Омакэ. К сожалению для людей, у земли теперь новый бог

Ричард, герцог Окделл, Первый маршал Талига, не брал оруженосцев. Мужчина разменял свой четвёртый десяток, как говорится, земную жизнь пройдя до половины, и многим было известно про его холодность и отстранённость — некоторые даже сравнивали его с Приддом, сойдясь во мнении, что равнодушное отношение герцога Окделла было опаснее в перспективе и гораздо неприятнее в личном присутствии. Слухи о том, как он приобрёл эту холодность, разнились: одни упорно твердили, что Ричард Окделл на самом деле погиб в нежном возрасте одиннадцати лет, когда его отец изволил поднять восстание, и с тех пор окружающие вынуждены взаимодействовать с его трупом, управляемым какой-то закатной тварью. Другие уверяли, что до шестнадцати лет мальчика ещё можно было терпеть — и причиной его нынешнего неприятного присутствия является обрушение замка в Надоре, когда юноше было шестнадцать. В замке, как было известно, погибли матушка и две младшие сестры оного герцога — и эта история хотя бы вызывала сочувствие, даже если заканчивалась тем, что Повелитель Скал отдал сердце Леворукому, чтобы вернуть погибших, а Леворукий его обманул. Какой бы не была настоящая причина, вживую герцог Окделл был весьма… колоритным персонажем, если так можно выразиться. Мужчина был высок, даже чересчур, и со стороны казался сошедшим со страниц сказки мифическим героем, из тех, кто пирует с великанами, четыре дня без перерыва сражается со змием, а в конце обязательно кого-нибудь спасает — принцессу, королевство или самого себя, не важно. Ширина плеч и мышцы мужчины наводили на мысли, что он родился в неправильную эпоху — гораздо органичнее такой богатырь смотрелся бы с каким-нибудь тяжёлым оружием, например, с топором или мечом, ну уж никак не со шпагой. Впрочем, тот круг прошёл, и герцог Окделл, несмотря на отсутствие преимуществ в битве на шпагах, нашёл, что использовать себе на пользу. Мужчина был потрясающим стрелком. Первая, известная свету дуэль с использованием пистолета (это всё ещё казалось обществу чрезмерно жестоким), произошла, когда герцогу Окделлу было не большим двадцати. Может, даже моложе. Точная причина дуэли широкой публике не была известна — лишь то, что дело было связано с Айрис, единственной оставшийся в живых сестрой герцога. Тогда он стрелялся с ещё живым мужем своей сестры — дело было то ли в её чести, то ли в её ребёнка, трагически скончавшимся, не дожив и до своего четырёхлетия. Как бы то ни было, исход у той дуэли был весьма кровавым: голова незадачливого дуэлянта весьма зрелищно разлетелась по площади, и в тот вечер Айрис, бывшая герцогиня Окделл, в первый раз стала вдовой. Герцог Окделл вышел из этой битвы без единой царапины. После столица знала ещё много поединков с применением пистолетов — редко кто, помимо герцога Окделла, пробовал такой экстремальный способ отправить себя и противника в Рассветные Сады, но это не имело значения, когда сам Окделл стрелялся практически регулярно. С той памятной дуэли Окделл пристрелил ещё четверых мужей своей сестры, и с каждым разом до других дворян всё лучше доходило не связываться с сестрой этого кроважадного психа, хранимого Леворуким, — Вепрь Талига удачно избегал ранений не только на поле боя, но и на дуэли. Лишь один раз он был ранен в поединке, словив ногой случайно срикошетившую пулю, — общественность знала, что это никак не мешало Окделлу жить, но теперь тот, имея весьма мрачное и порой жестокое чувство юмора, любил оправдывать своё «плохое» настроение болезненными ощущениями в ноге. Помимо того, что никто не хотел оказаться на другом конце пистолета Окделла, никто также не хотел оказаться с ним за карточным столом. Тактика герцога была проста: немного проиграть в начале, чтобы выиграть существенно больше в конце. Лишь один раз это дало сбой — в нежном возрасте семнадцати лет герцог умудрился проиграть в кости фамильное кольцо и коня своему однокорытнику, Эстебану Колиньяру. История та кончилась закономерно: кольцо герцог позже выиграл в карты, какую-то их надорскую разновидность, которую публика до сих пор не желала признавать, а в двадцать четыре Эстебан был убит на дуэли — ему не повезло быть одним из мужей герцогини Айрис. Коня, к сожалению, герцог Окделл так и не смог себе вернуть — верный скакун умер за год до дуэли. Без лошади, однако, герцог не остался. Несмотря на пристальное внимание столицы, которое она обращала на жизнь герцога, никто понятие не имел, чем он около года занимался в свои двадцать пять (как раз после убийства Колиньяра) на берегах Померанцевого моря то ли в Кэналлоа, то ли в Марикьяре. Вернулся он оттуда с чудовищем буланой масти — кобылой, которую герцог называл разными, незаслуженно ласковыми кличками. Так кобылку звали Эфиальт, знатоки затруднялись определить её породу, но склонялись к тому, что она всё же была полумориском — такой плавный аллюр был только у морисков и скрещенных с ними пород. Нрав у Эфиальт был просто отвратительный — она была весьма привиредлива к людям, признавая только своего хозяина, и весьма заслужено получила прозвище «Кошмар на копытах» от конюхов, которым не повезло иметь с ней дело. Никто, однако, не мог отрицать её достоинств — даже не слишком уверенного всадника (коим и являлся герцог Окделл) она несла легко, не подводя хозяина ни в городе, ни на поле боя. Недостатки герцога Окделла люди всегда особенно любили вспоминать, ведь что ещё оставалось делать тем, кому оный герцог не слишком нежно оттоптал любимые больные мозоли? Разумеется, столица долго праздновала тот факт, что герцог не был слишком красив. Даже если суровый северный профиль многим казался привлекательным, как и массивная фигура, никто особенно не хотел разбивать лоб о холодную железную стену безразличия герцога к окружающим. Даже тонкий шрамчик (который герцог привёз всё с тех же неизвестных берегов) под правой бровью не менял ситуацию — он прибавлял привлекательности (столичные дамы тогда обнаружили, что определённо любят суровую воинственную экзотику, ведь герцог был очень и очень неплохой добычей), но не отменял того факта, что редкие мягкие улыбки от холодного, как камень, герцога Севера доставались только сестре и его немногочисленным друзьям. Вот с этими людьми герцог не стеснялся проявлять нежность, с удовольствием шутил и показывал, что он, этот проклятый мерзавец, вовсе не является ходячим трупом — что он вполне себе чувствует и сильно, учитывая, как он порой трясётся над своей сестрой. Разумеется, никто не признавался себе в жгучей зависти. Убедить себя в том, почему Окделл был таким именно с этими людьми, было легко — в конце концов, Придд и старший Савиньяк были герцогу однокорытниками, и, как было известно, Окделлы всегда были верны тем, с кем познакомились раньше всех остальных, и честны. Со всеми. Порой даже слишком честны. А Айрис, в последнее время имевшая строгий титул «вдова Окделл» (у неё было слишком много бывших мужей, чтобы люди действительно задумывались о том количестве фамилий, которое придётся сказать, если обращаться к ней, как к вдове, а не просто как к герцогине), вообще приходилась герцогу дорогой сестрицей — и не просто сестрой, а последней живой сестрой. Разумеется, герцог её берёг. Поэтому выбор Рокэ Алвы в качестве оруженосца разрушил всем стройную и прекрасную картину мира. Ведь герцог Окделл, у которого вместо сердца кусок холодного камня, оруженосца брать не должен был. Никогда. Ведь он всего-навсего подлец.

***

Когда ударила полуденная пушка, на чёрно-белом прямоугольнике площади осталось четверо — он был уверен, что на его скромную персону уж точно никто не позариться. «Желторотому юнцу» в его лице было нечего предложить будущим союзникам. Он это прекрасно понимал — и даже почти не злился из-за этого. На правду не зляться. Ему повезло, что после смерти отца и братьев у него остались люди, которые были готовы ему помогать. Ему повезло, что Талиг до сих пор во многом полагается на кэналлийскую конницу, несмотря на любовь Первого маршала использовать артиллерию там, где можно и нельзя. Ему повезло, что Салина помогали ему намного больше, чем обязаны были. Ему во многом повезло. Однако, одного везения недостаточно, чтобы его взяли в оруженосцы. Он был в порядке. Он знал, что так и будет. Он был немного раздражён из-за того, что потратил время в Лаик впустую, даже если он вдоволь поиздевался над капитаном и с удовольствием провёл время с Савиньяками. Герольд снова поведал миру имена благородных юношей, готовых вручить свои судьбы столпам королевства. Никто не произнёс его имя. Он слегка скривился. Разумеется, никто не произнёс его имя. Ещё немного осталось до конца. Ещё немного потерпеть, и он вернётся домой. — Я, Ричард, герцог Окделл, Первый маршал Талига, — предвкушающую тишину прервал красивый, глубокий баритон, и он слегка вздоргнул от неожиданности. — Прошу и выбираю герцога Рокэ Алву, лучшего из фабианцев. Что? Стараясь не показать своего замешательства, он поднялся по застланной алыми коврами лестнице. Кресло Окделла стояло рядом с креслом короля, и под сотнями взглядов Рокэ преклонил колено перед своим будущим эром. — Герцог Алва приносит присягу, — возвестил герольд.

***

Каким-то неведомым образом, герцог Окделл одновременно соответствовал и не соответствовал ожиданиям Рокэ о нём. У герцога была короткая аккуратная борода и длинные седые волосы, небрежно завязанные в пучок, что показывало наплевательское отношение герцога к традиционному способу показать разделение на Лучших Людей и Людей Чести. Родовые цвета герцога смотрелись на нём странно, как будто были темнее, чем на самом деле, из-за чего красный и чёрный сливались в один сплошной угрожающий тёмно-алый. Глаза у него наоборот, были невероятно светлыми, практически прозрачными, и смотрели пронзительно, словно могли видеть насквозь. Внимательный взгляд не был затуманен дымкой безразличия и, как ни странно, не напрягал и не казался холодным. — Оставайтесь здесь, — глубокий баритон Окделла всё ещё удивительно было слышать. Дождавшись, пока Рокэ встанет за его креслом, он повернулся к королю и продолжил беседу.

***

Кабинет герцога был роскошен в своей простоте и подчёркнутой функциональности, до последнего блюдя северную моду на строгий комфорт. Обманываться было легко, но Рокэ было прекрасно известно, сколько может стоить такой гарнитур, как бы просто он не выглядел. Большие окна были задрапированны тяжёлыми шторами тёмно-бордового, практически чёрного цвета, и они были почти единственным всплеском цвета в комнате. Деревянные вставки на стенах были выполнены из тёмных пород, как и массивный рабочий стол самого герцога, небольшой изящный столик возле камина, несколько стульев, пол и потолок, соблюдая общий узор. Перед всё тем же очагом лежала белая шкура какого-то северного зверя, и на бержер возле каминного столика было небрежно брошено лоскутное одеяло, выглядевшее до нелепости уместно в этой серьёзной обстановке. Кресло герцога, несмотря на простоту, выглядело удобным. Первый маршал, в своей воинственной суровости и молчаливости, в обстановке собственного кабинета наконец-то выглядел на своём месте. — Садитесь, молодой человек, не стесняйтесь, — герцог с неожиданным для его фигуры изяществом сел. — Итак, начнём с ваших обязанностей. Для неблагодарной беготни с письмами и депешами у меня, к моему огромному неудовольствию, есть порученцы, так что вам достаётся то, что им бы я не доверил, — помощь с документами. Герцог подвинул к себе чайник с каким-то травяным отваром, налил в две массивные кружки (в доме Окделла, кажется, всё было массивным, как сам герцог), придвинул к себе одну и вторую — к нему. Рокэ из вежливости пригубил — отвар был горьковатым, приятно горячим и в принципе терпимым. — Помимо этого вам придётся таскаться вместе со мной на целую кучу церемоний в этом королевстве, на коих оруженосец должен сопровождать своего господина. Уж вы мне поверьте, на них я хочу находиться ещё меньше вашего, но что поделать, — герцог отпил из своей кружке с видимым удовольствием. — Три года под моей крышей, я думаю, вы переживёте. Во всё свободное время вы вольны распоряжаться своей персоной так, как вам угодно. О вашей одежде позаботиться слуги, чёрное с красным вас испортить не должны. По секрету скажу, что красный вообще редко кому идёт, так что особенно об этом не переживайте. За всё короткое время, что Рокэ был при особе герцога, он пока ещё не видел ни знаменитого холодного безразличия, ни особенно жестокий юмор — в монсеньоры ему достался человек-загадка. — У вас есть деньги? — Есть, сударь. — Когда они кончатся — скажите, а то моя дорогая сестра меня убьёт, если услышит, что мой оруженосец считает суаны. Советовать не делать глупостей не буду, но настоятельно прошу ограничиться одной особенно опасной глупостью в неделю и одной смертельной глупостью в месяц. Ещё более настоятельно прошу не сжигать дом, если случай подвернётся, он нам ещё пригодится. С вашим вороным красавцем — к Герману, он главный конюх. По вопросам кухни — к Лукасу, и не стесняйтесь его останавливать, если он будет слишком активно вас кормить. Мой повар твёрдо уверен, что все вокруг едят недостаточно. Со всем остальным — к Уильяму, он главный среди слуг и единственный одноглазый, не перепутаете. Окделл откинулся в своё кресло, продолжая потягивать отвар. — Работу начнём через два дня, до этого прошу в отчаянии по потолку не бегать, Уильям нам это простит только в рабочем запое. Это всё. Если мне что-либо из того, что вы в столице наворотите, не понравится, я вам скажу. Если вы в ваше свободное время мне понадобитесь, я вам тем более скажу. И вас попрошу в ответ сказать, если вас что-то беспокоит. Я, конечно, как мог, заверил сестру, что оруженосец под моей опекой доживёт до двадцатилетия, но это будет намного сложнее сделать, если этот самый оруженосец скроет от меня рану, болезнь или общее плохое самочувствие. — Я понял, сударь, — откликнулся он. — Ну вот и чудненько.

***

— Век бы мне, молодой человек, света белого не видеть за своим столом, — герцог продолжал ворчать о несправедливости, которая оторвала его от любимого кабинета. За последние дни Рокэ уже успел понять, что герцог любил поболтать себе под нос, обычно констатируя очевидное, чьи-то опусы и безбожно над ними же издеваясь. Моро не нравилась буланая кобылка герцога, а кобылке не слишком уж нравился Моро. Нрав у обоих был буйный, и за последние четыре дня Герман раза три приходил пожаловаться на бренность бытия. — Ну да ладно. Неприятность эту, как говорится, мы переживём. Рокэ хмыкнул из-за неожиданной рифмы.

***

Королева казалась бледным, немощным гиацинтом, и герцог Окделл смотрел на неё со всем возможным холодом северного Надора. За последние дни Рокэ успел привыкнуть к ворчливому, смешливому герцогу, ругающему свои документы и людей, которые пишут с орфографическими ошибками. Из-за этого до нелепого странно, даже неуютно было увидеть его живым мертвецом. Первый маршал выглядел так, будто ничего не был способен чувствовать в принципе — будто был статуей, небрежно выточенной из камня не самой умелой рукой. Королева смотрела на свои руки, герцог молча смотрел на неё, и окутывающая их тишина была наполнена неуютным напряжением. Рокэ даже пришло в голову, что герцог мог за что-то Катарину Ариго-Оллар ненавидеть. Он, правда, не представлял, за что.

***

— Постойте, — хрипловатый голос принадлежал прекрасной баронессе, — карты и впрямь требуют полного соблюдения ритуала. Людвиг, вам следует спросить, не желает ли кто-нибудь принять на себя проигрыш Валме? — Что ж, я всегда играю по правилам. Итак, господа, сорок две тысячи. — Рокэ не видел лица коменданта, но был готов поставить на то, что тот торжествующе улыбается. — Никто не хочет повесить сей маленький камешек на свою шею? — Генерал, — откликнулся некто в тёмно-зелёном, — вряд ли кого-то из нас ненавидят столь сильно, что это переломит вашу удачу. — И душу Леворукому мы тоже пока не продавали, — добавил подпиравший стену тощий дворянин. — Признайтесь лучше, что вы боитесь за своё золото, — заметил победитель, — а вот я почитаю деньги далеко не главным. — Прекрасные слова, граф, — герцог Окделл поставил недопитый бокал. — По-настоящему хорошие пистолеты не найти ни за деньги, ни за любовь. Не сыграть ли нам? Полагаю, моя Удача сможет состязаться с вашей. — Вы и впрямь решили сыграть? — В голосе графа промелькнуло неподдельное изумление. — Я ни разу не видел вас с картами. — К моему огромному сожалению, со мной редко хотят играть в надорские карты, — слегка пожал плечами герцог. — Итак, какой камешек валится на мои хрупкие плечи? — Сорок две тысячи, — услужливо подсказал невесть откуда взявшийся потрёпанный щеголь. — Н-да, я ожидал, что любовь прекрасной баронессы будет стоить в три раза дороже. Что ж, принято! В мёртвой тишине раздался звон: хозяйка выронила бокал. — Ваши условия? — Я не имею обыкновения снижать ставки, — бросил комендант. — Но, — вкрадчиво уточнил Окделл, — может быть, вам угодно их повысить? — Он сошёл с ума… — поражённо выдохнул кто-то. — Он положительно сошёл с ума и ему некуда терять деньги. — Окделл всегда может навязать Килеану дуэль, — шёпотом откликнулся тёмно-зелёный. — Проще сразу сказать «кошелёк или жизнь», — засмеялся кто-то ещё. — Драться с Вепрем? Упаси Создатель, разве что Окделлу завяжут глаза. — И отрубят правую руку, — поддакнул первый. — Тогда я застрелю вас левой, — бросил, не оглядываясь, Вепрь. — Не бойтесь, Людвиг, я не намерен обвинять вас в мошенничестве. Но свечей и правда нужно больше — не стоит давать повод сплетникам. Слуги поспешно притащили два новых каделябра и подали поднос с нераспечатанными колодами. — Рокэ, — герцог небрежно подозвал его, — будьте так добры, выберите колоду. Он подошёл к карточному столику, посмотрел на одинаковые бруски, завёрнутые в запечатанную сургучом кожу, и спустя мгновением выбрал четвёртый. — Благодарю. Итак, сколько у нас за очко? Полталла или целый? Целый!? Талл за очко с признанием за комендантом форы в сорок две тысячи!? Эмиль рассказывал, как его старший брат однажды проиграл двенадцать, но такой проигрыш не снился даже Савиньяку-старшему. — Вы раньше не казались мне сумасшедшим, герцог, — Килеан тоже не верил своим ушам. — Вы, граф, приятное исключение. Так талл или половина? — Мы играли по четверти. — Какой моветон. Переведём ваши очки в деньги? — Как вам будет угодно. — Значит, переведём. Это… — Десять с половиной тысяч таллов. — Для ровного счёта возьмём одиннадцать. — Позвольте полюбопытствовать, неужели вы принесли с собой такую сумму? — Для таких случаев всегда ношу с собой «Сокровище Марикьяре». Им красная цена — тридцать ровно. У меня есть, что проигрывать, сударь. Предлагаю с сегодняшнего момента повысить ставки. Талл за очко? Или половина? — Вы заставляете меня выбирать между жадностью и великодушием. Уступаю выбор вам. — Не славлюсь великодушием, — Окделл холодно улыбнулся. — Талл. Разыграем сдачу. Ваш оруженосец нам поможет? — Я не беру его в подобные места. — Вот как? Странно. Помню, покойный Эстебан любил проигрывать свою жену в карты. Ну ладно, не будем об этом. Господа, кто-нибудь поможет нам разыграть сдачу? Может быть, вы, виконт? Решка или дракон? — Решка, — Люди Чести традиционно не любили герб Олларов. — А мне, стало быть, остатки дракона, — Окделл коротко усмехнулся. — Бросайте. Золотой кружок мелькнул в воздухе и упал. — Решка, Ричард, — извиняющим тоном сказал Валме, — видимо, ваша Удача сегодня не в настроении. — Какая досада, — равнодушно откликнулся Окделл. — Однако, о настроениях Удачи поговорим потом. Сдавайте же…

***

Коса нашла на камень. Комендант играл хорошо, даже очень, но в своей погоне за очками зарывался, часто забывая придержать ведущую масть. Окделл не изменял себе: вначале он позволял отобрать противнику всё, что можно и нельзя, и отыгрывался на последних ходах, лишая графа призовых очков в пять, а то и в десять раз превышавших начальные. Игра стремительно набирала разгон, маршал не делал ни единой ошибки, со всей сосредоточенностью охотничей собаки, учуявшей добычу, используя каждый промах противника. После особенно бурного коло, принёсшего герцогу семьсот семьдесят очков, а графу — тридцать, Валме не выдержал: — Не пойму, Ричард, из чего вы сделаны — из стали или изо льда? — Предполагается, что всё же из камня, — герцог слегка пожал плечами, тасуя колоду. — Но кровь у меня красная. — А пьёте вы «слёзы». — Как правило, — согласился маршал и поискал глазами слугу. — Любезный, в этом доме ещё осталась «Дурная слеза»? — Да, сударь. — Принесите. — Герцог, стоит ли? — вмешался тёмно-зелёный, то ли симпатизировавший маршалу, то ли не желавший добра его сопернику. — Я за себя отвечаю, — отозвался надорец. — Я тоже выпью, — буркнул Килеан. — Зря я отдал вам последний кирк. — Да, глупая ошибка, — согласился герцог. Фора коменданта таяла, как снег летом, — сначала медленно, потом всё быстрее, и довольно быстро стало ясно, что, переведя очки в деньги, граф уменьшил своё преимущество в четыре раза. В начале игры это казалось разумным, теперь умудрённые игроки многозначительно качали головами, осуждая графа за излишнюю жадность. Понял ли Килеан свою ошибку, сказать было трудно, но закипать он начал. — Не надейтесь, что вам снова так повезёт. Чужая ярость была герцогу, что кабану маникюрные ножницы. — Дражайший граф… — герцог принял у слуги бокал. — Благодарю. Так вот, дражайший Килеан, если бы я рассчитывал, что мне повезёт, я бы умер на своей первой дуэли. Разумеется, второй раз за вечер эту ошибку вы не совершите. Ваша сдача.

***

Часы в углу пробили три четверти второго, когда виконт Валме благоговейно прошептал: — Догнал! — Да, — согласился Окделл. — Азарт и навыки — страшное сочетание, ведущее или к победе, или к смерти в нищете. Что ж, дорогой граф, я вам больше ничего не должен. А вот милейший Валме мне задолжал, ну так мы с ним договоримся. — Вы правы, — неожиданно легко согласился Килеан, — уже поздно. Для тонто. Но можно закончить вьехарроном. — Можно, — легко согласился герцог. — Только давайте хоть немного перекусим, вы появились позже, а я… — Разумеется, в мои планы отнюдь не входило уморить вас голодом. — Маршал, — подал голос кто-то из сторонников герцога, — не спугните удачу. Прерывать игру — дурная примета. — Очаровательно, — коротко усмехнулся маршал, поднимаясь из-за стола. — Уверен, во вьехарроне она нам не понадобится. Повар как-то умудрился спасти ужин, хотя подавать его пришлось на несколько часов позже. Рокэ стоял за креслом своего монсеньора, усаженного рядом с баронессой. Та почти ничего ни ела, сидевший напротив комендант тоже не проявлял интереса к кулинарным шедеврам, зато Окделл и другие гости угощались вовсю, рассыпаясь в дежурных комплиментах красоте хозяйки и гостеприимству хозяина, не забывая при этом обсуждать великие карточные баталии. — Баронесса, — герцог подлил даме вина, — боюсь, своим обществом мы вас изрядно утомляем. — Я и впрямь немного устала, — призналась, чуть понизив голос, красавица. — Ночи стоят душные, не так ли? — Да, а я переношу духоту с трудом. Позавчера я едва не потеряла сознание… Но, сударь, умоляю вас, не обращайте внимания. Смерть от жары мне не грозит. — Надеюсь, сегодня вам не станет дурно. — О, уверяю вас, это не самая жаркая ночь в моей жизни, — рассмеялась баронесса. — Женский обморок для мужчин не повод прекращать войну… или игру. Но мы слишком много говорим о моём здоровье, оно того не стоит. — Ну что вы, — своим глубоким голосом заверил её герцог, — оно стоит много дороже всех сокровищ, что родит земля. — герцог сделал паузу, будто только сейчас вспомнив, зачем вообще баронесса упомянула игру. — Хотя, я полагаю, что нам с графом всё же пора вернуться к игорному столу. Не так ли, Людвиг? Вы, видимо, несколько переоценили свой голод. — Видимо, — Килеан пригубил вина и поднялся. — Что ж, герцог, продолжим. Я зря состязался с вами в тонто, вы же у нас великий стратег, но во вьехарроне все равны. — Вы так полагаете? — равнодушно поинтересовался герцог. — А вы нет? — Как говорится, все равны, но кто-то всё же ровнее. Валме, вы не будете столь любезны бросить монетку? У вас по-прежнему решка, граф? — Я стараюсь не менять своих принципов. — Чудесно. Уверен, наша славная столица просто в восторге от принципиальности её коменданта… Благодарю, Валме. Что ж, на сей раз сдавать мне. Игра была другая, игроки были те же. Окделл был спокоен, его противник через раз зарывался и проигрывал, хоть и понемногу. В пятом часу утра граф должен был Первому маршалу девять сотен таллов. Сгрудившиеся вокруг стола зрители разбрелись, но с десяток самых стойких во главе с Салиганом ещё чего-то ждали. На синее сукно легкли карты: король, королева и рыцарь Молний у герцога, королева и принц Волн у закусившего губу графа. Тридцать восемь против двадцати пяти. Килеан угрюмо бросил: — Ваши девятьсот сорок. — Мои. Сдавайте, сударь. Комендант перетасовал колоду и протянул Окделлу: — Снимайте. — Готово. Сударыня! Вам плохо? Баронесса, тяжело дыша, вцепилась в край стола. — Ничего… всё в порядке. — Валме, — герцог был явно обеспокоен, — отведите даму к окну. Мы сейчас же освободим вас от своего присутствия. — Играйте, — прошептала красавица, опускаясь в кресло, — со мной всё а порядке. Играйте… — Килеан, помнится, вы всегда носили при себе ароматичеакую соль. Возможно, она поможет. — О, да, — заторопился комендант, — я счастлив оказать услугу нашей прекрасной хозяйке. — Благодарю вас… — щёки баронессы были совсем меловыми, — мне уже лучше, не стоит беспокоиться… Вставать во время игры — дурная примета. — Рокэ, возьмите у господина коменданта флакон. Пальцы графа были горячими, ручка баронессы — ледяной, а герцог совсем не выглядел бездушным куском камня. Оставалось всего две партии. Однако, игра продолжалась. — Кстати, граф, какова ваша ставка? — внезапно вспыхнул глазами герцог. — Ставка? — Разумеется. Сначала мы играли на грехи Валме и «Сокровище Марикьяре», потом сумма была смехотворной, но сейчас я бы не отказался взглянуть на ваш залог. Сейчас в игре шесть с половиной тысяч, неплохая сумма. — Эта булавка вас устроит? — Прекрасный камень — изумруд, хотя мне не идёт зелёный. — герцог поднял бровь. — Даже жаль, что этот камень вряд ли стоит больше четырёх. — Тогда вот это! — Бриллиант Килеанов? Я смотрю, после моих ошибок юности стало модно играть на фамильные драгоценности. Однако, принято. Сколько за сей осколок света дал бы пройдоха Йордан? — Не меньше восьми. — Не верьте ему, Ричард, — вмешался кто-то из толпы. — Красная цена — пять с четвертью. — Ну, может, пять с половиной, — накинул Валме. — Честь должна стоить дорого, иначе зачем её блюсти? — заметил герцог. — Согласен на шесть с половиной. — Ценю вашу любезность, но не могу ею воспользоваться. Пусть бриллиант идёт за пять с четвертью, но в придачу даю изумруд. — Воля ваша. Итак, мои шесть с половиной. — Отвечаю семью. — Семь и полторы. — Мои, и ещё пятьсот. — Здесь. И ещё тысяча. — Ричард, — голос Килеана слегка дрогнул, — а теперь я спрошу о вашем залоге. «Сокровище» или долг Валме? — Всему своё время, —вновь коротко усмехнулся герцог. — Сначала рождение, потом жизнь, потом болезнь, потом смерть… — Так долг или «Сокровище»? — Долг. — Раскрываемся. — После вас! Килеан раскрылся. Он изо всех сил старался сохранить спокойствие, но не мог. Сердце и король Скал и Повелитель Кошек. Сорок четыре! Кто-то присвистнул, кто-то ругнулся, кто-то помянул Чужого, кто-то всех святых. — Вы, маршал, и после этого будете говорить про непобедимость своей Удачи? — Комендант столицы не скрывал своего торжества. — Буду, — подтвердил маршал, бросая карты на стол. — Триада! — вопил Валме. — Чтоб я провалился! Закатные твари! Разрубленный Змей! Все кошки и все святые мира, триада! Триада — три сердца — сорок пять! Единственная комбинация, способная перебить карты Килеана. Граф глядел на лежавшие перед ним карты, как глядят на ядовитую змею. Комендант закрыл и снова открыл глаза, будто надеясь, что лениво цедящий сладкое вино герцог исчезнет вместе со своими картами — увы, герцог никуда исчезать не собирался. — Этого не может быть, — пробормотал Килеан, — этого просто не может быть… — Жизнь удивительна, граф, — светским тоном заметил маршал. — Знаете, однажды… — Герцог… — Голос графа нехорошо зазвенел. — Этого. Не. Может. Быть. — Сударь, — маршал был спокоен и холоден, что лёд. — Вы сдавали. — Но… — Сударь, — надавил Окделл. — Вы сдавали. — В самом деле, Людвиг, — вмешался какой-то гвардеец, — откуда вам знать, чего не может быть, если вы не плутовали? — Исключено, — отрезал маршал. — Не люблю, когда со мной играют грязно. Начинаю выходить из себя, знаете ли, больные ноги донимают… Кстати, Людвиг. Вы мне должны больше, чем стоят ваши камни, даже если забыть об их происхождении. Килеан-ур-Ломбах дёрнулся, словно ему зашиворот лёд засыпали, его глаза налились кровью; казалось, граф бы бросился на победителя, если бы маршал не возвышался над ним даже сидя. Усилием воли справившись с охватишвей его яростью, комендант передал драгоценности Первому маршалу и церемонно произнёс: — Прошу разрешения нанести вам завтра визит. — И зачем? — поинтересовался герцог, вертя в руках выигрыш. — Чтобы договориться о выкупе и вернуть долг. — Как чудесно, вы думаете, что я добрый и продаю свою Удачу. — Этому кольцу красная цена шесть тысяч таллов, но я готов заплатить девять, а изумруд оставьте себе. — Зачем мне девять тысяч? — равнодушно отозвался герцог. — Я богат и удачлив, а целомудрие мне без надобности. — Сударь, — Килеан с трудом сдержал гнев, — проигравший вправе выкупить своё имущество. — Не спорю. — Назовите вашу цену. — Шпага. — Простите? — Ваша шпага, сударь, — Маршал с отчётливым стуком положил бриллиант на стол. — Вы сегодня с таким удовольствием играли на свою Честь, что я непременно хочу забрать её сегодня с собой. — О чём вы? — О, я уверен, что для вас достоинство ничего не стоит. Вы же вместе с нашим дорогим другом с таким удовольствием сегодня на него играли. — Вы несёте чушь. — Может быть, — согласился герцог. Голос у него был спокойный, как ледяная пустыня. — Однако моё условие простое. Или ваша шпага к полудню в доказательство отсутствия у вас самоуважения, или вечером моя дорогая сестрица будет искать по шкатулкам подходящий кольцу набор. — Маршал лениво поднялся с места. — По обычаю я должен угостить вас ужином, но сейчас уже был бы завтрак, а пить с утра — моветон. Или отчаянная необходимость, кого спросить. Если баронесса согласится принять нас всех ещё раз, я буду просто счастлив отметить сегодняшнее событие, господа. — О, сударь, — улыбнулась баронесса, — я всегда счастлива видеть своих друзей.

***

Рокэ моргнул. Кошка не исчезла. Наглое создание прочернушного, как сама темнота, цвета с жёлтыми, как свечка, глазами лениво зевнуло и продолжало также небрежно слегка бить кончиком хвоста по столу. Лежало создание на важных документах, кои маршал по недосмотру решил небрежно бросить на своём рабочем столе, — теперь бумаги украшали чернильные отпечатки лап. Несомненный преступник и не думал скрываться с места преступления — перевёрнутая чернильница лежала рядом на полу, и цепочка следов отчётливо вела к столу. — На секунду отошёл, мохнатое ты чудовище, — с невыносимой нежностью проговорил Окделл, подходя из-за спины к столу и беря кошку на руки. Кошка благосклонно позволила себя взять, с видимым удовольствием принимая поглаживания и почёсывания от герцога. — Знакомься, Рокэ, мой лучший крысолов — Бьянка. — Да вы шутник, монсеньор.

***

Уильям почесал свою шрамированную щёку. Если честно, рана на его лице выглядела просто отвратительно — белёсая кожа стянулась, как застывшая рябь, и глаза в глазнице не было — как и века, которое могло бы это скрыть. Уильям выглядел так, как будто бы упал лицом на факел. — Так это, сударь, — он пожал плечами. — Господин по делам уехал. Война началась. Вас ещё не предупредили?

***

Окделл прибыл первым (ему необходимо было потратить несколько минут на приведения себя в порядок, даже тут герцог что-то постоянно чертил у себя в блокноте), за ним Вейзель, следом потянулись и остальные. Бонифаций и не подумал освободить хозяйское кресло, так что маршал, нисколько не смущаясь, устроился на раскрытом окне. Рокэ подозревал, что окна вообще открывали исключительно для герцога — Вепрь Талига по неведомым причинам любил сидеть на окнах, иногда вообще ногами наружу. — Что ж, ваше преосвященство, — произнёс он, внимательно смотря на священника и адуанов, — вы и эти господа хотели меня видеть. — Эти воины, — ворчливо изрёк епископ, — явились с открытой душой, предлагая помощь, но гордые их оттолкнули, а недальновидные не выслушали. — Что может знать солдат, — бросился в бой генерал Манрик, — бросивший свой пост? Товарищи этих скотов погибли в бою, а они удрали. Я обошёлся с ними излишне мягко, их следовало повесить за дезертирство! — Не судите опрометчиво, — блеснул глазами Бонифаций. — Господа, — примирительно сказал Вейзель, — раз они уже здесь, давайте их выслушаем. — Не вижу в этом никакого смысла, — отрезал генерал. — Так у вас, Леонард, проблемы со зрением? — влез Савиньяк. Генерал был старше своих братьев на пятнадцать лет, но Эмиль в Лаик вёл себя примерно так же. — Говорите, чада, — потребовал Бонифаций и аккуратно водрузил пустой стакан на маршальский стол. Адуаны поднялись. — Мы, — начал северянин, — стало быть, отлучились… — Кто это может подтвердить? — скривился Манрик. — Никто! — Но никто не может и опровергнуть, — заметил Феншо. Адуанов он почитал существами ниже своего достоинства, однако спор с Манриком во всём находил своим священным долгом. — Назовитесь, — прервал их Окделл. — Имя, звание, где служили. — Клаус Коннер, младший теньент таможни, пост Бакра. — Жан Шеманталь, младший теньент таможни, пост Бакра. — Куда вы отлучились и зачем? — На охоту, — потупился Клаус, — за тушканами. Господин капитан, Сады ему Рассветные, дичины добыть велели, а у нас, осмелюсь доложить, собака… — Где собака? — Собака? — не понял Клаус. — Наша, что ли? — Именно, — подтвердил Проэмперадор. — Я хочу её видеть. Жан и Клаус переглянулись, вновь став похожими, как родные братья. — Если господин Прымпирадор не шутют… — выдавил Жан. — Не шутю, — подтвердил маршал. — Осмелился доложить, пёс на улице… Дозвольте привесть? — Ведите, чада, — велел Бонифаций. Адуан, всё ещё сомневаясь, скрылся за дверью и тут же вернулся, ведя за ошейник большого, грязно-белого, безухого и бесхвостого пса с чёрным пятном на морде. Собака, как и хозяин, пребывала в полнейшей растерянности. — На охотника за тушканами он не похож, — заметил Окделл, ради пса даже спрыгнув с насиженного места и подойдя ближе. — Скорее, волкодав. — Так и есть, — подтвердил Жан, — бакранская псина, но, прошу меня простить, Лово в степи любой след отыщет. Чутьё — прям как у лисицы. — Чудесно, — маршал сел на корточки, оказавшись на уровне собаки, пару раз чухнул нерешительно взмахнувшего своим обрубком пса, прежде чем встать и облокотиться на стол. — Прикажите ему лечь и говорите дальше. Тушкана добыли? Таможенник положил руку на холку пса, и тот молча опустился на губернаторский ковёр. Жан и Клаус снова переглянулись. — Господин Прымпирадор, чего говорить-то? Тушкана-то мы добыли, а как возвертаться стали, глядим — дым. Подъезжаем, заместо поста — головёшки. Наших-то, прошу заметить, две дюжины, считая капитана и нас, грешных, а седунов, жабу их соловей, лапа целая навалилась. — Лапа? — не понял Вейзель. — Ну, седуны так отряды свои прозывают. Они ж того, прощения просим, вбили в бошки, что от барсов пошли. — Седунами в Варасте зовут бириссцев, — решил пояснить Бонифаций. — Сии язычники и впрямь считают прародителями своими ирбисов, а изгнанные им бакраны — и того хуже, полагают себя детьми козла. Бириссцы считают зазорным любое дело, кроме воинского, а как отрокам приходит пора воинами становиться, их безбожные жрецы что-то делают, отчего у юнцов волосы седеют. Оттого и седуны. — Присутствующие на несколько секунд скрестили взгляды на маршале, который поседел в свои невинные одиннадцать. — Ходят они лапами, в каждой две сотни язычников, и над ними главный, в барсовой шкуре. Прочие человеки для них хуже скотов… — Прелестный образ, епископ. Седые варвары в барсовых шкурах — как ужасно романтично, у меня аж нога разболелась. Но, насколько мне известно, вышеупомянутые седуны по нашу сторону гор особых вольностей себе не позволяли. Окделл повернулся к адуанам: — Губернатор доносит, что в Варасте сейчас больше двадцати тысяч бириссцев — это правда? — Враньё! — отрезал Клаус. — Хорошо если лап двадцать наберётся. Да им больше и не надо — нагрянули, пожгли, порезали, и назад. Их дело такое, разбойничье. Чтоб побыстрей да потише, большими стаями они не ходят. — Прекрасно, — кивнул Окделл. — Лово их учует? — Ещё бы! — Клаус любовно взглянул на своего пса. — Он у нас такой, кого хошь выследит. — Почему вы меня искали? — Господин Прымпирадор… — начал Жан, но Бонифаций не дал ему договорить. — А потому, что сии воины, зная многое, что родившимся не в Варасте неведомо, желают отплатить злокозненным язычникам за их непотребства. Жан и Клаус собрали таможенных стражей, охотников и пастухов, коих судьба привела в окрестности Тронко, дабы оказать посильную помощь. — Мои разведчики обойдутся без дезертиров, — скривился Манрик. — Я не верю этим людям. Нам внушают, что против нас не больше четырёх тысяч, но, пусть господин губернатор допускает некоторое преувеличение, мы можем с уверенностью говорить, что в Варасте действует пятнадцатитысячная армия. — Вам бы, сударь, прошу прощения, с такой верой в то, что сами не видели, клириком быть! — выпалил рассерженный Жан. — Нет там пятнадцати тыщ и не было никогда. Седуны не числом берут, а наглостью да нашей глупостью… — Ещё одно слово, дезертир… — Манрик вскочил, его лицо стало красным. Собака подняла голову и глухо заворчала. Епископ поставил стакан, намереваясь ответить, но не успел. — Сядьте, генерал. — Глубокий голос маршала мгновенно отрезвил всех. Окделл и не думал повышать голос, но ему это и не надо было. — Никто вам этих людей не навязывает. Значит, хотите с армией идти? — Так точно! — выпалил Шеманталь. — Оба решили? — поинтересовался Окделл. — А то как же, — удивился Клаус. — Мы ж всё на пару. — Приказ о вашем производстве в капитаны и введение в командование двумя отрядами разведчиков из числа бывших адуанов будет готов через час. Господа, — Маршал уже всё решил. — утром мы выступаем. Кроме адуанов, со мной пойдут девять тысяч человек — пять конных полков, три пехотных, надорцы и часть артиллерии. Генерал Манрик принимает командование над остальной частью армии. Ваше дело — защищать Тронко и особу губернатора. Начальником штаба у вас остаётся Хэвиленд. Маро, Шенонсо, Монтре поступают в распоряжение командующего. Вейзель, Савиньяк, Дьегаррон, Феншо-Тримейн, Бадильо, прошу вас отдать соответствующие распоряжения своим людям и к полуночи вернуться ко мне за дальнейшими указаниями. Ваше преосвященство, примите мою благодарность, вы нам очень помогли. — Я отправлюсь с вами, — не терпящим возражения тоном заявил епископ, — дабы укреплять дух богобоязненного воинства и нести многомерзким язычникам свет олларианства. — Как пожелаете, но комфортно не будет. — Тело наше подчиняется душе нашей. Бонифаций тяжело поднялся и направился к выходу. Окделл с невозмутимым лицом пропустил клирика вперёд и вышел вместе с Дьегарроном и Бадильо. Следом ушли таможенники со своим псом. — Надеюсь, господин генерал, вы с двадцатью тысячами удержите врага за Рассанной до нашего возвращения? — Феншо «нежно» улыбнулся Манрику. — Если вы вернётесь, — огрызнулся генерал. — эта парочка заведёт вас в ловушку, это так же верно, как… — Как то, что вы попадёте из пистолета в пролетающую корову, — Заметил Арно, натягивая перчатки. — Дурной пистолет, — буркнул Манрик. — Вы это знали, потому и предложили пари. — Я и впрямь знал пистолет, — кавалерист пожал плечами, — и ещё я знал стрелка. — Уймитесь, господа, — вмешался Вейзель. — Может быть, мы расстаёмся навсегда. Не стоит вспоминать на прощание всякие глупости. — Я услышал слово «пистолет», — Окделл стоял в дверях, с любопытством рассматривая сцену. — Лично я считаю, что стрельба без меня обойтись не может. — Ерунда, — поморщился Вейзель. — Манрик поспорил с Савиньяком, что собьёт из его пистолета воробья с соседней крыши, но промахнулся. — Всё дело в пистолете, — стоял на своём проигравший. — Я бы обиделся, — заметил Окделл, и Арно фыркнул. — Ведь я подбирал пистолеты всем своим друзьям. Манрик отчётливо побледнел. — Но я не буду, — герцог коротко улыбнулся. — Давайте, господа, у нас много дел и надо многое успеть. Из пистолета на спор можно пострелять и по возвращению. — Нашёл дурака, с тобой стрелять, — проворчал Савиньяк. — Ты ведь даже из дурного пистолета попадёшь. — Есть, чем похвастаться.

***

Рокэ даже не знал, что у надорцев есть собственный язык. Диалект? Всё-таки больше наречие, чем местный говор. Язык. Если честно, можно было и догадаться.

***

Уже через десять дней маршал изволил снять с себя свою перевязь, оставшись в лёгкой неокрашенной рубахе. В ней, по его словам, было не так жарко. От неспешной «прогулки» армии страдали всего двое: сам Проэмперадор, попеременно жалуясь на жару, старые кости и больные ноги (Савиньяк на последнее предложил отпилить несчастному маршалу обе в качестве выхода из ситуации), и генерал Феншо-Тримейн, считавший Окделла ревнивым любовником королевы, а себя — будущим Первым маршалом. Рокэ, знавший не понаслышке, как Окделл смотрит на королеву, хотел вживую увидеть тот мыслительный процесс, позволивший генералу вообще прийти к такому абсурдному выводу. — Добрый день, генерал, — взгляд у Окделла был пронзительным, причём, даже хуже, чем обычно. И Рокэ не имел ни малейшего понятия, чем Феншо успел разозлить обычно непрошибаемого герцога. — Господин Первый маршал. Я прошу вас уделить мне несколько минут для важного разговора. — Это я могу, — герцог сложил руки на груди. — Что вам угодно, генерал? — Мои люди устали от этой прогулки. Рокэ ошеломлённо моргнул. Вот так? Даже узнав, что герцог не стреляет в людей только из-за обиды или мифического покушения на свой авторитет, он не мог представить такого идиота, способный что-то у Первого маршала требовать. Даже если окружающие думали, что герцог мог испытывать к Феншо симпатию. — Мы уже говорили об этом, — напомнил Проэмперадор, который со своим ростом и без лишнего презрения смотрел на окружающих свысока. — Трижды. — Четырежды, — поправил внезапно охрипший Феншо. — И что, это должно быть мне напоминаем, что у вас или проблемы со слухом, или с головой? — То, что мне нужно понимать, я понимаю. Феншо дрожал от ярости, но Окделла таким было не пронять. В конце концов, именно он был самой страшной закатной тварью, которую окружающим довелось знать. — Развлеките меня. И что же вам нужно понимать? — То, что жители Варасты ждут нашей помощи, а мы их предаём! Пока мы плещемся в Расанне, у Бакры продолжают жечь и насиловать. Наш долг помочь людям, которые на нас надеются. — Вы заблуждаетесь, — голос герцога был твёрд. — Мой долг — выиграть эту войну, а ваш — подчиняться моим приказам. Завтра мы продолжим движение вдоль реки… — И к осени упрёмся в Барсовы Врата? — вскинулся Феншо. Рокэ, если честно, не рискнул бы перебивать Окделла в таком настроении. Со стороны он, может быть, и казался спокойным, выглядел вполне обычно, но в плечах у него в такие моменты появлялось небольшое напряжение, и он переносил вес с правой ноги, которую предпочитал, на обе — Окделл выглядел опасным. Как будто у него кончались причины не убивать собеседника на месте — а он мог. Герцогу для убийства даже не понадобились бы пистолеты. Хорошего удара его стальных кулаков было бы достаточно. — Раньше. Свободны, генерал. — Монсеньор, я не желаю ставить интересы Талига в зависимости от вашей прихоти. Я требуют, чтобы вы повернули в сторону Бакры, и я требую начать охоту на вражеских разведчиков! «Прихоти»? Монсеньор Рокэ отвечал за эту войну буквально головой! — Вы не можете ничего требовать, Феншо, — от чужого тона генерал едва заметно сглотнул, но не отступил. — Если у вас отшибло память, я вам напомню о вашем звании. А теперь закройте свой рот и засуньте себе свои требования поглубже, на манер гайифского греха. Отправляйтесь отдыхать, завтра долгий день. — Мы только и делаем, что отдыхаем! — в отличие от самого генерала, невольные свидетели разговора (в лице Рокэ и нескольких надорцев) предпочли отступить от герцога, которого Феншо сумел довести до вспышки. Герцог ещё держал себя в руках, но в том-то и дело, что ещё. — Если вы боитесь охотиться на разбойников, это сделаю я. Трёх сотен человек хватит, чтобы переловить их разведчиков, после чего авангард повернёт к горам. — Оскар Феншо, — Маршал и не подумал орать, но одного его тона было бы достаточно, чтобы кто-нибудь особенно впечатлительный хлопнулся в обморок. — Если вы нарушите приказ, я вас просто расстреляю. Это ясно? — Да, сударь, — бледный, но решительный генерал поклонился, — я вас прекрасно понял. — Чудесно. Менее, чем через час, все солдаты знали, что маршал обещал расстрелять генерала Феншо за нарушение приказа. К вечеру многие уже успели поставить свои деньги на благоразумие генерала. Феншо-Тримейн исчез под утро. Разумеется, ничего он не понял. Разумеется, маршал своё обещание выполнил.

***

— Тоже будешь говорить, что я чудовище, раз сделал из мальчишки подсадного поросёнка? — Дикон, мы знакомы с загона. Я и без этого балагана знаю, что ты чудовище. — Ну слава Создателю за это, Арно.

***

— Они не понимают талиг, — напомнил Вейзель, обмахиваясь шляпой. — Неужели? Странно, — Окделл привычным жестом потрепал Эфиальт по шее и медленно поехал вдоль шеренги пленных, равнодушно разглядывая чужие напряжённые лица. — Впрочем, чего я ожидал от этих животных. Очевидно же, что козлы не разумеют человеческий… Договорить маршал не успел — пленник дёрнулся вперёд и с рычанием плюнул в сторону герцога. Тот легко уклонился и весело хлопнул Шеманталя по плечу. — Смотрите-ка, Жан, эти козопасы учатся! — Скорее козлы начнут охотиться на барсов, — прошипел пленник, — дождь пойдёт вверх, а лягушка обрастёт шерстью, чем дети Барса начнут пасти скот! — Ну, я видел, как снег идёт вверх, — заметил герцог. — Чудеса природы. А обросших лягушек я вижу прямо перед собой. Вепрь коротко усмехнулся, прежде чем обернуться к адъютантам: — Мне нужны цирюльники. Все, кого найдёте, и не штабные, а солдатские. Глаза молодых людей округлились, однако задавать вопросы Проэмперадору в Южной армии было не принято. — И что же ты задумал, чудовище? — спросил маршала Савиньяк, использовавший это странное прозвище в качестве ласкового. — Фирменный бардак, мой дорогой друг. Раздавшийся шум возвестил о появлении десятка ничего не понимающих цирюльников. — Любезные, — серые глаза поочерёдно пронзили каждого мастера, — видите этих красавцев? Их надо обрить. Налысо. Усы и брови им тоже не понадобятся. На каждого из вас приходится по шестеро этих вошеносцев, и трое лишних тому, кто быстрее управится со своей работой. Кто закончит первым, получит десять таллов, второй — пять, остальные по таллу. Приступайте, разведчики их подержат. — Действительно, твой любимый бардак, — хохотнул Арно. — Люблю возвращать волосатых лягушек в исходное состояние. Пленные сопротивлялись, как бешеные, вся их невозмутимость как в воду канула, зато среди талигойцев стали раздеваться смешки. Один из цирюльников вскрикнул — бириссец сумел извернуться и вцепиться ему в руку; бритва сорвалась и резанула барса по уху. — Истинно сказано, — прогудел Бонифаций, прикладываясь к походной фляге, — что зло, лишенное пышных покровов, слабеет. Что ж, даже без маршальской перевязи Окделл выглядел весьма угрожающе. — Как бы вы сами не ослабели, отче, по такой-то жаре, — произнёс Савиньяк. — Кто крепок духом, — возвестил, завинчивая крышечку, клирик, — тому ничто жар летний и хлад зимний. — Воистину, но жару я предпочитаю хлад, — откликнулся Окделл. — Кстати, заканчивают. — На кого из мастеров ты бы поставил? — спросил Савиньяк. — На кривоногого. Того, что в жёлтом. — Чувствуешь духовное родство? — А то, — хмыкнул Окделл, — хотя жёлтый мне категорически не идёт. — Монсеньор! — завопил маленький человечек с грушевидным носом. — Я закончил! Я первый! Я!!! — Очень хорошо, — кивнул мастеру герцог. — За труды получишь пятнадцать. Тоже мне барсы. У бритых кошек достоинства больше. — Монсеньор! — разом выкрикнули ещё два брадобрея, — мы тоже! — Прекрасно. Поделите оставшихся и получите каждый по десять. Возликовавшие мастера под одобрительные выкрики бросились к новым жертвам. Солдаты откровенно наслаждались зрелищем, подначивая то мастеров, то пленных. Вывалянные в пыли, лишившиеся роскошных седин бириссцы представляли собой куда менее внушительное зрелище, чем час назад. Первый маршал невозмутимо повернулся к Шеманталю: — А теперь — повесить. Всех. Да, прикажите собрать шерсть, она нам пригодится. — Как образом она может нам пригодится? — спросил Вейзель. — Разумеется, пошлём тому, кто точно углядит в этой выходки какой-нибудь смысл, а лучше вообще три. Епископ Бонифаций шумно втянул воздух и почесал в затылке: — Герцог Окделл, я взываю к вашему милосердию. — Зачем, отче? — коротко улыбнулся Вепрь. — Мне положено, — объяснил священник, — сначала воззвать к милосердию сильных мира сего, а потом попробовать обратить язычников, но, — он брезгливо выпятил губу, — они не обратятся… Кстати, о милосердии, у вас нет при себе касеры? — Специально для вас с собой таскаю, отче. Хотя, помнится мне, мы наполняли фляги одновременно. — Увы, сын мой, — скорбно покачал головой Бонифаций, — всё прекрасное в этой жизни быстротечно, как сама жизнь. — Как скажите, отче, — герцог протянул флягу. — Шеманталь, чего вы ждёте? — Его преосвященство… Мешки-то им на бошки надевать или как? — Конечно. Они всего-навсего бандиты. — Будет сделано, — кивнул таможенник и отъехал.

***

— Монсеньор, — видно было, что таможенник колеблется, — если седуны прознают, что бакраны с нами спознались, их всех вырежут. Подчистую. — Они сами, — голос у маршала стал тише, глубже, — это понимают? — Ещё бы! — И на встречу всё равно решились. Замечательно.

***

Проэмперадор Варасты недрогнувшей рукой отправил в рот остекленевший ужас в виде глаза и запил кровью. Рокэ в очередной раз обрадовался тому, что не оказался за этим столом вместе со своим монсеньором. После ужина спасение снова снизошло в виде герцога. Тот доверительно сообщил Лакве, что ведёт свой род от Повелителя Полночи, лишь слегка слукавив, и поэтому он и его спутники должны спать под открытым небом, ближе к звёздам. Хозяин с понимающим видом закивал, а его домочацы, подчиняясь приказу, куда-то поволокли туго набитые мешки и козьи шкуры. Окделл рассеяно наблюдал за беготней, и тут перед ним предстали три женщины: две постарше и одна совсем молоденькая, в чёрной юбке с алой каймой по подолу. Женщины что-то лопотали, девушка молчала, глядя на гостя полными надежды глазами. Герцог повернулся к Коннеру: — Чего они хотят? — Ох, Монсеньор… Обычай у них тут срамной. — Надо же, — поднял бровь Вепрь. — Как любопытно. — Ну, короче, девка эта — вдова. И всё одно — девка, у бакранов, жабу их соловей, замуж отдают, когда десять сполняется, а жить молодуха с мужем начинает, когда старшая в доме дозволит. Только у этой незадача вышла — мужа седуны прикончили, когда он со стадом за Регалону ходил. Так она, уж простите, ребёнка просит. Поверье у них — если баба понесёт от чужака, которого больше не увидит, то вроде как ихний Бакра мужа её на побывку отпустил. Чтоб, стало быть, дело мужское до ума довести… — Чудесно. Я не против поучаствовать в этом обычае. Коннер вытаращился на герцога, будто бы впервые видел. — Монсеньор, вы что, взаправду!? Она ж того, козлу молится… — Но ведь сама не коза, — заметил герцог. — Дева недурна собой, знает, чего хочет, и её никто за ночь со мной не осудит. А меня уж никто не осудит тем более. Как по-бакрански «да» и «пойдём»? — «Олли» и «баймун». — Благодарю, полковник. Сударыня… — Окделл поклонился бакранке с вышитой лентой, будто герцогине. — Олли, баймун! Девушка вздрогнула, в огромных глазах отразился свет очага, а затем на гостей с трёх сторон обрушился словесный водопад. Окделл поднял глаза на Клауса, тот быстро сказал: — Благодарят, жабу их соловей, что не побрезговали. Говорят, Великий Бакра не оставит вас своей милостью. — Чудесно. Милость их бога мне, несомненно, пригодится.

***

— Что нужно сказать? — Да что всегда ейной сестре говорят… — Значит, это не обычай? — Какое там! Видать, запали вы ей в душонку-то, вот и вышла проводить. Окделл коротко усмехнулся, поднял кобылу на дыбы и помахал рукой. Бакранка ринулась вперёд, застыв на самом краю стены и молитвенно сложив руки.

***

— Что он сказал? — Сбрендил, — сплюнул Марьян, — не иначе. Кричит, чтоб ему за ночь споймали лису, вернее, лиса. Иначе, говорит, к козлиной матери всех перетопчет.

***

— Дикон, ты опять превращаешь войну в балаган. — Моё любимое занятие, Арно, — Окделл проводил глазами Клауса, уносящего клетку с бритым лисом. — Точнее, одно из моих любимых занятий. — Ещё ты любишь стрелять. — Ещё люблю слушать особенно абсурдные сплетни. В последнее время меня, кажется, принято считать особо дорогой шлюхой — ведь я беру за свою любовь провинции. И Адгемару предстоит узнать, заплатили мне его государством или мне просто придётся взять плату самостоятельно. — Итак, вы решили не рубить ветви, но корчевать корни, — промурлыкал Бонифаций. — Умно. Бириссцы приходят из Кагеты, значит, мы идём на Кагету.

***

Рокэ впервые слышал, чтобы монсеньор пел, вернее, напевал. Мелодия очень сильно отличалась от знакомых Рокэ мотивов, была одновременно тревожной, заунывной и очень непривычной, не похожей даже на протяжные песни адуанов или ровные, ритмичные мотивы надорцев. И вот герцог напевал эту непонятную песню и казался какой-то закатной тварью, а не человеком. Он и обычно редко казался человеком, но теперь с ним было страшно заговорить — глаза остекленели, а лицо расслабилось, из-за чего маршал стал похож на ожившую статую. Мыслями он явно был где-то далеко, уж точно не здесь, и казалось, что кто-то с гор откликался на песню, подпевал, пусть даже так же тихо, как и герцог, и от странного ощущения нереальности происходящего по спине полз неприятный холодок. — Монсеньор, — в ответ на голос Шеманталя глаза герцога сверкнули яростью. Рокэ никогда не видел это чувство на лице герцога, из-за чего невольно шарахнулся назад. Впрочем, вскоре ярость исчезла без следа. Шеманталь побледнел, но продолжил: — Илха говорит, нехорошо петь эту песню возле реки. Её вообще нехорошо петь. — Её трудно не петь, — спустя мгновение отозвался маршал. — О чём она? — Вы не знаете? — Я слышал её только один раз от вдовой козочки, а мои познания в бакранском не настолько обширны, чтобы осилить перевод. Так что, о чём в ней поётся? — О рождении Горного Зверя. Камень вступает в брак с водой, и рождается Зверь. Его бег — это бег Смерти, его гнев — это гнев Камня, его безумие — это безумие Воды. — Ваши новые друзья, Ричард, весьма поэтичны, — улыбнулся Вейзель. — «Горный зверь» — это всего-навсего сель. Я не раз видел их в Торке, к счастью, с безопасного расстояния. Это и вправду смерть, причем страшная. Сель рождается в горах и несется вниз, сметая на своем пути всё. Он легко катит валуны размером со стог сена, а то и с дом. После сильного дождя от расщелин и осыпей лучше держаться подальше, но сейчас, слава Создателю, дождей нет уже давно. — Пока нам везёт, — задумчиво откликнулся Окделл.

***

В недобрый час я взял жену, В начале лета месяца, И, столько лет, живя в плену, Не раз мечтал повеситься. Я был во всем покорен ей И нес безмолвно бремя. Но, наконец, жене моей Пришло скончаться время. Не двадцать дней, а двадцать лет Прожив со мной совместно, Она ушла, покинув свет, Куда — мне неизвестно... Я так хотел бы разгадать Загробной жизни тайну, Чтоб после смерти нам опять Не встретиться случайно! Я совершил над ней обряд — Похоронил достойно. Боюсь, в Закат не приняли Моей жены покойной. Она, я думаю, в Садах... Порой в раскатах грома Я грозный грохот узнаю, Мне издавна знакомый! Герцог снова изволил петь.

***

— Курт, у нас мало времени, так что поторопитесь со сборами и моральными терзаниями. — Я не стану этого делать, — твёрдо заявил генерал. — Хорошо, — глаза Вепря вспыхнули, как свечи, — тогда я сделаю это сам. — Вы? — Вейзель с силой сжал поводья. — Вас это удивляет? Я знаю минное дело немногим хуже вашего. — Но… Вы не можете быть сразу в двух местах. — Правильно, не могу, поэтому с армией останетесь вы. Нам нужно время, шести дней будет достаточно. — Это немыслимо! Шесть тысяч против ста! — Если надо, значит, мыслимо. — Глубокий голос маршала был сухим, как пустыня. — Лиса надо лишь задержать у Дарамы, побеждать не обязательно. — Положить наши лучшие полки! — Так не кладите, — глаза герцога сверкнули, но голос оставался спокойным. — Мне плевать, как я одержу победу в этой войне, хоть с помощью козлиного дерьма, хоть утопив тысячи младенцев. — Вы не оставляете мне другого выхода. — Лицо Вейзеля пошло белыми пятнами. — Будь по-вашему, и побери вас Леворукий! — С Леворуким я договорюсь и без вас. А с вами, кроме ваших людей, поедут разведчики Коннера и бакраны. — Я всё подготовлю, но то, что вы затеяли, — безумие. — Плевать, безумие или нет. Главное, чтобы сработало.

***

— Как говорил один мой любимый философ, те из них, кто к концу часа останется в живых, будут завидовать мёртвым. — Какие страшные вещи ты говоришь, Дикон.

***

Пушки гремели — Вепрь Талига и тут не постеснялся использовать свою любимую артиллерию. Летевшие на своих конях люди встречали смерть, и страшную, и их трупы летели под ноги тем, кто мчался следом за ними. Конные неслись прямо в треугольник пушек, и сначала погибли те, кто был к ним ближе, а затем их трупы сносили с ног их товарищей. Воткнувшие копья в горящие бочки, которые катались вниз по склону, встретили ещё более страшную смерть — начинённые серой, мелким щебнем, козьим салом и порохом, одна огненная бочка за раз уносила с десяток жизней. Смотря на объятое огнём и взрывами поле боя, казалось, что Первый маршал открыл дверь прямо в Закат — и Леворукий с радостью принимал гостей. Сражение было выиграно — оставалось ещё одно, и оно шло чуть ли не лучше первого, что случилось едва ли час назад. Пушки стреляли с радостным лаем, после каждого выстрела в лагере что-то рушилось, Проэмперадор носился вместе с тремя сотнями конных мушкетёров между запряжками, с упоением отдаваясь бою. Стрелять, пусть даже и из пушки, ему явно нравилось намного больше, чем резать и рубить. Это было страшно. И восхитительно. И Рокэ ужасно хотелось выстрелить самому. — Рокэ! — лицо герцога успела почернеть от пороховой копоти. — Слезайте со своего чудовища, сейчас мы устроим им фейерверк! Рокэ практически скатился с коня, маршал спешился и кивком указал на возвышающийся над лагерем шест, увенчанный здоровенным вызолоченным шаром с ворохом струящихся оранжевых лент. — Не спеши, — велел герцог. — Бери пыж… Забивай туже… Хорошо. Теперь ядро. Наводи. Спокойно. Влево… Ещё немного… Молодец! Окделл положил руку на пушку, глянул вдоль ствола, в последний раз проверяя прицел, — и неожиданно лихо улыбнулся, взъерошив ему волосы. — Давай! Рокэ схватился за фитиль, вспыхнула затравка, орудие дёрнулось, из жерла вырвалась струя огня — знак казара разлетелся вдребезги. — Браво, Рокэ! Это… Окделл осёкся на полуслове, лицо его стало жёстким. — Не выдержали… Ну и хрен с ними. Отходим! Гарцевавший рядом с маршалом мушкетёр, повинуясь приказу, высоко поднял на копье тут же подхваченный ветром белый шарф, пронзительно взвыли сигнальные рожки. Возницы подхлестнули коней, и большинство орудий полетело к пехоте, но маршал и его всадники остались. Осталось и несколько запряжек, лошадиными мордами в сторону каре и дулами пушек к врагам. Вепрь, не отрывая взгляда от приближавшихся бириссцев, медленно поднял палаш, а затем резко опустил. Свистнул рассекаемый клинком воздух, грянул залп, первые ряды конницы смешались, всадники перелетали через головы упавших коней, оказавшихся на земле сминали копыта несущихся сзади. — За мной! Лошади понеслись. Сверкнули пики. Пехотинцы расступились, всадники и запряжки влетели внутрь каре. Маршал спрыгнул с Эфиальт, Рокэ ринулся за своим эром. — Спокойно! Кошки раздери, держать строй! Стрелять только по команде!.. Там, где проходил герцог, у людей поднимались головы, а в глазах зажигался огонь. Маршал ругался, как моряк, но он был олицетворением силы и уверенности, и люди, смотря на него, не просто не боялись, но верили в победу и хотели боя. Всадники были почти рядом. Рокэ покосился на Проэмперадора — тот коротко улыбнулся ему и поднял шпагу. Когда он её опустил, раздался залп.

***

— Всё, — Бонифаций вздохнул полной грудью. — Бегут — не остановишь! А я ведь, стыдно сказать, как они попёрли, думал, от нас мокрое место останется. — Да и я, признаться, тоже, — покаялся Савиньяк, — нет, я допускал, что мы как-нибудь извернёмся, доберемся до леса, не зря же там оставляли засеки, но на победу не надеялся. — Ну и зря! — припечатал Шеманталь. — Монсеньор знает, что делает. Наши так никто не сумлевался. Вот перед перевалом мы, признаться, подёргались малость, а тут — нет… Где монсеньор — там победа. — Вы мне льстите, Жан, — герцог, где стоял, там и сел, устало откинувшись на руки. Мышцы на его левом бедре даже на вид болезненно дёргались, но тот с этим ничего не делал. — Вот ещё, монсеньор! — возмутился Шеманталь, — Что есть, то и говорю. — Он прав. — Бонифаций казался усталым и вообще каким-то не таким. — Вы, Ричард, прямо чудеса творите. Нам бы ваше спокойствие. Я ведь до последнего не верил. — Я тоже, — маршал принялся разминать больную ногу. — Всё казалось, что пушек было слишком мало. — Дикон, прекрати пугать нас уже после боя, — Савиньяк протянул маршалу руку и помог подняться. Теперь герцог явственно стоял на правой ноге, слегка облокотившись на своего друга. — А я не пугаю. Я вообще всегда правду глаголю, Арно. Наше дело было отвлечь Лиса от Вейзеля, дальше я не загадывал. Коннер и Бакна знали, что делать, а мы, господа, на три четверти были покойниками, так что поздравляю вас со вторым рождением, но его мы отпразднуем потом. — Закатные твари, — пробормотал Бонифаций и присосался к горлу своей фляги. — Да, они бы нам тоже пригодились, особенно будь у них ещё пушки… Жан, это ваши люди? — Они. Шестеро всадников ехали кентером. Таможенники осадили коней, адуан вперевалку подошёл к Шеманталю. — Ну, — поинтересовался генерал, — чего? — Драпают, — лаконично сообщил основное адуан. — Впереди казароны. Скока — не знаю, но не до войны им, это точно. Сам я их не видел, но коней загнанных валяется тьма-тьмущая, хоть бы добивали, что ли… Уроды! — Значит, ожидать их возращения не следует? — уточнил Савиньяк. — Куда там, скачут, как тушканы. А вот седуны, те толково отходят. Их, я думаю, тыщ шесть уцелело, пешие и конные. Раненых много… Лис, понятное дело, в середке, а седунов кагеты прикрывают. Кто ведёт — не знаю, но в штаны не наложил. — Кагеты прикрывают бириссцев? — изумлённо уточнил Проэмперадор. — Что-то новое. — Ага, — кивнул разведчик, — самому странно. — Развернуться и ударить нам в спину они не могут? — Савиньяк невольно тронул эфес. — Они не станут разворачиваться. — Уверенно ответил Окделл. — Я, может, не так уж хорош в придворных интригах, но кое-что знаю про королей. Лису сейчас одна дорога — в Равиат. Он потащит туда всех, кто у него остался. Такой правитель сначала о короне подумает, а потом уж о стране. — Мы будем их преследовать? — Нет, — Окделл перестал опираться на Савиньяка. Затем задумчиво повторил: — Нет, не будем. Сегодня все отдыхают, а завтра мы расстанемся. Генерал Савиньяк, принимай командование. Его Преосвященство тебе поможет. Возвращайтесь через Барсово ущелье, а потом поверните к горе Бакра, станьте там лагерем и дайте знать бакранам, пускай выбираются из своих укрытий. — А Бадильо? — Бадильо придется посидеть во Вратах ещё немного. На всякий случай. — И это всё? — Арно выглядел разочарованным. — Всё. Стойте и ждите приказа. Я вам дам знать, скорее всего, через неделю, в крайнем случае дней через десять. Жан, завтра утром ваши люди должны быть готовы. Мы выезжаем с рассветом. Рокэ, вы едете со мной. — Что ты замышляешь? — поинтересовался Савиньяк. — Бардак. Можно даже сказать, балаган.

***

— Я ни в чем не уверен, и меньше всего в том, что вы затеяли, особенно сейчас. Адгемар разбит и бежал. Самое время вступить в переговоры и потребовать… — Что потребовать, Курт? Чтоб бириссцы убрались из Варасты? А какое отношение наши седые недруги имеют к не менее седому Лису? Уверяю вас, казар отопрется от всего. А в качестве доказательства невиновности в набегах нам предоставят десяток новых нападений бириссцев… Ну надо же, — Окделл поднял ладонь, прикрывая глаза от солнца и глядя вдаль. — Гроза. Кто-то из местных богов, похоже, решился вмешаться в наш спор.

***

— У вас прекрасная душа, генерал, — качнул головой Окделл, — мне б такую. Но сначала — потоп, без него никакого ультиматума. Не знаю, как вам, а я выслушивать их оправдательное нытьё не намерен — по крайней мере, без того, чтобы они меня боялись. — Ричард, опомнитесь! Там не только воины, там… — Именно, — перебил Окделл, — там женщины, дети, лошади, раненые, пленные. Все верно. И все они сегодня погибнут — можно сказать, очень повезло. — Монсеньор, — влез Коннер, — недосуг нам чистоплюйством заниматься. Господин генерал — человек богобоязненный, а нам лишь бы седунов, жабу их соловей, раз и навсегда отвадить, и гори всё закатным пламенем. Мы-то знаем, что к чему! — Точно, — кивнул Шеманталь, — пусть получат и за прошлое, и на будущее. А пленные, что ж… Не свезло им. Меня б утащили, я б Создателя молил, чтоб седунов смыло и меня вместе с ними.

***

Безумие Воды, Гнев Камня и Бег Смерти неслись вниз, а в серых, почти прозрачных глазах, отразилась гроза и бурно-мутная поверхность селя — маршал выглядел безумным, ветер весело швырнул его волосы, разметавшиеся седым грозовым облаком, Эфиальт недовольно фыркнула, но внезапно взбесившегося всадника удержала. Герцог с восторгом смотрел вниз, Вейзель с каким-то смутным ужасом смотрел на Окделла — кажется, он окончательно для себя понял, что связался с закатной тварью в человеческом обличии.

***

Киска крыску задушила, шила-шила, шила-шила…

***

Маршал сидел на упавшем стволе, с вежливым вниманием глядя на застывшего перед ним Вейзеля. — Ричард, — голос Вейзеля был деревянным, — вам не пришло в голову проехаться вдоль реки? — Нет, — герцог был абсолютно спокоен, — а что там? Явление святого Авнира народу? — Там то же, что и здесь! Грязь, камни и ничего живого! — Я так и думал, — все так же спокойно заметил он, — смотреть на это нет никакого смысла. — И это наделали мы! Я! Это я рассказал вам про сель, и я заложил мины! — Вину за сам сель можете возложить на меня, и прекратите истерику, будьте добры. Можете не волноваться, ни стыда, ни совести у меня нет и не было никогда — а вот со своими вам надо договориться, и побыстрее. Скажите им, что солдат и выполняли мой приказ, уверен, они поймут. А потом извольте готовить штольни для взрывов. — Ричард! — Каждому свое. Вам — закладывать мины, мне писать ультиматум. — Какой ультиматум после того, что вы натворили?! — Простой. Если Адгемар не примет наших условий, с Равиатом случится то же, что с долиной Биры. — Это невозможно! Там совсем другой грунт, и… — Именно, — кивнул герцог. — Там совсем другой грунт и Змеиное Око просто так не взорвать, ну и что? После того, что мы сделали с Барсовым, кагеты сожрут любую угрозу. Любую! Даже пойми Адгемар, что я блефую, ему его же казароны не позволят ослушаться. Поскольку на месте бирисских деревень будут видеть свои замки. — Хорошо, — устало вздохнул генерал Вейзель, — у меня нет сил с вами спорить, но зачем делать зряшную работу? — Затем, что я люблю играть краплеными картами честно, а ещё затем, чтобы бакраны не усомнились, что у них в руках жизнь и смерть Кагеты. — Бакраны?! Они-то здесь при чем? — При том, что Озерное плато принадлежит королевству Бакрия, так же как Барсово ущелье, перевалы Окила и Гарза и Даргатское нагорье. Пусть «козлы» бодают «барсов», а у меня ещё дела, чтобы постоянно этим заниматься. Седуны растили себе врагов веками, а такая ненависть и обида Варасте будет лучше десятка крепостей, хотя и крепости будут. Властью Проэмперадора раздам предгорья нашим доблестным таможенникам, а самых толковых сделаю баронами. — Про вас недаром болтают, что вы отродье Леворукого, — обречённо выдохнул Вейзель. — Мои родители состояли в браке, а уж матушка слишком ненавидела мужа, чтобы ещё и грешить. Я выиграл эту войну, как — моё дело. — Мне жаль вас, Ричард Окделл, — вздохнул Вейзель, — сейчас вы и впрямь победили, но потом… — Потом, после рождения, идёт жизнь, потом болезнь, потом смерть, потом могильная земля, потом ничто. И хватит об этом.

***

— Ваше Величество, вы заблуждаетесь. — голос у Окделла был глубокий, холодный, как лёд и снег. Кто-то, услышав его, вздрогнул, кто-то побледнел. — Претензии его величества Фердинанда к бирисским вождям не имеют никакого отношения к причине, по которой здесь находятся вверенные мне войска. Талиг пришел на помощь дружественной Бакрии. Я не более чем военачальник, подчиняющийся его величеству Бакне Первому. Мы находимся на земле Бакрии, и лишь её король и её народ могут выдвигать требования и заключать мир. — Я счастлив приветствовать брата моего Бакну, — проникновенно запел Адгемар, — и я надеюсь склонить его выслушать нас, но пойманный нами преступник принадлежит Талигу, и я передаю его… — Ваше Величество, видимо, до сих пор неправильно представляет себе положение, — медленно произнёс Проэмперадор. — Все пленные и все трофеи принадлежат Бакрии. Мы удовлетворимся тем, что Его Величество Бакна сочтет уместным нам передать. — Мой народ много и долго терпел, — наконец заявил новоявленный король, — и виновны в этом бирисские кошки и кагетские ызарги. Но пришел наш день, и Великий Бакра указал нам путь к победе. Мы вернули себе все, что потеряли, но этого мало. Мы не уйдем из Озерной долины, она принадлежит и будет принадлежать моему народу, мы не вернем Барсово ущелье, мы сумеем сделать дорогу на запад дорогой дружбы… Да чтоб они уступили, и кому — барсам? Тем, кто этих барсов кормил? Нет, у обиды память долгая, тем более — у такой. — Наш народ помнит не только зло, но и добро. Мы не позволим облезлым кошкам вредить Талигу. Враги наших друзей — наши враги. Подведите того, кто привел бириссцев в Варасту. Два казарона подхватили Эпинэ под руки и потащили вперед. Когда до них оставалось не более пары шагов, кагеты отступили, и один из них с силой толкнул пленника в спину. Связанный Робер не смог удержаться на ногах и рухнул прямо под ноги Окделлу, на какой-то каменный осколок. Закапала кровь. — Юноша, будьте так добры помочь ему подняться. Рокэ тихо вынырнул из-за спины своего монсеньора и подхватил пленника — тот вздрогнул, но не поднял головы. — Усадите его, — маршал передал свой плащ, что с самого начала держал на плече, Рокэ понятливо закинул его на плечи пленнику. Герцогу Севера здешний холод был даже приятен. — Пусть запрокинет голову, а на переносицу — лёд, тут его навалом. И развяжите. Не кагет, не удерёт… Эпинэ почти висел на плече, дотащить его до стоящего чуть в стороне обломка было тем ещё испытанием. Он усадил его, разрезал кинжалом верёвки, чтобы не возиться с узлами. Эпинэ так и не поднял головы, и Рокэ продолжал молчать вместе с ним. Выдернутого из кармана платка было достаточно для снега, который он сгреб с камня, и приложить его к переносице не проблема. Эпинэ снова чуть вздрогнул, но не сопротивлялся, не поднимал головы. Рука его в его была ужасно холодная, как лёд. Так они и молчали, пока к ним не подошёл какой-то бакран. Тот с сомнением посмотрел на привалившегося к камню Эпинэ и спросил почему-то Рокэ: — Он может идти? — Да, — твёрдо ответил Эпинэ, тяжело поднимаясь с камня.

***

— Ты виновен в преступлениях против Талига? — Голос Бакны был твёрд и холоден, как голос его гор, если бы те вдруг заговорили. — Подумай и ответь. Эпинэ молчал, смотря какой будто сквозь, никого не видя. — Ты виновен? — повторил Бакна. Эпинэ молчал. — Ты виновен? Чужие губы наконец разомкнулись: — Я делал то, что должен, и я ни в чём не раскаиваюсь, но лишь Создатель знает, было это добром или злом. — Хороший ответ. — Бакна кивнул и посмотрел на Окделла. — Я сужу этого человека на земле Бакры и по закону Бакры, так пусть великий Бакра решит его судьбу. Наш закон прост. Кровь убитых обвиняет, а Бакра судит. Обвинённому на голову кладут плод абехо, обвинитель должен его сбить. Он может быть лучшим стрелком и не желать убийства, но Бакра направит его руку, и он убьёт. Он может впервые взять в руки лук, но Бакра направит его руку, и он собьёт плод. Если плод абехо будет сбит, обвинённый оправдан, если он умрёт, он виновен, если выстрел пропадёт, испытание повторится. И так каждый день, пока Бакра не примет решение. Сын Полночи, ты — кровь Талига, и ты — обвинитель. — Я понял, — герцог кивнул, — но я не стреляю из лука. Согласится ли Бакра на пистолет? — Смерть может принять любое обличье, — ответствовал с достоинством Бакна. — Отлично, — маршал достал оружие, — Мои больные ноги лук бы мне не простили. Рокэ понятия не имел, как могли бы быть связаны больные ноги с луком. Один из бакранов отмерил шаги. Лицо у Эпинэ было такое, будто бы со своей смертью он уже смирился. — Да вы не стесняйтесь, Эпинэ, молитесь, — герцог коротко, злобно усмехнулся. — Говорят, блаженных созданий Создатель даже слушает. Пресловутый плод абехо сорвали с росшего тут же кривоватого деревца. Такими деревцами у горы Бакра заросли все расщелины, но в других местах он ничего похожего не видел. Сам абехо он особо разглядывать не стал — что-то красное и круглое, побольше вишни и поменьше яблока. Попасть трудно, но чем чёрт не шутит, и вообще, это же Окделл! Лучший стрелок Талига! Окделл прищурился, снова коротко усмехнулся, сделал несколько шагов в сторону. — Если это суд Бакры, пусть он видит все подробности! Окделл вскинул пистолет, хохотнул, лёгким движением, явно напоказ, крутанул своё оружие в руке — грянул выстрел, а за ним дикий крик. — Вставайте же, Робер, — упомянутый всё ещё во все глаза глядел на свои пальцы, запачканные соком плода, и потому вздрогнул от голоса маршала. — Суд Бакры вас оправдал.

***

— Я ухожу от людей, как ток, без слёз, без следа. — Маршал снова напевал, а люди, как зачарованные, слушали странные слова. — Я ухожу, впитавшись в песок, Как будто вода. Я ухожу, не помня себя, Лечу наверх, к цветным голубям, А память моя, как воздух, светла – Она умерла. Рокэ не знал слов, но песня казалось знакомой — как будто он её уже где-то слышал, причём, от герцога! — Земля — песка ровня — Бери меня, помни, Как я ходил по тебе, свой оставляя след. Как солнца блик ранний Твои хранят камни, Как я извивы в судьбе Несу на себе. Они черны, словно уголь, Они красны, словно медь. Перед глазами предстало видение: женщина в возрасте с медными волосами и чёрными углями глаз. Высокая, с пистолетами и клинком, в бодфортах и мужской одежде и на коне, до боли похожим на Эфиальт. — Мне вечерами было темно. Ни против, ни за. Но мне не страшно, мне все равно, Закрыты глаза. Я умер восемь минут назад, Мне безразличны Рассвет и Закат, На прелых листьях стою и жду Забвенья звезду. Женщина залихватьски ухмыльнулась, на секунду сверкнули белые зубы, и она выстрелила в небо. Завизжала какая-то птица, камнем падая вниз — это же Небо! Небо падает вниз! — Земля – сестра смерти – Оставь меня в свете, Позволь ползти мне по стеблям трав, Что станут звенеть. Их звоном пьян буду Искать тебя всюду. Тем выше смерти цветы, Чем ближе мне ты, Та, что черна, словно уголь, Та, что красна, словно медь. Лошадка встала на дыбы, женщина что-то крикнула — он не смог разобрать слов. — Я ухожу от тебя, но все ж Я помню одно: Я знаю – вновь ты меня вернешь На темное дно, Где жизнь и смерть породят любовь, Где я, возможно, воскресну вновь, Где переплавится смерть на боль В смешении воль. Знакомый облик изсчез, перед глазами предстал Окделл, почему-то с русыми волосами и тёмными, как мокрый камень глазами, — предстал молодым мальчишкой, моложе Рокэ, и с незнакомым выражением лица. Сверкающе серьёзной улыбкой, странно искренней. — Земля моя – мама - Веди меня прямо, Веди меня по камням, Солнцу в небе гореть. Готов тебя вновь я Поить своей кровью. А ты обнимешь меня, Браня и храня, Сама черна, словно уголь, Сама красна, словно медь. Видение исчезло, и Рокэ судорожно выдохнул. Леворукий бы вас побрал, монсеньор.

***

А заговор-то не только против Талига и кардинала, но и против Ричарда! — Ричард Окделл, — голос Оллара дрогнул, — если мы дадим вам чрезвычайные полномочия, обещаете ли вы, что до зимы в Варасте не останется ни одного бириссца? — Вы сможете защитить наш народ и нашу гордость? — пролепетала королева, вновь вцепившись в супруга и одновременно заглядывая герцогу в глаза. — Сможете? Ледяная пустыня в глазах маршала могла бы заморозить многих, но королева всё ещё, спустя столько лет, что-то пыталась от него добиться — кажется, женщинам действительно нравились мужчины, которые не обращали на них внимания или даже презирали. По крайней мере, Катарина Ариго-Оллар такой была. Вепрь изысканно, что было неожиданно для его фигуры до сих пор, даже спустя столько лет, поклонился их величествам. — Я даю вам такое обещание, Ваше Величество. — Быть по сему, — торжественно провозгласил Фердинанд Оллар. — На время кампании Ричард Окделл, Первый маршал Талига, назначается Проэмперадором Варасты. Победа или смерть! — Победа или смерть… — прошептала королева, переводя взгляд с мужа на герцога. В прозрачных глазах маршала блестел вызов. Он не собирался умирать — кардинал прекрасно его знал. Кажется, кансилльер и его сторонники забыли, что при охоте на кабана зверю не показываются на глаза — затопчет.