Глава 23. Сладкая ошибка.

Мы шли по просёлочной дороге, и каждый шаг отдавался в теле лёгкой усталостью, но без того липкого, удушливого чувства, что всё это время сидело у нас на плечах. Впервые за, казалось, вечность нас никто не преследовал. Никаких шорохов за спиной, никаких хриплых шёпотов, что вьются вокруг головы, никаких игр с нашими страхами. Только мягкий шелест травы по краям дороги, запах нагретой земли и редкий крик ворон вдалеке. - Деревня должна быть близко, - сказала Лаура, прищуриваясь и всматриваясь в серо-золотистую даль. Её шаги были уверенными, но в голосе всё же слышалась осторожность. - Надеюсь, там есть выпивка, - пробормотал Айрик, и его тон был слишком усталым, чтобы звучать как шутка, но я всё равно фыркнула. - И еда, - добавила я. - И баня, - тут же вставила Лаура. - И кровати. - Но спать я не буду, - резко обрезала я. Они оба повернулись ко мне, и в их взглядах было что-то общее - немой обмен воспоминаниями, которые мы не хотели проговаривать вслух. - Никто не спит, - тихо согласился Айрик. Когда деревня наконец показалась впереди, я поняла, что это не просто несколько домов, а целый маленький городок. Узкие улочки петляли между каменных и деревянных зданий, дым из труб тянулся к вечернему небу. На площади кипела жизнь: люди торговались на рынке, глухо звенел молот в кузнице, и даже с этого расстояния я уловила запах свежего хлеба, жареного мяса и чего-то сладкого, будто карамели. - Надеюсь хоть здесь нас не постарается прикончить бармен, - хмыкнула я. Мы выбрали таверну побольше - массивное, слегка перекошенное здание, будто уставшее от времени. Над входом висела выцветшая вывеска с почти стёршейся надписью. Я лишь различала причудливые завитки незнакомого мне шрифта, но Айрик, пробежав взглядом по потрескавшимся буквам, тут же перевёл: - "Последний приют". Краска облупилась, древесина пошла глубокими трещинами, но в этом названии было что-то неумолимо правильное для нас. Не уютное, не радостное - но точное. Как будто сама судьба, насмехаясь, указывала нам место. Внутри нас встретил густой запах жареного мяса, пива и лёгкий привкус дыма, который въелся в каждую доску, в каждый занавес. Воздух дрожал от шума: стук кружек о столы, звонкий смех, обрывки разговоров. Всё это было настолько простым, настолько нормальным, что мне пришлось моргнуть, чтобы прогнать подступившие слёзы. Бармен - коренастый мужчина с рыжей бородой, в которой запутались крошки хлеба, - взглянул на нас оценивающе. Его взгляд задержался чуть дольше, чем у обычного человека, как будто он читал в нас целую историю. - Видали виды, да? - сказал он, и это был не вопрос, а скорее утверждение. - Вы даже не представляете, - ответила я, чувствуя, как в голосе звенит хрипотца. Он хмыкнул, достал из-под стойки три тяжёлые кружки, налил в каждую густую, тёмную жидкость и поставил перед нами так, что она чуть плеснула через край. - С вас не беру, - сказал он, как будто это было само собой разумеющимся. - Почему? - удивилась я, подняв взгляд. Он чуть склонился вперёд и ответил тихо, но так, что слова будто въелись в воздух: - Потому что у вас глаза, как у людей, которые уже заплатили. *** Мы сидели у камина, и тепло от него разливалось по телу так же медленно, как крепкий алкоголь в кружке. Мы пили, ели и говорили, но не о том, что притаилось за нашими спинами. Не о хижине, где стены дышали. Не о тотеме, что шептал в темноте. Не о страхах, которые ещё недавно были ближе кожи. Мы говорили о пустяках - о том, как изменилась погода, о разбитых дорогах, о том, что это пиво, если верить Айрику, сварено кем-то, кто терпеть не может людей. Он рассказывал историю о портовом городе, где его обманула проститутка - и в его голосе впервые за долгое время появилось что-то лёгкое. Лаура смеялась так, как смеются простые женщины в шумных трактирах, а не богини забытых троп. Я слушала их - настоящих, живых. И в какой-то момент окончательно поняла: мы выбрались. Неважно, что будет дальше, - сейчас мы были здесь, а не там. Когда бармен предложил комнаты, мы переглянулись и, не сговариваясь, попросили одну на троих. Не потому что теснота казалась удобной, а потому что мысль спать в одиночку вызывала холод в груди. Комната встретила нас тишиной и запахом сухого дерева. Лаура, едва переступив порог, бросила, что нам ещё есть о чём поговорить. Но стоило мне начать осторожно намекать на опасения, как она только отмахнулась: слишком многое пережила, хочет побыть одна и немного прогуляться. Я кивнула с пониманием, и за ней тихо захлопнулась дверь. Айрик стоял у окна. Ставни распахнуты, и в комнату проникал ночной воздух - прохладный, с запахом дыма и прелых листьев. С улицы доносились голоса, стук копыт по камням, где-то хлопнула дверь. Всё это было реальным, осязаемым. Я прислонилась к косяку, разглядывая, как лунный свет скользит по его лицу - цепляется за скулы, подчеркивает резкие линии челюсти, задерживается на бледном шраме на шее. Его руки, ещё несколько часов назад сжимавшие кинжал до белых костяшек, теперь лежали спокойно, но в этом спокойствии была натянутая тишина перед бурей. - Ты в порядке? - спросила я. Он не ответил сразу. Провёл пальцами по подоконнику, словно проверяя - настоящий ли он, не рассыплется ли под рукой. - Нет. Прямота его слов ударила неожиданно. Я сделала шаг ближе. - Я тоже. Он повернулся, прислонился спиной к стене, скрестив руки на груди. - Ты знаешь, что я видел там? - Догадываюсь. - Я тебя потерял. Его губы дрогнули - почти незаметно, но я успела это поймать. - Но не потерял. - Пока. Я шагнула вперёд - так близко, что почувствовала его дыхание: горячее, сбивчивое, с привкусом алкоголя и чего-то горького, не из этой таверны. - Айрик, ты пьян. Мы пережили слишком много, и алкоголь только... - я попыталась говорить твёрдо, но слова сорвались мягче, чем хотелось. - Не в алкоголе дело, Изакиль, - он перебил меня резко, но без злости. Он нечасто называл моё имя. И каждый раз, когда оно слетало с его губ, сердце откликалось одинаково - три удара. Три тяжёлых, гулких удара, от которых мир будто замирал вокруг. Мне нравилось, как он произносил его - не спеша, как будто взвешивал каждую букву, каждое дыхание. Айрик сжал кулаки, уставился в одну точку, а потом, медленно, словно боялся сорваться в крик, заговорил: - Ты даже не представляешь, что я переживал, снова и снова. Каждый раз, когда терял тебя в этой чёртовой иллюзии. Я словно терял себя. Словно переставал существовать, если тебя не было рядом. - его голос дрогнул, но он продолжил, упорно, будто признавался самому себе. - Знаешь, что я должен был увидеть в этих видениях? Я бросил своих солдат. Предал их на поле боя. Я сбегал и прятался, лишь бы их голоса не разрывали мне голову. Лишь бы они не кричали, не умоляли меня не оставлять их. Но я их всё равно бросил, Изакиль. И теперь я предатель не только для короны. Я предатель и в глазах тех, кто уже мёртв. Он замолчал. А у меня в ушах гремели всё те же три удара сердца. Три, и каждый будто падал в пустоту. Я приоткрыла рот, но слова так и не родились. В груди теснилось всё сразу - страх, дрожь, и странная, колкая нежность, будто мир рушился, а я не могла отвести от него глаз. Айрик шагнул ближе, и от этого движения воздух между нами сгустился. Его голос был низким, хриплым, почти сдавленным, как будто каждое слово он вырывал из собственной боли: - Вместо них я увидел тебя. И знаешь, что оказалось страшнее всего? Не их крики. Не мольбы. Не то, как они сгорали заживо на моих глазах, как Херобрин рвал их, игрался, смеялся... - он запнулся, и его взгляд дернулся, словно он снова видел это. - Самое страшное оказалось больше не услышать твой голос. Не увидеть, как твои волосы горят в свете солнца. Его рука поднялась медленно, почти осторожно, как будто он боялся, что я исчезну от малейшего прикосновения. Он отделил одну прядь моих волос, провёл по ней пальцами и задержал её между ними, глядя так, будто в этой тонкой прядке было всё. Потом его ладонь скользнула к моей щеке. Его большой палец мягко очертил контур моих губ, и дыхание перехватило. - Больше не услышать твой смех, - он говорил едва слышно, но каждое слово било сильнее крика. - Не видеть, как ты упорно сжимаешь зубы на тренировках. Не почувствовать твоё дыхание рядом, не коснуться твоих губ. Я ужаснулся, когда понял, что не смогу больше подхватить тебя, когда ты падаешь. Что больше не встречу этот взгляд... - он наклонился ближе, и его глаза, глубокие, как пропасть, пронзили меня насквозь. - Эти невероятные зелёные глаза, что могут вытащить меня даже из самого мрака. Мне стало отвратительно от самой себя. Я слышала его слова и понимала, что вижу не Айрика - вижу только себя, свою одиночество, свою жажду быть нужной. И это казалось почти эгоизмом: в его видениях он терял меня, а я думала лишь о том, что значу для него. Горло сжалось, дыхание перехватило. Я не знала, с какого момента всё перевернулось. Когда убийца, предатель, вечно строгий и тяжёлый Айрик вдруг стал для меня дороже золота, дороже всего. Его взгляд скользнул по моим губам, и я непроизвольно приоткрыла их - будто приглашая, будто сама себе враг. Каждое его слово било по мне сильнее меча: они были или самым прекрасным признанием, какое я могла услышать от мужчины, или самой изощрённой ловушкой, в которую я сама шагала. Я слишком давно здесь, чтобы слепо доверять, но память упрямо выстраивала картину: Айрик всегда был рядом. Помогал. Подставлял плечо. Даже когда казался несносным, полным идиотом - он всё равно не отступал. А сейчас... сейчас он смотрел так, что я уже не могла отрицать очевидное. Он признавался мне в любви. И хуже всего было то, что я хотела поверить. Хотела сдаться. Хотела услышать это ещё раз. Его ладонь, ещё мгновение назад тёплая на моей щеке, дрогнула, словно что-то невидимое вырвало у него смелость. Взгляд Айрика метнулся вниз, будто он смотрел сквозь меня - глубже, туда, где таились воспоминания, способные разорвать душу. Я почти услышала, как внутри него лязгнули тяжёлые оковы. Он медленно убрал руку, и пустота на коже обожгла сильнее огня. Я нахмурилась непроизвольно, не понимая, почему он отступает, когда я ждала того самого сладкого прикосновения, того поцелуя, в котором растворялись все наши страхи. Но сейчас он словно боролся сам с собой, сдерживал то, что рвалось наружу. - Я всё ещё предатель, - тихо произнёс он, делая шаг назад. Голос был низкий, глухой, будто отзвук давней боли. - Всё ещё клятвопреступник. Я... - он закрыл глаза на миг, точно ища силы в темноте. - Я хочу поклясться, что не оставлю тебя, Зак. Хочу дать тебе слово, что буду рядом до конца. Но... - его губы дрогнули, а взгляд метнулся ко мне вновь, полный мучительного сомнения. - Поверишь ли ты моим словам после всего, что знаешь обо мне? В комнате повисла тишина, такая, что я слышала, как бьётся моё сердце - упрямо, громко, как будто оно одно знало ответ раньше меня. Я прикусила губу. Его вопрос был слишком хорошим, слишком правильным. Но разве недоверие останавливало меня раньше? Я вспомнила, как все говорили, что Лауре верить нельзя, а я, не колеблясь, отдала ей самое ценное - душу на хранение. Пусть я ошибалась в людях, пусть доверяла, когда следовало бы отвернуться, но разве не в этом и есть сила? Дать шанс там, где никто не дал бы. Мысль озарила меня так внезапно, что сердце ударило быстрее. Я сделала шаг навстречу Айрику. Он всё ещё смотрел прямо в мои глаза, и я ответила тем же, не позволив себе ни дрогнуть, ни отвести взгляд. - Ты не предатель, - сказала я тихо, но твёрдо. - Ты клялся защищать свой народ, своё королевство, свой мир. Ты отвернулся не от своих людей. Ты отвернулся от короля, Айрик. От безумного короля. Моя ладонь легла на его грудь, туда, где под пальцами билось сердце. - Я бросил своих людей на поле боя, - резко бросил он. В голосе сквозил не упрёк ко мне, а ярость к самому себе. - Я убежал, как крыса. - Ты испугался, - я глубоко вдохнула, прикрыв глаза на мгновение, чтобы собрать мысли. - И в этом нет твоей вины. Ты всегда был храбрым, строгим до холодности, твёрдым до самого кончика волос. Но именно страх делает тебя человеком, Айрик, а не бездушной сталью. Да, ты лорд-маршал, и от тебя ждут решений, которые не знают жалости. Но ты отвечал не только за приказы, ты отвечал за живых людей. И всем дозволено ошибаться. Всем дозволено бояться. Я открыла глаза и увидела, как он наклоняет голову к плечу. Его губы дрогнули, будто он боролся с тем, что хотел сказать. Я продолжила: - Ты всегда был предан. Иначе бы давно ушёл в другое королевство, нашёл новый приют, где не знали бы твоей вины. Но знаешь, почему ты остался? Потому что Эверлейн - твой дом. И ты клялся защищать его так же, как когда-то Платас. Равар стал угрозой для твоего дома. Ты не предал. Ты ушёл, чтобы потом вернуться. Я приблизилась вплотную, заглянула в его ореховые глаза - тёплые и горькие одновременно, словно напиток, который обжигает и лечит. - Поэтому я безоговорочно верю тебе, Айрик, - выдохнула я. - Я всегда верила. И, может быть, это моя самая большая ошибка в жизни. Но пока ты рядом, я чувствую себя непобедимой... и не одинокой. И знай: ты тоже не одинок в своём страхе. Его ладонь легла поверх моей. Тепло его пальцев сомкнулось на моей руке, прижав её к груди, туда, где билось сердце. Он не сказал ни слова, но этот жест был громче всяких признаний. Словно невидимой печатью он скрепил мою клятву своей собственной, и я почувствовала, как дрогнула его грудь под моей ладонью. Он молчал, но этим молчанием клялся быть рядом, и это обещание было крепче стали. - Быть тобой нелегко, Айрик, - прошептала я, не отводя взгляда от его глаз. - Нести такую ношу, быть примером, генералом, воином, человеком, в котором другие ищут опору. Ты думаешь, что ты падаешь, но разве это не то, что делают сильнейшие? Даже скалы осыпаются, даже реки мелеют, но они всё равно остаются скалами и реками. Он нахмурился, и губы его дрогнули, будто он хотел возразить, но я не дала ему шанса: - Ты думаешь, что сломлен, но на самом деле ты цел. Ты думаешь, что предал, но на самом деле ты сохранил то, что важнее любой клятвы - жизнь и надежду. Справляться - это не быть безупречным. Справляться - значит стоять даже тогда, когда ноги дрожат, и идти вперёд, даже если сердце кричит от боли. Я чуть наклонилась к нему, позволив своим словам касаться его, словно поцелуям. - И ты справляешься, Айрик. Каждый день. Ты смотришь в лицо тем, что уничтожило бы другого, и остаёшься собой. Ты не обязан быть холодным и безупречным. Ты обязан лишь жить и быть рядом с теми, кто видит в тебе свет. А для меня... ты и есть свет. Его глаза наполнились тем, что он так старательно прятал. Словно буря, которую он держал внутри годами, наконец дрогнула. Он сжал мою руку крепче, так что я ощутила в его хватке и силу, и отчаянную просьбу. - Ты не понимаешь... - его голос сорвался, хриплый, будто вырванный из глубины. - Я всю жизнь жил для чужих клятв, для чужих надежд. Всё, что я делал, - это убивал ради чужих приказов и стоял под чужим знаменем. А теперь... теперь у меня есть только ты. Я не хочу терять тебя. Я улыбнулась сквозь слёзы и положила лоб ему на грудь, ощущая вкус его дыхания рядом. - Тогда не теряй. Просто оставайся. Этого достаточно, Айрик. Этого достаточно, чтобы я поверила, что в этом мире ещё есть сила сильнее страха. Слёзы стекали по моим щекам, и я не пыталась их больше скрывать. Языком пламени жгла мысль: Почему именно сейчас? Когда решение уйти было уже принято, когда я так упорно держалась за идею сохранить сердце свободным. Но как уйти, если сердце уже не моё? Оно било в его груди так же, как в моей. - Айрик... - я только выдохнула его имя, но не успела сказать больше. Он поднял мой подбородок двумя пальцами, мягко, но властно, и заставил меня смотреть в его ореховые глаза. Его взгляд был нестерпим, потому что в нём горело всё сразу - отчаяние, страсть, решимость. И когда он заговорил, его слова легли на меня как заклятие: - Тогда я клянусь защищать тебя, Изакиль. Клянусь идти за тобой на край света, и ни один бог, ни один смертный не посмеет отнять тебя у меня. Я буду твоей несокрушимой стеной, твоим диким драконом, что охраняет своё сокровище. Ты - моё сокровище. Ты - всё. И я не позволю ничему помешать мне... любить тебя. Последнее слово сорвалось с его губ так уверенно, так пронзительно, что моё сердце подпрыгнуло и ударилось о рёбра с такой силой, будто хотело вырваться к нему. Мир исчез. Всё, что было важно, - это его признание, его голос, его дыхание, его тепло. Я дрожала, но не от страха - от счастья. Оно наполняло меня, как свет, проникая в каждую жилку, в каждую мысль. Всё, чего я боялась, вдруг потеряло смысл. Я не могла больше бороться, не могла больше отрицать. Его руки сомкнулись на мне, крепко, словно он боялся, что я исчезну, стоит ему разжать пальцы. Я поднялась на носки, и в следующую секунду наши губы встретились. Поцелуй был таким долгожданным, что казалось - я ждала его всю жизнь. В нём было всё: и клятва, и боль, и счастье, и свобода. Я тонула в нём, а сердце билось только об одном - он выбрал меня. Вот и развалились мои попытки оттолкнуть его. Все "нельзя", все страхи, все доводы разлетелись, словно хрупкое стекло под ударом молота. Мне следовало сказать ему - нет. Развернуться и уйти, продолжить путь рядом с Лаурой, но без него. Так было бы правильно. Так было бы безопасно. Но я сама же позволила ему подойти так близко, сама открыла перед ним двери, за которыми давно хранила самое хрупкое. Я жалела. Жалела, что влюбилась без остатка, от головы до пят, без права на спасение. Но и сопротивляться больше не могла. Сколько бы я ни твердила себе, что должна оттолкнуть его - каждая минута рядом лишь сильнее вживляла его в мою душу. Во мне рвалось на части противостояние: чтобы он ушёл, и чтобы он никогда не уходил. Чтобы закрыть сердце, и чтобы навсегда оставить его в нём. Я знала правду ещё тогда, в тот первый миг, когда допустила его взгляд слишком близко: всё кончено. Я позволю этому случиться. Позволю ему любить меня. И позволю себе никогда его не отпускать. Да, я всё разрушила. Сама. Своими руками. Наверное, только на это и способна - разрушать, и в прямом, и в переносном смысле. Но даже если это и есть моя непростительная ошибка - то самая сладкая из всех, что я совершала. Сейчас я была счастлива, как никогда. Мой дом подождёт. Мои страхи тоже. Всё остальное - потом. Сейчас я хочу лишь одного: насладиться им. Его дыханием, его глазами, его силой, которая вдруг стала для меня не угрозой, а защитой. Я слишком многое пережила, чтобы добровольно отказаться от этого "лакомого кусочка" - от любви большого и сильного мужчины. Я могла сражаться с монстрами, с королями и даже с богами. Но перед Айриком Стормхоллом я всегда буду слаба. И, может быть, именно в этой слабости заключалась моя настоящая сила. Его губы коснулись моих так, будто он боялся разбить меня прикосновением. Нежность и сила сплелись в этом поцелуе, словно в нём заключалась клятва, что он не отпустит меня, даже если весь мир обратится в пепел. Я чувствовала, как в груди у него бешено колотится сердце, и это безумие отдавалось эхом во мне самой. В этот миг не существовало ни королевств, ни войн, ни боли - только мы, захваченные друг другом так, будто вся вселенная сузилась до этой точки соприкосновения. И всё же, сквозь сладкое головокружение, в голову закралась мысль. Лаура. Что бы она сказала, увидев меня такой? Слабой, уязвимой, раздавленной собственными же чувствами? Я почти слышала её насмешливый смешок - тот самый, от которого меня всегда то злило, то спасало. Она бы точно язвила, ткнула бы меня в мои же слова, но всё равно улыбнулась бы так, что я поняла бы - она не осуждает. Да, ей всегда нравилось дразнить меня, подталкивать на грани. И разве не её вина, что я теперь оказалась здесь, в его руках? Ведь именно Лаура не раз подшучивала над тем, как "загорятся твои глаза, когда он рядом". Я сама позволила себе влюбиться, да. Но, чёрт возьми, это и её вина тоже. Я улыбнулась сквозь поцелуй, впервые за долгое время ощущая, что моё сердце не разрывается от боли, а горит от чего-то совсем другого. От жизни. От любви. Сначала он целовал с осторожной, почти вопрошающей нежностью, будто давая последний шанс отступить. Но я не отступила. Я ответила ему с той же жаждой, и нежность эта вмиг вспыхнула огнем. В этом поцелуе была вся накопленная боль, все страхи, все недосказанности - он был горько-сладким, как соль моих слез, что текли по щекам и смешивались с теплом его кожи. Я не пыталась их сдержать - пусть видит. Пусть чувствует. Его рука скользнула у меня за спину, сильная и уверенная, прижимая меня к нему так плотно, что я ощущала каждый жесткий изгиб его тела, каждый вздох, каждое биение сердца, совпадавшее с моим. Я впилась пальцами в его волосы, сжимая их в кулаках, и он ответил низким, сдавленным стоном - звуком, от которого внутри всё сжалось и распалось одновременно. Мои пальцы сами нашли ту самую маленькую косичку у него на затылке - трогательную, почти беззащитную деталь в этом суровом воине. Я перебирала её, чувствуя тонкие, упругие пряди, а он в ответ лишь глубже вёл поцелуй, и его ладони скользнули ниже, крепко сжимая мои бока, будя на коже мурашки и оставляя на память отпечатки пальцев. Мы дышали друг другом - порывисто, сбито, как будто этот поцелуй был не просто прикосновением, а спасением. И в нём не было ни прошлого, ни будущего - только щемящая, жгучая реальность, в которой существовали лишь мы двое. Плащ с шелестом соскользнул с моих плеч, и щёки мои вспыхнули новым жаром, уже не от стыда, а от предвкушения. Я в ответ потянулась к его застёжкам, встав на цыпочки, чтобы дотянуться до его могучих плеч. Он наклонился мне навстречу, и его дыхание, тёплое и сбитое, смешалось с моим. Наши губы не размыкались ни на миг. Его язык продолжал свой властный, неторопливый исследовательский поход по моему рту, а я отвечала лёгкими, дразнящими укусами его нижней губы, вырывая у него тихие, сдавленные стоны, которые были для меня слаще любой музыки. А потом его пальцы нашли шнуровку моего корсета по бокам. Ловкие, умелые, они принялись методично, без суеты, ослаблять тугие узлы. Тихий шелест развязываемых шнуров был оглушительно громок в звенящей тишине комнаты. С каждым ослабленным витком я чувствовала, как корсет теряет свою власть над моим телом, и как на смену ей приходит другая власть - жгучая, пульсирующая, собравшаяся в один плотный узел желания глубоко внизу живота. Дыхание перехватило, и я впилась пальцами в его плечи, уже не целуя, а просто держась, чтобы не рухнуть, пока он освобождает меня от последних пут. Корсет с тихим стуком упал к нашим ногам, и тут же его пальцы принялись за пуговицы моей рубашки. Наш поцелуй прервался сам собой - нужно было пространство, чтобы освободить друг друга от одежды. Мы оторвались, и наши взгляды встретились. В его глазах горел не просто огонь желания - в них пылала целая вселенная обожания, преданности и той дикой, животной страсти, от которой у меня перехватило дыхание. Я тонула в этом взгляде, и мне казалось, что я пьянею с каждой секундой, проведенной в нем. В ответ я потянулась к его доспехам. Мои пальцы, дрожащие от нетерпения, скользнули по холодному металлу наплечников, отстегнув тяжелые пряжки. Затем я добралась до ремней на его груди, перетягивающих могучий торс. Расстегнув их, я почувствовала, как под ними скрывается напряженная, горячая плоть. Тяжелую кирасу он снял сам, с легким металлическим лязгом отбросив ее в сторону. И вот моя рубашка была расстегнута, и тонкая ткань соскользнула с плеч, открывая грудь прохладному воздуху комнаты. Его взгляд упал на меня, и он замер, словно завороженный. Его глаза медленно, с благоговейным трепетом, скользнули по моей коже, и в тишине комнаты прозвучал его сдавленный, хриплый шепот, полный искреннего изумления: - Ты такая красивая... Слова застряли у меня в горле, превратившись в тихий, сдавленный вздох. Да, он был прекрасен. Каждый мускул, каждая выпуклость на его теле, каждый старый шрам - всё в нём было невыносимо желанным. Его пальцы скользнули по моим плечам, и кожа под его прикосновением загорелась, будто оставляя на ней невидимые следы. А потом, без предупреждения, он легко поднял меня на руки, и мои ноги сами собой обвили его мощную спину, впиваясь пятками в напряжённые мышцы. Его поцелуи стали путешествием. От жадных, влажных губ на моих - к подбородку, к шее, где его зубы слегка задержались, вырывая у меня прерывистый стон. Он опускался ниже, к ключицам, оставляя на коже горячие, влажные следы, пока, наконец, его рот не сомкнулся на одном из сосков. Я вскрикнула - резко, громко, не в силах сдержаться. Волны удовольствия прокатились по всему телу, ударив прямо в низ живота. Его язык был мастерским - то нежно обводил окружность, то кружил вокруг упрямо затвердевшего кончика, то принимался ласкать его с такой жадной интенсивностью, что мир вокруг поплыл. Я вцепилась в его волосы, в мышцы шеи, запрокинув голову назад и отдалась на волю этого сладкого мучения. Каждое прикосновение его губ, каждое движение языка подливали масла в огонь, пылавший между моих бёдер, заставляя меня метаться в его объятиях в тщетной попытке приблизиться, прижаться к нему ещё сильнее, слиться воедино. Его вторая рука не уступала в мастерстве - пальцы сжимали и перебирали второй сосок, вынуждая меня извиваться между двумя очагами сладкой пытки. Не было ни секунды передышки, ни шанса отдышаться - только нарастающая, всепоглощающая волна ощущений. Спиной я прижалась к прохладной стене, и контраст между холодом камня и жаром его тела лишь подстегнул желание. Я впилась ногами в его бедра, инстинктивно двигаясь навстречу каждому его прикосновению, чувствуя, как напряжённая плоть под тонкой тканью его штанов отвечает на мои трения. Стол, грубый и прочный, стал нашим спасением и нашим троном. Он усадил меня на него, и на мгновение наши тела разъединились, чтобы он мог сбросить наконец свою рубашку. Я успела увидеть могучее тело, испещрённое шрамами и напряжёнными мышцами, прежде чем он снова накрыл меня собой. Его рот вернулся к моему, жадно и властно, затем снова скользнул по шее, оставляя влажные, горячие следы, и вновь спустился к груди, чтобы продолжить свою сладкую пытку. А потом его пальцы нашли пряжку моего пояса. Металлический щелчок прозвучал невероятно громко. Кожаные штаны, облегавшие ноги как вторая кожа, поддались его уверенному, сильному движению. Он стянул их с меня одним плавным рывком, и внезапная прохлада воздуха на обнажённой коже заставила меня вздрогнуть - но лишь на миг. Он отстранился, давая мне возможность увидеть его - действительно увидеть. Не украдкой на тренировках, не в мимолетных фантазиях, которые я позволяла себе по ночам, а здесь и сейчас. Могучий, весь изрезанный историей, которую я еще не до конца знала. Мой взгляд упал на шрам - длинный, грубый, пересекающий его живот и уходящий под грудную клетку. След был старым, но я непроизвольно представила, какой адской должна была быть боль, когда его нанесли. Безотчетное желание коснуться его, приложить ладонь к этой памяти о боли, прошептать, что теперь он не один, пронзило меня. Но его взгляд остановил меня. Он смотрел на меня - полностью обнажённую, беззащитную, - и в его глазах не было ни оценки, ни критики. Только благоговение. Голод. И та же безумная, всепоглощающая потребность, что пылала и во мне. Под этим взглядом я не съёжилась. Наоборот. Грудь приподнялась в глубочайшем вдохе, кожа загорелась, и я почувствовала, как влажность между ног становится почти невыносимой. Я хотела, чтобы он смотрел. Чтобы видел каждую родинку, каждую выпуклость ребра, каждую тень на коже. Чтобы запомнил меня такой - отчаянной, горящей, целиком и полностью его. Я была опьянена собой. Опьянена им. Опьянена этим моментом, где не было ни прошлого, ни будущего, только два тела, готовые стереть все границы между собой. - Айрик... - его имя сорвалось с моих губ хриплым, чужим шёпотом. Это было и приглашение, и мольба, и признание всего сразу. Он сделал шаг вперёд. Его объятия сомкнулись вокруг меня снова, но теперь в них не было прежней нежности - лишь животная, всепоглощающая жажда. Его губы, горячие и влажные, скользили вниз по моему телу, оставляя за собой след из мурашек и сдавленных стонов. Он сжимал мои бока с такой силой, что боль смешалась с удовольствием в опьяняющий коктейль. Да, пусть останутся синяки. Пусть завтра на моей коже будут цветить следы его пальцев - доказательство того, что это не сон. Что он был здесь. Что я принадлежала ему в эту ночь. Его руки медленно скользнули по внутренней стороне моих бёдер, и я застонала, когда его пальцы раздвинули меня, обнажая самую сокровенную, трепетную часть. Воздух коснулся влажной кожи, и я вздрогнула от прохлады и предвкушения. Его губы приблизились к тому месту, где пульсировало всё моё существо. Сначала он лишь дразнил - целовал вокруг, водил губами по нежной коже внутренней поверхности бедер, заставляя меня извиваться и молить о пощаде, которой я на самом деле не хотела. И тогда он ответил. Его язык - плоский, тёплый, влажный - медленно, с наслаждением провёл по всей длине моих губ одним уверенным движением. Мир взорвался. Резкий, прерывистый выдох вырвался из моей груди, и я впилась пальцами в его волосы, уже не прося, а требуя продолжения. Одиночество, то самое, что годами глодало меня изнутри, растворилось в этом прикосновении. Осталась только всепоглощающая, жгучая потребность в нём. Его язык продолжал своё методичное, безжалостное путешествие, и каждый его движение отзывался во мне глухим, нарастающим гулом. Стоны рвались из горла, громкие, неприличные, и я прикусила ладонь, пытаясь их заглушить, но это лишь придавало всему происходящему оттенок запретности, от которого внутри всё сжималось ещё сильнее. Он знал, что делал. Словно читал карту моего тела, составленную исключительно для него. И тогда он нежно куснул - нежно, но достаточно, чтобы по коже побежали искры. Я взвизгнула, и пальцы сами впились в его волосы, уже не контролируя силу, прижимая его к себе, боясь, что он остановится. А потом он нашёл её. Ту самую, набухшую, пульсирующую горошину, где был сосредоточен весь мой мир в этот момент. Его губы сомкнулись вокруг неё, а язык принялся ласкать - то кружась, то надавливая, то вновь отпуская. А потом - снова укус. Легкий, дразнящий, сводящий с ума. Внизу живота закрутился тот самый плотный, тугой клубок. Нарастающий, неумолимый, жаркий. Волны удовольствия накатывали одна за другой, каждая сильнее предыдущей, смывая все мысли, оставляя только ощущение его рта на мне, его рук, впивающихся в мои бёдра, и этого безумного, стремительного падения в ничто, которое вот-вот должно было случиться. Я уже не стонала - я завывала в его волосы, полностью отдавшись на волю надвигающейся бури. И когда я уже думала, что достигла предела, что его язык - это всё, на что способно моё тело, он начал другое. Медленно, почти неспеша, его палец скользнул внутрь меня. Глубоко. Уверенно. Наполняя до краёв, растягивая, заставляя каждый мускул внутри сжаться в сладком спазме. Я закричала в свою ладонь, но это уже не имело значения. Оргазм навис над самой кромкой, готовый обрушиться в любую секунду. И тогда он добавил второй палец. Мир перевернулся. Больше не было ни стены за спиной, ни комнаты, ни чего-либо ещё. Был только он - его пальцы, движущиеся внутри меня в идеальном, безумном ритме, находя тот самый чувствительный изгиб, и его язык, не прекращающий свою работу над моим клитором. Это был тандем, доведённый до совершенства. Каждое движение было рассчитано, чтобы сводить с ума. Давление, трение, глубина - всё складывалось в единую симфонию моего уничтожения. Мои ноги на его плечах задрожали, как в лихорадке. Внутри всё натянулось, как струна, готовая лопнуть. И я не смогла больше сдерживаться. Долгий, протяжный стон, переходящий в отчаянный, хриплый крик, вырвался из самой глубины моего существа. Я кричала его имя, сжимая его волосы так сильно, что, должно быть, причиняла боль, но он только глубже вжался в меня, принимая эту дань, эту агонию наслаждения. Волны оргазма прокатились по мне, бесконечные, всесокрушающие, вымывая из головы всё, кроме белого шума и ощущения его тела, становящегося моим единственным якорем в этом море чистого, неконтролируемого блаженства. Даже после оглушительного оргазма во мне бушевала ненасытная, эгоистичная жажда. Казалось, всё тело кричало, что этого мало - катастрофически мало. Я хотела больше. Глубже. Чтобы он заполнил каждую частичку меня, стёр саму память о том, что такое одиночество. Он не останавливался. Его язык ловил каждую каплю моего наслаждения, вылизывая меня с таким низким, животным рычанием, что дрожь пробежала по всему телу. - Какая ты вкусная, - пророкотал он, и его голос, грубый от желания, заставил новый, тугой узел желания закрутиться глубоко внизу живота. Потом он поднялся во весь свой исполинский рост. Я простонала, чувствуя, как будто у меня отняли самое дорогое, лишив его тепла и влаги. Закатив глаза, я ощутила грубую ткань его штанов, давящую на мою чувствительную, влажную плоть. Он медленно, с невыносимым терпением протерся о меня, и каждый нерв в моём теле взвыл от нетерпения. Я уже была готова кричать, умолять его войти в меня, положить конец этой сладкой пытке. И будто услышав мои мысли, он расстегнул ремень. Металлический щелчок прозвучал как приговор. И тогда я увидела его. Большой и, сука, пульсирующий член, который казался почти нереальным в полумраке комнаты. Да, он был большим - настолько, что у меня перехватило дыхание. Айрик был не первым в моей жизни, но никто и никогда не доводил меня до такого исступлённого, животного состояния одной лишь прелюдией. Никто не заставлял меня кончать снова и снова, лишь только касаясь. Когда он положил свой весомый, горячий член мне на лобок, я инстинктивно расширила глаза. Я всегда смотрела на него снизу вверх, но сейчас, видя эту часть него, я почувствовала настоящий, первобытный испуг. Он казался таким огромным, таким мощным, что мой разум тут же нарисовал картину: он войдёт - и разорвёт меня на части. Это была не просто мысль, а физическое ощущение хрупкости, смешанное с диким, неконтролируемым желанием. Он провел своим пульсирующим членом по моему лобку, и на его лице появилась гримаса дикого напряжения. Он пытался сдерживаться, но по мерцанию в его глазах я видела - та же буря нетерпения пожирала и его изнутри. Я робко протянула руку, коснулась его горячей, упругой плоти. Провела пальцами по всей длине, чувствуя, как под кожей играет каждая жилка. Первобытный, сдавленный рык вырвался из его груди. - Блять, - выдохнул он, и в этом слове было столько отчаянной муки, что я на миг ощутила головокружительную власть над этим исполином. Я продолжила ласкать его, скользя пальцами по чувствительной головке, обхватывая ствол, но не до конца, дразня его так же, как он недавно дразнил меня. - Ты меня убиваешь, - пророкотал он, и его голос звучал хрипло, почти как предсмертный стон. Я почти до боли прикусила губу, пытаясь совладать с собой. Но игра закончилась, когда он приставил свой член ко входу. Он был обжигающе горячим и влажным от моих соков. Он мягко, но уверенно толкнул внутрь. Сладкое, всепоглощающее ощущение заполненности заставило меня вздрогнуть. Волосы на затылке зашевелились. Я отпустила его член и вцепилась пальцами в край стола, пытаясь найти опору в этом уплывающем мире. Моя киска пульсировала, требуя большего, умоляя его двигаться. Он входил медленно, невероятно медленно, будто давая моему телу привыкнуть к его размерам. Головка прошла почти полностью, и я уже не могла сдерживать дикие, прерывистые стоны. Я снова прикусила губу, пытаясь заглушить их, но Айрик с низким стоном наклонился и захватил мои губы своими, не позволяя мне причинять себе боль. Его поцелуй был властным, жадным, и с каждым движением его языка я всё острее чувствовала, как его член продвигается вглубь. Он входил дальше, глубже, растягивая меня, заполняя собой всё. Но затем случилось это - резкая, обжигающая боль, заставившая меня застыть. Он остановился, и в его взгляде читалась тревога. Я поняла - он не вошёл и до половины. Испуг, который я чувствовала ранее, стал явью. Он был слишком большим. Я покачала головой, пытаясь убедить и его, и себя, что всё в порядке. Что я готова. Но внутри всё сжималось от страха. Он вошёл глубже - медленно, осторожно, и я зажмурилась, изо всех сил пытаясь расслабить мышцы, подавить инстинктивный спазм. - Дыши, - прошептал он хрипло, и его голос был единственным якорем в море боли. - Просто дыши, Изакиль. Я пыталась. Вдох. Выдох. С каждым сантиметром, который он погружался в меня, его стоны становились громче, глубже. Они плыли над моим ухом, как дикая, первобытная музыка, и странным образом отзывались внутри меня новыми, робкими всплесками удовольствия, пробивавшимися сквозь боль. Потом он потихоньку отступил - не до конца, и следующий толчок вогнал меня в стол. Я закричала - не от наслаждения, а от резкой, разрывающей боли. Но он не остановился. Его движения были нежными, но настойчивыми, с каждым разом всё глубже, увереннее, растягивая меня, приучая к своему размеру. Мой разум затуманился. Когда он ненадолго отстранился, его ореховые глаза пылали, выжигая меня изнутри. Он видел всё - и боль, и страх, и желание, которое ещё не умерло. Я обвила его плечи, притянула к себе, предлагая себя целиком, давая больше места для его движений. Они стали резче, жёстче, и я кричала, заглушая боль, утопая в ней. А потом... Потом он почти вышел, и мир на секунду уплыл в чёрную пустоту. Но резкий, уверенный толчок вернул меня - он вошёл почти полностью. И в этот раз... Боль не ушла, но к ней присоединилось нечто иное. Волна жгучего, всепоглощающего удовольствия, накрывшая с головой. Я изогнулась под ним, и он воспользовался этим, прижав меня к столу, вгоняя в меня с новой силой. И с каждым движением боль отступала, уступая место чему-то неописуемому. Наконец-то. Сладость после боли. Блаженство, ради которого стоило вытерпеть всё. Он пытался сдерживать зверя внутри - это читалось в сжатых челюстях, в коротких, прерывистых вздохах, в каждой напряжённой мышце его спины под моими ладонями. Он пытался быть нежным, выдерживать ритм, который не разорвёт меня на части. Но плоть - слабее духа. Его животное начало, та тёмная, дикая часть, что я сама разбудила в нём, брала верх с каждым новым толчком. Его движения становились всё резче, глубже, увереннее. Он входил в меня с такой силой, что стол под нами скрипел в такт, а моё тело прогибалось, принимая его, отдаваясь на волю этого урагана. Я впивалась в его плечи, ища опору, но находила лишь его горячую кожу под ногтями. Мои пальцы скользили по его спине, оставляя на влажной коже красные, яростные следы - немые свидетельства той бури, что бушевала между нами. Он не останавливался. Он лишь ускорялся, и этот темп - жёсткий, неумолимый, почти болезненный - был именно тем, чего я жаждала всем своим существом. Он делал это так, будто до него никто не касался моего тела. Будто все прошлые ласки были лишь бледной репетицией, детской игрой по сравнению с этим - грубым, настоящим, потрясающим до самых основ. Он не просто входил в меня. Он забирал. Забирал с каждой глубинной, выжимающей душу фрикцией. Забирал мои стоны, мои слёзы, моё дыхание. Забирал прошлое, стирая его своим телом. Забирал будущее, оставляя лишь настоящее - вот этот миг, вот этот стол, вот его тело, вгоняющее в меня себя снова и снова. Я отдавалась. Полностью. Без остатка. Мой голос сорвался в хриплый, надрывный крик, рождённый на стыке боли и невероятного, всепоглощающего наслаждения. Я отдала ему уже слишком многое - свою боль, свои страхи, своё одиночество. И сейчас, под его тяжёлым, влажным телом, я была готова отдать всё остальное. Последние границы. Последние тайны. Последнюю каплю себя. Пусть заберёт. Пусть выпьет меня до дна. Пусть оставит лишь пустую оболочку, потому что только так я смогу быть по-настоящему наполненной им. Его дыхание стало моим дыханием. Его рыки - моей музыкой. Его движения - биением моего сердца. И когда очередная волна накрыла меня, на этот раз состоящая не только из удовольствия, но из какого-то первобытного, дикого освобождения, я поняла - он уже забрал. Всё. И я подарила ему это с восторгом и ужасом, с болью и блаженством, с криком, который рвал горло, но который был единственной молитвой, на которую я была способна в этот миг. Дерево под нами издало жалобный, пронзительный скрип, и на мгновение мне показалось, что весь мир рухнет в следующую секунду. Но он не рухнул. Вместо этого Айрик поднял меня, не выходя из меня, с той лёгкостью, с какой поднимают перо. Моё тело обвилось вокруг него, ноги сцепились на его пояснице, и он продолжил двигаться, держа меня на весу. Каждый его толчок был точным, выверенным, неумолимым. От них внутри меня закручивалась новая спираль наслаждения, готовая вот-вот сорваться в бездну, но он - чёрт возьми - будто чувствовал это и замедлялся в самый последний момент, оставляя меня на краю, дрожащую и обезумевшую от желания. Это было сладкой пыткой. Это сводило с ума. Я уже не могла думать ни о чём, кроме его тела внутри меня, его рук на моей коже, его дыхания на моей шее. Он отнёс меня к кровати и уложил на прохладную простыню, но не отпустил. Одной рукой он приподнял мою ногу, отводя её в сторону, открывая меня ему ещё больше. И когда он вошёл снова - глубже, чем когда-либо прежде, - у меня перед глазами вспыхнули звёзды. Не метафорические, а настоящие, ослепительные вспышки белого света. Его ритм был хаотичным и властным. То он вгонял в меня себя долгими, непрерывными толчками, от которых я теряла дар речи, то почти выходил, заставляя меня скулить от пустоты, то наваливался с новой, сокрушительной силой, выбивая из меня воздух и заставляя кричать - уже не стесняясь, уже не прикрывая рот. Когда очередной оргазм накатил на меня, смывая всё на своём пути, я взмолилась. - Айрик, пожалуйста... - мой голос был хриплым, разбитым, чужим. Но его было не остановить. Мольбы лишь подливали масла в огонь его ярости. Он входил в меня снова и снова, каждый раз сильнее, каждый раз глубже, пока я не почувствовала, как теряю границы себя. Моё тело больше не принадлежало мне. Оно было его территорией, его полем битвы, его трофеем. Он переворачивал меня, как куклу, меняя позы с грубоватой нежностью, которая сводила с ума ещё сильнее. То я была под ним, вжатая в матрас, то он заставлял меня встать на колени, сзади, владея мной с животной страстью. Контроль был утрачен полностью. Остались только он - и тупая, сладкая боль, и наслаждение, переплетённые в один плотный, неразрывный клубок. Его низкие стоны глушили мои рыдания блаженства. Я хотела этого. Я жаждала этого до дрожи в коленях. Но моё тело было на пределе, каждый нерв оголён и кричал одновременно о боли и о кайфе. Он доводил меня до той грани, где любое прикосновение было одновременно и мукой, и спасением. И я уже не понимала, где заканчиваюсь я и начинается он. Мы были одним целым - единым механизмом страсти и боли, летящим в пропасть. Громкие, влажные шлепки кожи о кожу эхом разносились по комнате, сливаясь с нашими тяжёлыми, прерывистыми вздохами. Кровать под нами отчаянно скрипела, её изголовье с глухим стуком билось о стену, и на миг в моём воспалённом сознании мелькнула тревожная мысль о соседях. Но следующий, особенно глубокий толчок Айрика полностью стёр её, растворив в водовороте ощущений. Мой разум уплывал всё дальше, уносимый мощными волнами наслаждения. Я пропустила ещё один оргазм - долгий, всесокрушающий, выворачивающий наизнанку. Он заставил меня судорожно прижаться к Айрику, впиться в его мокрую от пота кожу, искать в нём опору в этом бушующем море. После этого я уже ничего не чувствовала, кроме него. Он забрал у меня всё - последние силы, последние мысли, последние капли рассудка. Казалось, это длилось вечность. Мучительная, сладостная, бесконечная вечность. И когда я уже была на грани, он, наконец, вытащил из меня свой член - медленно, почти невыносимо, - упёрся в мой лобок и с низким, животным рыком, исходящим из самой глубины его груди, кончил мне на живот. Горячие капли его семени обожгли кожу, став последней точкой в этом безумии. Я глубоко, с надрывом выдохнула, мысленно благодаря всех богов всех известных и неизвестных миров за то, что это закончилось. Моё тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Айрик ещё несколько секунд стоял на коленях надо мной, тяжело дыша, его мощная грудь вздымалась и опадала. Его взгляд скользил по моему измождённому, покрытому потом и его следами телу - будто полководец, оценивающий поле боя после жестокой, но победоносной битвы. Потом он рухнул рядом, и матрас жалобно прогнулся под его весом. Мы лежали молча, и только наши хриплые, выравнивающиеся дыхания звучали в тишине комнаты, сливаясь в странный, интимный унисон. Все проблемы, все погони, все страхи - всё это осталось где-то там, за стенами этой комнаты, в другом измерении. Я пыталась собрать себя по осколкам, вернуться в своё разбитое, разрозненное тело. Но всё вокруг смешалось в густую, мутную муть. Единственными якорями в этом забытьи были тяжёлое, тёплое тело Айрика рядом и тупая, ноющая, почти приятная боль между ног - напоминание о только что пережитом шторме. Мне отчаянно нужен был отдых. Не просто сон, а полное, абсолютное отключение. Мои веки налились свинцом, каждую мышцу ломило, и я понимала, что не смогу пошевелиться, даже если бы захотела. Я была пустой, выпотрошенной, совершенно разбитой и абсолютно счастливой. Готовая просто лежать и дышать, чувствуя его тепло рядом. Мы лежали в тишине, и лишь тяжёлое, ровное дыхание Айрика нарушало её. В голове неожиданно всплыл образ Алекса. Моего Алекса. С его вечной ухмылкой, готовым выслушать любую, даже самую сумасшедшую историю, и никогда не осудить. Я уже представляла, как вернусь домой, ворвусь к нему на кухню, пахнущую кофе и печеньем, и с блеском в глазах начну рассказывать. "Ты не поверишь, что со мной приключилось..." - а он будет качать головой, смеяться своим тихим, бархатным смехом и говорить: "Ну, сучка, только ты могла вляпаться в такое". Он всегда верил мне. Даже в самый оголтелый бред. Возможно, на этот раз я просто опущу детали про другой мир. Скажу, что меня похитили, накачали наркотой, а я сбежала. Выдумаю какую-нибудь безумную, но правдоподобную историю. Потом. Если вернусь... Сердце сжалось от острой, физической боли при мысли о том, что это "потом" наступит. Что я уйду отсюда. От него. Я повернулась на бок, чтобы разглядеть его лицо в полумраке - это лицо человека, в которого я влюбилась так безнадёжно и безвозвратно, что сама себе до конца не верила. Может, он согласится? Может, он захочет пойти со мной? Уйти из этого жестокого мира, полного богов и монстров, в мой... безопасный, скучный, предсказуемый. Где самый страшный монстр - это кредитная ставка, а не древнее зло, жаждущее твоей души. Айрик лежал, уставившись в потолок, его профиль казался высеченным из камня - твёрдым и задумчивым. Он словно читал мои мысли, ощущал эту тяжелую печаль между нами. Или просто обдумывал своё. Заметив моё движение, он повернул голову. Его глаза, обычно такие жёсткие, сейчас были мягкими, уставшими, наполненными тихим вопросом. - Всё хорошо? - его голос был низким, хриплым от недавнего напряжения. - Как себя чувствуешь? Как объяснить? Как словами описать этот вихрь, эту бурю, это землетрясение, что он устроил в моей душе и теле? Что это был не просто секс. Это было перерождение. Это было падение в бездну и воскрешение из пепла. Это была боль, которая стала наслаждением, и наслаждение, граничащее с болью. Это было лучшее, что со мной когда-либо происходило. И самое страшное, потому что теперь я знала, что ничего подобного уже не будет. Никогда. Я не стала искать слов. Я просто улыбнулась ему - медленной, уставшей, но самой искренней улыбкой, на которую была способна. И покачала головой, давая понять не то, что "плохо", а что "не беспокойся", что "всё в порядке", что "я здесь, с тобой, и это главное". Слова были бы лишними. Он и так всё видел. Дверь в купальню была нашим спасением. Мы нырнули туда по очереди, смывая с кожи солёные следы страсти и усталости. Вода была прохладной и живительной, но даже она не могла смыть воспоминания о том, что произошло между нами. Когда Айрик вошёл, я всё ещё стояла совершенно голая, чувствуя, как капли воды скатываются по коже. Его взгляд скользнул по мне - медленный, тяжёлый, насквозь пропитанный желанием. Таким сексуальным, что у меня перехватило дыхание, а между бёдер снова пробежал знакомый, навязчивый трепет. Казалось, наше тело ещё помнило друг друга, ещё жаждало повторить только что пережитое. Он уже натянул штаны, но я видела, как ткань натянулась, выдавая его готовность. Я глубоко вздохнула, пытаясь взять себя в руки, и накинула на себя его просторную рубашку. Ткань пахла им - дымом, кожей и чем-то неуловимо мужским. Но усталость уже накрывала с головой, тяжёлая и сладкая. Мы оба были измотаны - не только страстью, но и всем, что было до неё. Погонями, страхами, иллюзиями... Он подошёл сзади, и я почувствовала его дыхание на своей шее. Сильные руки обвили меня, притянули к его груди. Он хотел продолжения - это читалось в каждом его движении, в том, как он вбирал в себя запах моих мокрых волос, как его пальцы скользнули под рубашку и нашли мои соски, уже снова твёрдые и чувствительные. Я выдохнула, и на языке снова вспыхнул тот самый сладкий привкус желания. Но потом я произнесла, и голос мой прозвучал тихо, но твёрдо: - Нам надо выспаться. Мы многое пережили... Ещё успеем. Сон казался сейчас единственной наградой - тихой гаванью после бури. Местом, где не будет ни кошмаров, ни погонь, ни богов, ни монстров. Только мы, и тишина, и тёплая постель. И мы заслужили эту награду. Его объятия ослабли, но лишь для того, чтобы смениться другим, более осознанным прикосновением. Он выпрямился, и прохладный воздух комнаты коснулся кожи, где секунду назад было его тепло. - Ты права, - его голос прозвучал низко и хрипло, - но это не значит, что я перестал хотеть тебя. Слова, простые и такие прямые, заставили мурашки пробежать по спине. Они были не обещанием, не угрозой, а констатацией факта. Непреложного, как закон природы. Я последовала за ним в спальню, и мой взгляд скользнул по трём кроватям - немым свидетелям нашего странного, сплетённого обстоятельствами трио. Мысль о Лауре мелькнула тревожной искрой. Где она? Но её таинственные ночные исчезновения давно стали частью нашего быта, и гадать было бесполезно. Я выбрала самую дальнюю кровать, у окна, и нырнула под одеяло, чувствуя, как влажные волосы холодным шлейфом ложатся на подушку. Усталость накатывала тяжёлой, тёплой волной, и мир начал медленно расплываться, терять чёткие очертания. Я уже почти уплывала, когда одеяло приподнялось, и за моей спиной потеплело. Я взвизгнула от неожиданности, но его рука уже обвила меня за живот, притягивая к себе с той самой, уже знакомой, неоспоримой силой. - Ты не боишься, что Лаура найдёт нас в таком положении? - прошептала я, оборачиваясь к нему. Его пальцы лениво водили по моему боку, и это прикосновение было одновременно и успокаивающим, и возбуждающим. - К чёрту Лауру, - его ответ был тихим, но абсолютно уверенным. - Я не собираюсь из-за неё терять драгоценные минуты с тобой. Даже сон - теперь только со мной. В его словах не было бравады. Была простая, железная решимость. Я положила ладонь ему на щеку, ощущая под пальцами лёгкую щетину и твёрдую линию скулы. Это лицо - прекрасное в своей суровой, испытанной битвами мужественности. Теперь оно было моим. Так же, как и я была его. Не по праву завоевания, а по праву взаимного, безоглядного выбора. Я приподнялась и коснулась его губ своими. Коротко, но без тени сомнения. Его губы - тёплые, чуть шероховатые, - были моим причастом, моим единственным убежищем во всех мирах. Потом я зарылась лицом в его грудь, втискиваясь в пространство между его плечом и подбородком. Ритмичный, мощный стук его сердца под моей щекой стал лучшей колыбельной, укачивающей меня в забытье. Он поцеловал меня в макушку, а потом ещё раз - в лоб, и этот жест был таким нежным, таким защищающим, что последние остатки напряжения растворились без следа. И тогда мой мир начал медленно таять. Не уходя в чёрную пустоту беспамятства, а растворяясь в нём. В его дыхании, в тепле его кожи, в звуке его сердца. Его присутствие было тяжёлым, реальным одеялом, накрывающим меня с головой, ограждающим от любых кошмаров. Я не засыпала одна. Я тонула в нём. И это было самым безопасным местом во всей вселенной. И пока я лежала так, прислушиваясь к стуку его сердца, мысли, от которых я бежала весь день, наконец настигли меня. Они подкрались на цыпочках, пока я была беззащитна, убаюканная его близостью. Сила. Та самая, что пряталась во мне, чужая и пугающая. Что она такое? Проклятие? Дар? Ключ к чему-то? Или просто ещё одна цепь, приковывающая меня к этому месту? Возвращение домой. Слово "дом" отозвалось острой, ноющей болью где-то под рёбрами. Там, в другом мире, меня ждала жизнь. Обычная, серая, может быть, но своя. Там был запах дождя на асфальте, вкус кофе из любимой кружки, привычный маршрут до работы. Мелочи, из которых складывается ощущение себя. И я скучала по этому. Безнадёжно, до слёз. Но Колдунчик сказал. Выхода нет. Эти слова прозвучали как приговор, и часть меня с облегчением приняла его. Потому что если выхода нет, то и выбирать не придётся. Не придётся разрываться между двумя жизнями. Не придётся оставлять здесь... его. Этого человека, чьё дыхание сейчас было моим дыханием. Лауру, свою странную, могущественную, ставшую родной подругу. Даже тех немногочисленных друзей из лагеря, с их грубоватой заботой. Здесь, в этом жестоком и странном мире, у меня появилось то, чего порой так не хватало там - настоящее племя. Люди, которые стали семьёй. Но если... если прямо сейчас появится тот самый выход. Сияющий портал, дверь, любая возможность шагнуть назад. Смогу ли я остаться? Нет. Я знала это с леденящей душу ясностью. Мне пришлось бы уйти. Долг, тоска по дому, неуёмная жажда нормальности - всё это потянуло бы меня назад с силой притяжения. И потому где-то в самой глубине, в самой тёмной части души, я тайно надеялась, что Колдунчик прав. Что выхода действительно нет. Это была трусливая, эгоистичная надежда. Надежда, рождённая страхом перед невозможным выбором. Страхом потерять один из своих миров навсегда. Я прижалась к Айрику ещё сильнее, словно пытаясь впитать его тепло, его реальность, его настоящее. Прямо сейчас он был здесь. Его сердце билось под моей щекой. Его рука лежала на моей талии тяжёлой и уверенной. Завтра. Завтра я буду думать о силе, о долге, о невозможных решениях. Завтра я снова надену доспехи из решимости и пойду навстречу опасностям. Но сейчас... Сейчас я просто закрыла глаза и позволила себе утонуть в этом мгновении. В этом обманчивом, хрупком, таком прекрасном ощущении дома, которое он мне дарил. Пока за окном шумел ночной лес, а где-то в темноте бродили тени, мы с ним были всего лишь двумя людьми, нашедшими друг друга в хаосе вселенной. И этого было достаточно. По крайней мере, на одну эту ночь.