хребет. На плечах у него была белая футболка с тонким, ромбовидным синим рисунком, на нём также были шорты и сине-зелёные кроссовки — он выглядел классическим туристом, особенно с чёрным поясом небольшой сумки, перекинутый через его плечом. — Не похоже на озеро, — озвучил он свои путанные мысли. — Привет, Рассвет. Чужой облик поплыл, как свеча, чужие глаза потемнели до тёмного, как шоколад, карего цвета. Исчез платок, обнажив чёрные, слегка волнистые волосы до плеч, лицо изменилось, и первое, что бросилось в глаза, так это усы и складка беспокойства на лбу — мужчина всё ещё был в футболке, шортах и кроссовках, однако сумка на плече сменилась шпагой на поясе. Выглядело это в высшей степени сюрреалистично, но ему даже шло. — Привет, Полночь, — даже голос у мужчины изменился, став немного грубее и глубже. Ветер задул сильнее, непривычно воя в ушах. — Хотя бы на ужин пригласил, что ли, прежде чем раздевать. Он слегка фыркнул от неожиданности, когда собственный облик стал щекотно сползать после чужих слов — ботинки всё ещё были на нём, как и джинсы, но теперь он был уверен, что посреди Сахара в застывшем мгновении в джинсах, рубашке и ботинках стоял определённо Дикон, а не просто он. — И как вас зовут, сударь? — спросил он практически бессмысленную вещь, когда отошёл от неожиданного превращения. — Тебе не нужно называть меня «Мистер», Мистер. — на чужом лице появилась ухмылка, немного издевательская и какая-то по-детски непосредственная. — Весь мир зовёт меня Хэнк. You don't have to call me Mister, Mister The whole world called me Hank. Лицо непроизвольно расплылось в улыбке — он знал эту песню. — И когда рассвет, мистер? — Ты, я смотрю, из дерзких, Полночь? — мужчина выгнул бровь, продолжая ухмыляться. — Прямо сейчас, если хочешь. Он посмотрел на горную гряду, и Дикон посмотрел тоже. На верхушке одной из гор вспыхнул огонёк, похожий на маленькую свечку — время двинулось вперёд, и стремительно. Через несколько секунд маленькая свечка разгорелась, став похожа на сверкающую яркую полоску горящего золота — румянец неба разлился вправо и вверх, и постепенно на солнце, практически выпрыгивающее из-за гор, стало невозможно смотреть. Яркий с алыми всполохами кружок слишком быстро поднялся в воздух, настолько быстро, что он даже начал сомневаться в его реальности. — Пара часов и начнёт припекать, — Рассвет сложил руки в карманы. Обернулся на него, прежде чем спросить: — А как выглядит твоя вотчина, парень? Дикон моргнул, и их ботинки громким всплеском возвестили о море под ногами. — Финский залив? — Рассвет удивлённо огляделся. — И где тут скалы, Повелитель? — На берегу, мистер. Рассвет посмотрел на берег.

***

Жермон был бледен, как смерть, и если кому-нибудь надо было узнать, как должен выглядеть ужас беспомощности, он мог бы просто взглянуть на его лицо — сейчас оно прекрасно передавало эту сложную эмоцию. В этот вечер он бледной тенью самого себя следовал за герцогом Алвой, молчаливо наблюдая разворачивающийся перед ним бардаком — уже через пять минут после того, как герцог в своём убийственном и пьяном настроении показался обществу, общество знало, что оруженосец барона Тизо после разговора с господином кансилльером несколько часов хмурящимся придатком проболтался возле фонтана, прежде чем решительным шагом направиться в особняк герцога Алвы. Из особняка он уже не вышел — зато вышел раскрасневшийся Алвы, злой, как все закатные твари вместе взятые, и как будто насмешливый в собственной злости. В свете этих фактов вид барона не вызывал вопросов. Жермон выглядел так, будто от неловкого движения треснет и развалиться, разбитой вазой упав на пол — двигался он тоже осторожно и неловко, как будто был сделан из стекла, а окружающая действительность была жестким камнем. Он явно старался держать себя в руках и не терять остатки достоинства, но надо было быть слепым, чтобы не заметить его мёртвенно-синюю бледность. И если в начале вечера барон ещё пытался заговорить с герцогом — Ворон игнорировал его с доброжелательностью пушечного ядра, отвечая какую-то вежливую чушь (впрочем, стоило быть благодарным, что Алва вообще был вежливым) — то через некоторое время больше не мучил себя попытками. Молчаливую тень его присутствия легко можно было игнорировать. Впрочем, о нём всё ещё нельзя было забыть. Когда господин Щтанцлер вмешался в разгорающийся спор, барон побледен ещё больше (что казалось просто невозможным), лицо его стало страшным и каким-то застывшим — взгляд его не отрывался от лица кансилльера, пока тот убеждал спорящих с Алвой братьев упомянутого барона (графы были весьма настойчивы в получении ссоры) отложить дуэль хотя бы до завтрашнего утра (граф Ги настаивал на моментальном решении вопросов чуть ли не в королевском дворце), и любой достаточно разумный человек постарался бы скрыться с глаз долой, когда на него так смотрят. Жермон выглядел готовым к кровавому жестокому убийству, и для многих было неясно, хотят ли они быть свидетелем подобного или нет.

***

И перо в него вошло, как в нежный тофу

Где-то под Игаркой, то ли в Нагасаки

Нежный парень-морячок в клешах индиго

По случайности погиб в портовой драке

***

Репутация у барона Тизо была идеальная — насколько идеальная может быть репутация у лишённого по ходатайству отца наследства. Сомнительные моменты у него, конечно, были, но у кого не было пятен на репутации? Иногда казалось, что репутация Ворона только на этих пятнах и держится: первый среди пьяниц, порядочный азартный подлец и роковой соблазнитель Рокэ, герцог Алва, выделялся тем, что был прекрасным дуэлистом, стратегом, тактиком, игроком, любовником — короче говоря, по всем признакам, любимец Леворукого! Барону Тизо «повезло» прославиться в другом качестве. Он был старательным, уверенно двигался вверх по карьерной лестнице, был молчаливым и учтивым, любил историю и мифы, грациозно танцевал, был хорош в языках — у Тизо было много хороших качеств. Все они в глазах столицы перечёркивались одним обстоятельством — несмотря на отсутствие хоть каких-то доказательств, общество было уверенно, что барон практикует гайифский грех. Подобные слухи и такое пятно на репутации, к сожалению, полностью прощалось лишь одному человеку в Талиге. Этим человеком барон Тизо не был. Вообще никто не мог быть Рокэ Алвой, кроме самого Рокэ Алвы.

***

Сердце и Смерть, сказал Полночь, всегда идут рука об руку. Удачи тебе, кстати, с воспитанием оруженосца. Нельзя было говорить Полночи, что он взял в оруженосцы Ричарда Окделла, просто нельзя было. В его защиту, его никто не предупредил, что Полночь будет всего лишь подростком. Теперь этот подросток собирался до скончания времён над ним за это издеваться. Всезнающие подростки — худшее, что с ним когда-либо случилось. Даже уверенные в своих знаниях подростки с промытыми мозгами не были такими плохими, а он знал, о чём говорил — в конце концов, он додумался взять Ричарда Окделла в оруженосцы.

***

— Вы, Рокэ, собираетесь меня убить, — его голова безвольно упала лбом на руку, голос звучал смиренно, будто бы он уже понял и принял высшую и печальную цель в жизни. — Я умру, и вы будете смеяться. — Ну почему же, — его собеседник слегка отпил вина, откинулся на спинку кресла. — Я ещё и отпраздную вашу преждевременную смерть, не волнуйтесь. Кстати, раз уж разговор зашёл про убийства… Лёгкий стон слабой борьбы против воли сорвался с его губ. — …и не надо так остро реагировать. Раз уж речь зашла про убийства, должен сказать, ваш оруженосец весьма в этом плох. Впрочем, не спешите огорчаться, любезный барон: среди блаженных созданий подобное распространённо. Зато Честь у него больше напоминает изначальную трактовку данного слова, прямо таки словарную. Скажите: он таким к вам пришёл или мне надо благодарить ваши навыки воспитания? Рокэ собирался его убить.

***

Жермон Тизо всегда выглядел уставшим. Как-то так исторически сложилось. Судя по всему, человек любил свою работу, и, вопреки столичной моде всячески увиливать от разного рода служб, находил свою источником удовольствия и удовлетворения. Это не отменяло того факта, что он не слишком хорошо спал, не заботясь об этой конкретной потребности своего организма, и это было известно — синяки под глазами и общий уставший вид нельзя было скрыть. Впрочем, Тизо и не стремился. Жермон вообще был человеком, которые многие бы могли назвать удивительным. Он не слишком заботился о столичной моде на — если быть честным — всё, предпочитая комфорт, впрочем, всё же не слишком выделяясь. Он носил комфортную одежду, вкусно, но часто просто ел, проводил время в поисках интересных книг и на своей службе — если бы не особые слухи, которые окружали его персону, Жермона вполне можно было бы назвать совершенно обычным. Человеком, жизнь которого редко кого интересует. А потом он взял в оруженосцы Окделла. И столица обратила на него своё пристальное внимание.

***

— Дикон… Мальчишка продолжал мрачно и упрямо смотреть в пол и сжимать кулаки, будто ожидая, что Жермон на него за эту выходку орать будет. Да это же спасение государства в лице Алвы! За это медаль давать должны! — Дикон, посмотри на меня, — мальчишка медленно поднял голову, но взгляд остался мрачный. — Ты молодец. Чужие глаза удивлённо распахнулись. — Ты молодец, — повторил он. — Ты всё сделал правильно. Ты спас человеческие жизни. Он положил руку на его плечо. — Я горжусь тобой, — он слегка улыбнулся.

***

А волосы у тебя тоже медного цвета?

Платок стянуть с башки не дам.

***

Жермон, если честно, не совсем понял, с какого момента вся эта идея взять в оруженосцы Окделла пошла не так. Нет, понятно, что ситуация имела свои крутые риски и не самые приятные последствия. Во-первых, ему в оруженосцы достался весьма… хм, можно сказать, интересный молодой человек. Юношеский максимализм и порывистость были приправлены высоким титулом оного, реальное отсутствие каких-либо преимуществ от ситуации владения этим титулом и люди в окружении этого юноши, которые определённо не желали ему добра (особенно один, облачённый властью престарелый засранец, известный публике как кансилльер Август Штанцлер), но которым этот самый юноша доверял. Он даже не знал, как он собирался работать с такими исходными данными. Очевидно, что как только он из минутной прихоти взял мальчишку под своё крыло, он должен был его чему-нибудь научить — передать какие-нибудь полезные навыки. Но одно дело, что он никогда раньше не был чьим-то учителем, воспитателем или опекуном, и совсем другое — практически осязаемое подозрение будущего ученика к его персоне. Однако жизнь и судьба никогда не были к нему так милосердны. Пока он пытался разобраться со всей этой ситуацией, события уже неслись вперёд, наплевав на его несогласие в них участвовать. Дуэль, в которую его оруженосец успел по своей глупости вписаться, каким-то образом закончилась одним лишь его присутствием — видят боги, или кто там вместо них, Жермон не планировал устраивать лекцию о правилах дуэли, но кто же знал, что это пригодиться так скоро? Визит во дворец тоже не казался прошедшим слишком уж удачно — в основном потому, что Жермон никогда особо не любил общественное внимание, так что ему, к сожалению, приходилось общаться с кем-то, помимо своего оруженосца, с которым у них завязался весьма интересный спор про некоторые исторические события. Мальчишка, несмотря на свою практически ревностную преданность идеологии Людей Чести, быстро схватывал, если ему что-то объяснить, и слушал с неугасающим вниманием, как будто впервые дорвался до общения — это, помимо приятного времяпровождения, его слегка тревожило. Как ни странно, слухи о нём Дикона не трогали — вернее, он, один раз услышав от Штанцлера, «друг семьи, понимаете, монсеньор», о «общеизвестной» гомосексуальности Жермона, твёрдо сам для себя решил, что его монсеньора оболгали. Он, весьма удивлённый именно таким выводом, — мальчишка удивительно быстро к нему прикепел, и разве это не тревожило — спросил, а кто же именно мог его так оболгать и кому бы это вообще могло быть выгодно. На это у мальчишки тоже был ответ — злобные недоброжелатели — и Жермон потом долго хихикал от этого. Про себя, разумеется, поскольку мальчишке требовалось положительное подкрепление. Каким-то образом — он не смог объяснить, как, даже если бы к его виску приставили пистолет, — они оба попали на карточный вечер к баронессе, где и были свидетелями позорного поражения сначала Валме, а потом и самого Килеан-ур-Ломбаха так сказать, из первых рядов. Премерзкая была история, если честно, и ещё более гадостно было её наблюдать, но он вздохнул с облегчением с появлением Алвы — его прямой начальник любил спасать положение. Навыки у него спасать это самое положение тоже были — они с Ричардом весьма похихикали над этой первосортной драмой дома. Примерно таким же образом в разговоре однажды всплыла дуэль Эгмонта Окделла с Алвой — то ли он объяснял какие-то детали про то, как работает линия, и, как обычно не подумав, вставил в речь неподходящий к ситуации пример — впрочем, к его счастью, это не кончилось скандалом. Ричард смотрел на него, как на божественное откровение, и стало даже немного боязно — с учётом светлой головы и блаженности мальчишки, было даже страшно, к каким выводам он может прийти. А потом они оба каким-то образом оказались на войне в Варасте — он должен был быть в Торке, ради Бога, в столицу же приехал всего на сезон, как так вышло-то!? — и там его заметил Первый, мать его, маршал Талига. К общему сведению и для протокола (поскольку Жермон имел привычку путаться в показаниях), до этого он специально старался с Алвой более или менее не пересекаться — минуй нас пуще всех печалей, как говорится, и барский гнев, и барская любовь. Но нет. Судьба у него была злодейка — в этот раз Жермон не отвертелся.

***

— Не могли, что ли, сразу сказать, что вы моего оруженосца не сожрали по-тихому? — Барон, ну какое же в этом тогда веселье? — Ха-ха, очень весело. Я, между прочим, всё думал, а когда во время визита во дворец я должен был вызвать вас на дуэль за убийство юноши, который находился у меня на попечении. — Вы могли бы присоединиться к своим братьям, раз уж вам так хотелось. — Сплетники, активно обсуждавшие наш предполагаемый роман, точно были бы в восторге. — И что, вы передумали только из-за них? — Я передумал только потому, что вы всё же обещали мне объяснений. — Какая неприятная оказия. А я думал, всё дело в вашем святом терпении.