Глава 19. Глаза убийцы.

Изакиль тихо посапывала у меня на груди, её дыхание тёплой волной касалось кожи сквозь ткань рубахи, а я держал поводья одной рукой, другой всё ещё придерживая её за бок. Лошадь шагала мягко, стараясь не оступиться на корнях и мягких мшистых впадинах - лес тут становился плотнее с каждым шагом. Безместная. Так я её зову. Иначе не выходит. Она здесь, но как будто не отсюда. В ней нет запаха здешнего ветра, она не вписывается в привычные очертания. И именно поэтому мне хочется её удерживать ближе, даже если разум шепчет: уходи. Лаура идёт впереди, молчаливая, с этой своей ледяной осанкой. Тропинка под её ногами растёт, будто послушный зверь - корни раздвигаются, трава стелется, шепчет, как будто узнаёт её. Я недолюбливаю богов. Их много. Слишком много. И все они, как гнилые плоды, красивые снаружи, но с червями внутри. И Лаура - не исключение. Но я иду. Потому что, чёрт побери, верю. Верю ей, потому что когда-то, давно, в ней было что-то настоящее. Может, было. Может, мне просто хочется думать, что не все из нас прогнили. Она всегда нуждалась в цели. В движении. В выживании. И, по её словам, эта девчонка у меня на руках - ключ. Ключ к какому-то её плану. Потому что богиня, как и любой из их сброда, не двинется с места, если не увидит выгоды. Но сейчас она идёт. И бережёт. А значит, что-то нужно ей от Безместной. Я смотрел на волосы Изакиль, растрёпанные, немного пахнущие дымом, немного - хвоей. Она спала. И я почти не чувствовал её веса. Как будто бы она - не человек, а след от человека. Я поудобнее пододвинул её к себе, чтобы лошадь не сбила шаг, и чтобы хоть немного передать ей тепла. Она не знает, как мир устроен. Не знает, что в нём не бывает просто помощи. Каждое добро здесь либо платное, либо отравленное. Но она, чёрт бы её побрал, улыбается, когда мне надо было бы давно бежать. И смотрит на меня, будто я не такой, как есть. А лучше. И мне, наверное, впервые за долгие годы, не хочется это разрушать. Лаура резко остановилась. Я натянул поводья. Лошадь фыркнула. Она бросила короткий взгляд через плечо. - До первого привала пара часов. Смотри, чтобы не свалилась, - кивнула она на Изакиль. - Не свалится, - пробормотал я. Даже если всё в этом мире обвалится - её я удержу. Лес стихает, будто даже птицы чувствуют перемену. Лаура медленно разворачивается к нам и обводит взглядом - сначала меня, потом спящую у меня на груди Изакиль. Её глаза, обычно холодные, как утренний иней на камне, сейчас смягчаются. Она меняется на глазах, становится тише, будто сама вспоминает что-то давно забытое. - Зак... делает это, - говорит она почти шепотом, будто произносит заклинание. Я щурюсь. - Делает что? Лаура вздыхает. Задерживает взгляд на Изакиль, потом смотрит снова на меня. Её голос - уже не повелительный, не отстранённый, а странно личный. Почти тёплый. - Она располагает к себе. Ей хочется верить. Её хочется защищать. К ней тянет. Она вызывает то, что делает из нас людей. Даже из таких, как ты, Айрик. Я молчу. Просто молчу. Потому что что я могу ей сказать? Что всё это - бред? Что мне, ко всему прочему, не хочется смотреть на эту девчонку, как будто я в ней что-то теряю, если не рядом? Что я не чувствую, как проваливаюсь в неё, в её голос, в её страх, в её попытки понять этот мир? Я опускаю взгляд. Смотрю на её волосы, мягкие, светлые - почти как лён, подсушенный солнцем. Они лежат на моей груди, двигаются в такт её дыханию. Слишком хрупкая. Слишком живая. Слишком настоящая, чтобы быть посланной сюда, как оружие. "Верить", - говоришь ты, Лаура? "Привязываться?" Может быть. А может, ты просто пытаешься подготовить меня к тому моменту, когда её у меня заберут. Я ничего не отвечаю. Только вглядываюсь в каждую прядь на её голове и ловлю себя на мысли: а вдруг ты права? Вдруг она и правда делает это со всеми, кто рядом. И тогда, я просто один из многих. Или, может, один из первых, кто не убежит. Хотя я изначально и не верил, что она - из другого мира. Сказки, легенды, видения - я прожил сквозь всё это и научился сомневаться даже в собственных снах. Я видел, как души гниют у ещё живых, слышал, как кости поют в огне, и всё это, знаешь ли, приучает человека быть скептичным. Но то, что говорит Изакиль - это совсем что-то новое. Настолько новое, что от этого делается не по себе. Она - овца между двух волков. Я - один из них. Может, даже первый. Но, в отличие от других, я не хочу её разорвать. Не хочу рвать плоть, не хочу слышать хруст костей. Скорее... я просто стою рядом, обливаясь слюной, глядя, как она дышит, как шатается на грани, и мучительно стараюсь не приблизиться слишком близко. Она боится меня. Это видно. И всё равно смотрит в глаза. Упрямо, смело - как будто это не я могу перерезать ей горло за одно слово. И в этом взгляде есть что-то, что сдирает с меня маску. Нахальное лицо, вызывающее меня каждый раз, будто проверяет: "Ты всё ещё человек? Или уже зверь?" И я не знаю, что ответить. Если бы тогда, когда она впервые коснулась стали, она засветилась, я бы не стал колебаться. Я бы убил её. Без страха. Без сожалений. Я знал бы, что она - оружие, и не стал бы медлить. Но теперь... теперь она носит кинжал, выточенный из той же самой стали, и ничего не происходит. Ни искры, ни света, ни рёва магии. Только холодный металл, тупо отражающий небо. Если бы Лаура взяла его - сталь бы засияла. А у Изакиль - нет. И это странно. В ней есть нечто. Что-то разрушительное. Сила, которая рушит всё вокруг, но при этом не оставляет следов на лезвии. И это значит, что она не из таких, как Лаура. Она не бог. Не чудовище. Но и не просто человек. Лаура шагает немного впереди, её волосы треплет ветер, и я слышу, как она сдержанно произносит: - Если бы не её притягательность, ты бы не пошёл с нами. Я стискиваю зубы. - Черта с два, - шепчу я себе под нос. Я пошёл с ними, потому что мне нужно в Платас. Мне всегда было нужно туда. Но ещё - и потому, что я в долгу перед ней. Она не убежала, когда на нас вышло то чёртово гниющее чудовище. Не попятилась, не упала на колени. Стояла. Против того, что ломает даже старых солдат. И вот поэтому я остаюсь. Только ради этого. Чтобы довести её до Платаса живой. А дальше... Пускай сама. Но даже среди всего этого абсурда, даже Лаура будто смягчается под её взглядом. Лаура, чьё сердце должно было выгореть ещё сто лет назад. Та, с кем меня связывают не самые светлые воспоминания - предательства, кровь, ложь и сделки, о которых мы оба молчим. Она всё ещё бог. Всё ещё та, кому доверять - всё равно что всадить себе клинок под рёбра и ждать, когда тебя похвалят за это. Изакиль бы лучше понять это. Понять, что в этом мире нет тех, кто даст тебе руку просто так. Всё и все, кто рядом, однажды попытаются это взять: силу, знания, тело. Она - лакомый кусок. Слишком наивная, слишком настоящая, слишком... неотсюда. С её лицом, чистым и открытым, с её доверчивыми глазами - она станет целью даже для самых изощрённых охотников. А её тело... Эти изгибы сведут с ума даже тех, кто давно перестал чувствовать. Даже королей. Она не вписывается. Ни в пейзаж, ни в реалии, ни в нашу гниющую правду. И именно потому становится особенной. Опасной. Притягательной. Сейчас, когда магия забирает душу - буквально грызёт её, оставляя тело медленно гнить... У неё всё на месте. Зубы белые, глаза ясные. И вот этот огонёк. Этот странный, вызывающий, почти детский блеск, из-за которого даже я не могу отвести взгляд. - Я знаю, - говорю я Лауре, не поднимая на неё глаз. - Я знаю, как только ты поймёшь, как использовать её, ты не станешь медлить. Лаура хихикает. И её смех - не злой. Он почти мягкий. Словно в её руках не война, а котёнок. Она бросает на меня взгляд - искристый, азартный, будто в эту секунду у нас с ней снова игра. Как тогда. Кто кого переиграет. Но всё это - для Изакиль. Вся её нежность, её полуулыбка, даже эта почти материнская мягкость - вся направлена на неё. И как бы я ни знал Лауру, как бы ни чувствовал за её игрой ловушку... Сейчас я не чувствую ярости. Я чувствую только одно: Лаура сильно ошибается. Ошибается, думая, что я просто встану в стороне и буду наблюдать, как кто-то снова ломает чью-то душу. Плевать, кто это - бог, зверь или человек. Я не дам Изакиль стать очередной игрушкой. Но это точно не потому, что я вдруг стал добрым. Не потому, что захотел быть каким-то там героем или рыцарем в сверкающих доспехах, спасающим беззащитных дев. Я не спаситель. Я палач. Солдат. И был им всю свою жизнь. Я делаю это только потому, что Изакиль того заслуживает. Я не собираюсь становиться её охранником на всю жизнь, не собираюсь цепляться за неё, как потерявший цель пёс. Но я должен довести её до Платаса. Убедиться, что с ней всё будет в порядке. Только это. Только сейчас. Потом - пускай живёт, как хочет. Лаура всё ещё смотрела на меня, не отводя взгляда. Оценивающе. Словно могла видеть меня насквозь. Словно верила, что знает, что у меня внутри. Но это не так. Ни она, ни кто другой - не знает, что у меня внутри. Потому что если бы знали, уже давно бежали бы прочь. Я чувствовал, как Изакиль спит, прижавшись ко мне грудью. Её дыхание - ровное, мягкое. Она уснула. На мне. Если я - её палач, то это странное, чертовски странное доверие. Потому что я бы никогда не заснул, зная, что человек, рядом со мной, может перерезать мне горло. А она заснула. Она доверяет мне. И всё равно боится. Невероятная. Или совершенно глупая. Я бросаю взгляд на Лауру и говорю, холодно, без эмоций: - Моя цель - Платас. И если твои тропы заведут нас куда-то ещё, я всажу меч тебе в голову. Без колебаний. Лаура лишь хмыкнула, уголок её губ дёрнулся. Она всё ещё посмеивалась, как будто всё это игра. Игра, в которой она - богиня, а я всего лишь очередной фигурант на доске. Её уверенность, её самодовольная божественность. Как же мне хотелось однажды вырвать это из её груди. Посмотреть, как она будет смеяться, когда поймёт, что бессмертие - не всегда защита. - Если вдруг передумаешь, - сказала она небрежно, - я бы не отказалась от помощи внутри замка. У меня будут чертежи. Но не все тайные ходы отмечены. И ты это знаешь. Знаю. Я знаю этот замок. Слишком хорошо. За годы службы я выучил каждый его коридор, каждую лестницу, каждый поворот. Таковы были учения. Таковы были приказы: главнокомандующий должен уметь вывести короля из замка при капитуляции. Любой ценой. Я не раз был рядом с королём. Не раз защищал его. Не раз стоял между ним и смертью. Я знаю, где скрыты двери, за которыми можно исчезнуть. Я знаю, какие из них ведут в тупик, а какие - в жизнь. Лаура это тоже знает. И знает, что в этом я могу быть полезен. Но если она думает, что я просто отдам ей эти знания, то она снова ошибается. Лаура продолжала, будто чувствовала мои мысли, шаг за шагом извлекая их из темных углов моей души, называя вслух то, что я даже сам не всегда мог признать. - Ты всегда был честен с самим собой, - тихо говорит она, не глядя прямо, а будто в сторону, будто в никуда. - Честный, самоотверженный, храбрый и верный. На этом слове я сжимаю челюсть. Верный? Зря она это сказала. - С верностью у меня давно не всё так просто, - отвечаю я, не скрывая холодной усмешки. - Я покинул Короля. Оставил трон и корону гнить. Не уверен, что предательство - это то, что ты называешь верностью. Она не перебивает. Не сразу. Просто смотрит вперёд, будто уже знала, что я скажу. Но всё равно продолжает, не сбавляя тон. - Я не собираюсь делать Изакиль ничего плохого. - Нет? - фыркаю я. - Нет. В её голосе - усталость. Та, что не играет, не нарочитая, не театральная. - Я устала, - говорит она тихо. - От войны. От этой грязи. От того, что мне приходится прятаться, жить в хижине, варить мази, как обычной старухе. Я потеряла слишком много. И если Изакиль может стать тем, кто хотя бы остановит всё это... или хотя бы не даст разгореться сильнее... я сделаю всё, чтобы помочь ей. Она замолкает. Я поворачиваю к ней голову, чуть приподнимаю бровь. Она говорит это серьёзно. - Она необычная. - Лаура чуть улыбается. - Даже мне запала в сердце. - О, не смеши меня, - фыркаю я с издёвкой. - У богов нет сердец. Там только пустота, пафос и вечная игра в жертв и игроков. Я отвожу взгляд и добавляю: - Она просто ребенок. Безместная. Брошенная в этот мир. Такие долго не живут. Мир перемелет её, раздавит, выплюнет. - А тебе... - перебивает Лаура, её голос вдруг становится мягче, тише. - ...а тебе не хочется продлить ей жизнь? Я молчу. Молчу дольше, чем должен. Это раздражает. - Разве она не стоит этого? Чтобы хотя бы попытаться? Я отворачиваюсь. - С чего ты взяла, что я захочу защищать человека, которого знаю всего полнедели? - произношу хрипло. - Я уже сделал ей одолжение. Отдал кинжал. Учусь с ней. Помогаю. Этого достаточно. Больше - не проси. Лаура смотрит на меня из-под ресниц. Снова с тем самым выражением, будто видит насквозь. Но на этот раз я не даю ей зайти дальше. Я отворачиваюсь, и мои пальцы бессознательно сжимаются на талии Изакиль. Потому что правда в том, что мне уже хочется дать ей шанс. Воздух становится гуще. Лаура всё ещё идет рядом, но не приближается. Словно чувствует: грань между мной и агрессией натянута, как струна. - Ты правда... - она делает паузу, будто подбирает слова, - ...большой, страшный и вечно недовольный. Но... я понимаю тебя. Я резко оборачиваюсь к ней, не скрывая злости в глазах. Понимает? Она? С чего вдруг ей вздумалось влезать ко мне в голову? Она словно слышит всё это и голос мой, и мысли мои, и подлую, глухую ненависть, которая копится внутри уже давно. Лаура не пугается. Не хмурится. Она просто говорит тише: - Знаешь, не так уж и много людей, с кем бы мне хотелось делиться мыслями. - она проходит чуть дальше, - Изакиль смогла. Даже богам иногда нужно поговорить. И убийцам тоже, - добавляет она и смотрит прямо мне в глаза. Я отвожу взгляд и фыркаю, как будто хочу отмахнуться. - Ты что, нахваталась этой чепухи у нее? Лаура улыбается уголком губ, лениво, но тепло. - А что, если это и неплохо? Иногда немного чепухи - единственное, что держит нас на плаву. Я снова перевожу взгляд на девушку, что спит у меня на груди. Пальцы сами собой крепче прижимают её к себе, будто тело знает то, что разум пока боится признать. Чувства. Эти дурацкие, нелепые, взрывоопасные чувства. Она вызывает у меня всё и сразу - злость, раздражение, восхищение, отвращение к себе, беспокойство, страх, желание, отчаяние. И в то же время - какое-то безумное, почти детское ощущение того, что она будто...моя. Как удар током. Как кто-то, кто прикасается к тебе без разрешения, но в самый нужный момент. Женщины в моей памяти - это смазанные лица, запахи, вспышки. Никто из них не застревал. Но Изакиль - это что-то другое. Будто я впервые после долгого, мрачного, серого пути заметил свет. И пусть он слепит, пусть раздражает, пусть кажется опасным - я не могу отвернуться. Лаура, видимо, чувствует, что мои мысли снова куда-то уходят. Она обращается ко мне вновь - голос спокойный, почти даже доброжелательный: - В любом случае, я была бы благодарна, если бы ты помог нам с замком. Без тебя мы справимся, но намного сложнее. Я не отвечаю. Пальцы снова сжимаются на её талии. Не из нежности. Из инстинкта. Мир слишком дерьмовый, чтобы отпускать то, что хоть как-то напоминает о жизни. *** Когда нас впустили в лагерь, небо ещё не потемнело, но воздух уже налился усталостью и пылью. Ветер гонял знамёна с гербом Ларена - переплетённые кольца над остроконечной башней - и я чувствовал, как их строгие, вытянутые линии давят. В лагере всё было вылизано: порядок, дисциплина, и это характерное напряжение, будто каждый солдат держит руку на рукояти, даже во сне. Такие лагеря не ставят надолго. Это - ударный кулак, затаившийся на границе. Он не заставил себя ждать. Герцог Ларен, принц крови, вышел навстречу сам - в сопровождении свиты, но без излишнего пафоса. Его походка - выверенная, как у хищника, привыкшего к власти. Доспехи отливают золотом в швах, но при этом не выглядят вычурными. Его взгляд - холодный и расчётливый, как у короля, только без той налёта безумия, что я видел в глазах Равара. Он остановился перед нами, сложив руки за спиной, словно мы с ним были на приёме, а не стояли посреди пыльной земли, где недавно, судя по всему, допрашивали дезертира. - Главнокомандующий Айрик Стормхолл, - заговорил он, и даже голос его был будто выглажен шёлком, - я рад, что вас довелось встретить в столь непростое время. Мы давно ведём наблюдение за передвижениями серых богов. Мои люди держат под контролем все южные маршруты - ни один артефакт не пересечёт границу, если только это не позволит сам Платас. Он слегка кивнул, и этот кивок - как знак признания, даруемый снисходительно. Его глаза всё ещё изучают меня с уважением, да, но и с долей иронии, как будто он всё ещё не уверен, кого видит перед собой: бывшего главнокомандующего или возможную обузу. - Мы... благодарны, - отвечаю коротко. Не потому что я в восторге от его компании, а потому что приятно, чёрт возьми, видеть хоть одного члена королевской семьи, который не хочет тебя убить или посчитать тебя пешкой. Когда разговор переходит к Изакиль, Ларен морщит лоб, едва заметно, сдержанно. Он уже осведомлён. Конечно, он знал - у него уши в каждом кусте. Он знает, что девчонка не проклятая и не бог, и я говорю ему о том, что мы всё ещё ищем правду. Истоки. Объяснение. Ларен, выслушав, отступает на шаг и вдруг меняется - не то чтобы теряет достоинство, но становится... почти тёплым. Человеческим. Как дядюшка, пришедший на пир, который вечно занят государственными делами, но всё же находит минуту, чтобы шепнуть тебе: "Держись подальше от плохой компании". Он даже протягивает Изакиль конфету - тонкую, обёрнутую в пергамент с гербом. Та не берёт, но смотрит с удивлением. - Девочка ваша... весьма странная, - тихо замечает он, когда мы остаёмся наедине. - В ней есть что-то неуловимое. И если это просто человеческое - тем больше поводов для тревоги. Он делает паузу, гладя свой перстень. - Я не могу позволить себе халатность. Если этот инцидент окажется началом чего-то большего и я закрою на это глаза, последствия будут не только для меня. Я не намерен оставлять наследие из ошибок. Даже если оно пахнет клубникой и смотрит, как заблудившийся котёнок. Я усмехаюсь - горько. - Она разнесла пол дороги. Ваши люди до сих пор матерятся. - Ещё бы, - фыркнул Ларен. - Но у меня армия, Айрик, не хоровой ансамбль. Ларен всё ещё стоит передо мной, руки за спиной, лицо спокойно - почти надменно - но я вижу, как его пальцы чуть дернулись, когда я упомянул Безместную. Он держится, как истинный герцог, но внутри явно клокочет. И я его понимаю. Я бы тоже нервничал, если бы не знал, откуда в девчонке, упавшей с лошади и валявшейся почти без сознания в грязи, столько силы, что земля под нами начала трещать. Но я не собираюсь позволять ему приблизиться к ней с подозрениями или, не дай бог, с приказом. - Она под моей защитой, - говорю я прямо. Без титулов, без реверансов. Просто. И суть ясна. Герцог приподнимает бровь, но ничего не отвечает. В его взгляде - холодная оценка. Он ждет продолжения. А я не замолкаю. Не могу. Когда стрела прошила моё плечо, мне было плевать. Не из бравады. Мне правда было плевать. Я даже не сразу понял, что ранен. Потому что в тот момент я видел, как Изакиль летит с лошади. И этот страх выжег меня изнутри. Я не боялся за себя. Ни за Лауру, ни за своё грёбаное плечо. Я боялся, что она умрёт. Что я не успею. Что она останется одна. Даже когда на меня замахнулись мечом, именно она - эта девчонка, почти в отключке, с выпавшим арбалетом, без сил - подняла голову и впустила в землю силу. Свою силу. Ради меня. Спасла меня. Мне страшно. Да, блядь, страшно. Не потому что она пугает, а потому что я боюсь её потерять. Этот страх - как горячее железо под кожу. Я не помню, когда последний раз так чувствовал. Наверное, никогда. Я выдыхаю. - И если вы хотите знать, Ларен... - я позволяю себе наконец назвать его по имени, без "Ваше светлость" и прочей чепухи, - даже Лаура - богиня, мать вашу - кинулась за ней, рискуя собой. Разве это ничего не значит? Герцог молчит ещё немного. Затем плавно наклоняет голову, всё так же по-королевски. - Вы всегда были безрассудным, Айрик. - его голос звучит сухо, почти устало. - Но эта ваша безрассудность частенько спасала задницу короне. Возможно, и сейчас вы не ошиблись. Он переводит взгляд мимо меня - в сторону палатки, где лежит Изакиль. - Однако, вы не можете не понимать, в каком положении я нахожусь. Пять моих людей помечены магией, которую они не могут объяснить. Метки уродливы. Один на груди, другой - на лодыжке. Ещё у двоих на животе. Один... прямо на лице. Как я объясню это моим людям? - Мы не знаем, откуда у неё это. Именно поэтому ищем ответы, - отвечаю твёрдо. - Она не враг. Но если бросить её сейчас - этот дар, эта магия, которая вырывается из неё - она может стать врагом. Или погибнуть. А мы с вами оба знаем, как королевство умеет превращать испуганных людей в чудовищ. Ларен прикрывает глаза, будто переваривает это. Он явно ненавидит тот факт, что я прав. - Хорошо, - произносит он после долгой паузы. - Она остаётся. Под вашей защитой. Но я хочу доклад обо всем. Состояние. Поведение. Изменения. Всё. Он делает полшага назад и возвращает себе ледяную маску. - И да, Айрик, - добавляет он, почти шепотом, но с весом всего рода Платаса. - Если хоть один из моих людей умрет от этой силы... вы вместе с ней покинете этот лагерь. Даже если придётся вытащить вас с мечом в горле. Ларен всё ещё стоит. Его плащ чуть колышется от вечернего ветра, и лицо вновь - как вырезанное из мрамора: ни одной лишней эмоции. Только голос звучит глухо, но отчётливо: - Армия не сможет выстоять, если в ней не будет тех, кто умеет думать, а не просто махать мечами. Я знаю, что ты поклялся больше не возвращаться. Но ты нужен, Айрик. Я молчу. Потому что знаю, к чему ведёт этот разговор. И он знает, что я знаю. Ларен не дурак. Он делает шаг ближе, и в его взгляде появляется усталость, под которой, если копнуть глубже, прячется нечто похожее на сожаление. - Ты нужен не мне. Ты нужен людям. Они всё ещё помнят тебя. Некоторые до сих пор верят, что ты не предал, а просто ушёл. И это самая опасная вера. Потому что если ты вернёшься - они пойдут за тобой. Он прав. Я это знаю. Именно поэтому ушёл. Именно поэтому не вернулся. Я качаю головой. - У меня есть цель. Сложнее твоей войны. - Сложнее, чем свергнуть короля? - холодно уточняет он. - Сложнее, чем умереть, - отрезаю. - Мне нужно не выиграть, не выжить, не оставить имя в истории. Мне нужно защитить ту, от которой может зависеть всё. Даже ты это понимаешь. Ларен вздыхает. Он не отступает. Он всё ещё надеется. Я вижу это по тому, как чуть мягче становятся его черты, и голос, когда он говорит: - Я знаю, почему ты ушёл. Я понимаю. И в глубине души даже считаю, что ты поступил правильно. Я бы тоже не стал вытирать кровь короля с меча, если бы узнал, что этим мечом он убивал своих же людей. Он замирает. И добавляет тише: - Но всё равно, Айрик... ты предатель. Для всех. Пока не докажешь обратное. Эти слова, хоть и сказаны без яда, будто пробивают сквозь грудную клетку. Но даже не они сейчас главные. Главное то, как мне хочется сбежать отсюда. От этого разговора, от этого лагеря, от грязи, от людей, от войн. Хочется бежать туда, где она. Где Изакиль. Я слишком привязался. Каждый шаг, который она делает - даже если просто идёт, спотыкаясь на этих своих неуклюжих, ещё неокрепших ногах - отзывается у меня в животе тошнотворным комом тревоги. Я слишком хорошо помню, как она падала с лошади. Слишком ясно слышу до сих пор собственный крик, будто не мой. Не геройский. А отчаянный, звериный. Я не почувствовал стрелу. Я не почувствовал боли. Только ужас - потерять её. И когда она, почти без сознания, отдала себя земле, чтобы спасти меня - это стало последним гвоздём. Я должен ей всё. И это не патетика, не порыв. Это факт. Именно поэтому я не подпустил к её палатке никого. Кроме Лауры. Даже сам Ларен - не исключение. - Если хочешь знать правду, - говорю тихо, но твёрдо, - я готов умереть не за Платас. Не за флаг, не за трон, не за твою корону. А за неё. За девчонку, которая не понимает, что творит, но делает это с чистыми руками. Я замолкаю. - И если ты не слепой, то ты уже понял, что и ты, и Лаура, и я - мы уже вовлечены. Мы уже выбрали сторону. - продолжает Ларен переходя на "ты". Вся его королевская маска слетает, когда дело касается личностей. - Я не позволю брату превратить все в руины, за его безумной мечтой стать богом. Я сжимаю челюсть. Нельзя было пускать её в сердце. Нельзя было давать повод защищать меня. Нельзя было становиться мягким рядом с ней. Но теперь - всё. Поздно. Теперь я хочу убедить её, что меня не нужно бояться. Что я рядом. Что я не отойду. Что если всё в этом мире пойдёт прахом - моё плечо будет там. Под её рукой. Чтобы она могла встать. Чтобы могла не бояться. Я уже не рыцарь короны. Я стал щитом для той, которая сама не просила этого. Но всё равно спасает всех нас. Я готов отказаться от защиты королевства, в котором жил долгие годы, чтобы защитить ту единственную. Та, что защищает меня своей спиной, хотя совершенно, мать его, не знает, что я за человек. Защищает богиню, которая ищет лишь выгоду. Ей нужно вернуться домой, а она бросается в опасности, лишь для того, чтобы спасти нас. Ларен стоит напротив, ни шагом не ближе, ни взглядом не тяжелее, чем обычно. Он наконец-то понимает, что я не отступлю. И всё же ему нужно последнее, чтобы услышать это вслух, чтобы проверить, не поколеблюсь ли я хоть на дюйм. - Хорошо, - медленно произносит он. - Ты отказываешься, я принимаю. Но ответь мне только на одно, Айрик. Из каких чувств ты так рвёшься защищать эту девушку? Из любовных? Эти слова повисают в воздухе, как лезвие, зависшее между сердцем и горлом. Я не отвечаю. Губы сжимаются в линию, а внутри - ком. Чёртов камень, который не проглотить и не выплюнуть. Любовные? Чёрт. Слишком громко. Слишком тяжело. Слишком сложно, чтобы вот так бросить это на стол, как игральную кость, и сказать: "Да". Или "Нет". Я отвожу взгляд. Потому что если встречу сейчас свои мысли в глазах Ларена, могу не справиться. И всё же они всплывают - воспоминания. Она. Изакиль. С её телом, ещё не до конца оправившимся от удара, но уже стремящимся в бой. С голосом, то твёрдым, то пугающе мягким. С этим нелепым упрямством, когда идёт, даже спотыкаясь. С лицом, на котором отражается всё - даже то, что она сама не в силах понять. С пальцами, что сжимают мою руку, будто в этом сжатии - единственное, что держит её в этом мире. Я вспоминаю, как подхватывал её на руки - тогда, когда усаживал ее на коня. Вспоминаю, как боялся, что она больше не откроет глаза. Я не думал тогда, что это любовь. Да и сейчас не думаю. Это... нечто другое. Большее. Или наоборот - меньшее, но крепче. Иногда я думаю, что это просто долг. Что я обязан защищать её, потому что она спасла меня. Потому что она - ключ. Потому что я должен. Но потом ловлю себя на том, как смотрю, когда она смеётся. Как замираю, если она отводит взгляд. Как чувствую себя полным идиотом, если она отвернулась. Или ещё хуже - если расстроена. Что это? Любовь? Как можно влюбиться в такую девушку так скоро? Я не знаю. Я не могу сказать. Потому что если я признаю, что это любовь, мне придётся признать, что я уязвим. Что я смертен не только телом, но и сердцем. Что я больше не принадлежу себе. Я долго сражался, чтобы не пустить её внутрь. И проиграл. Возможно, да. Может быть, именно это и есть то самое, от чего всегда бежал. Может быть, это и есть... любовь. Я делаю вдох, встречаю взгляд Ларена и говорю тихо, спокойно: - Да. Из-за любовных.