Глава 27. Боль и свинец.

Следующие дни превратились в мучительный, но целительный марафон. Сон стал редкой роскошью. Каждое утро начиналось с жестоких тренировок под присмотром одного из сержантов. Мускулы горели огнем, а в голове стучала лишь одна мысль: Выжить. Стать сильнее. Не подвести их. Песок арены стал моим вторым домом. Я падала на него, выдыхая последний глоток воздуха, и снова поднималась, стискивая зубы до хруста. Пот заливал глаза, смешиваясь с пылью, но я лишь сплёвывала и снова принимала боевую стойку. Меня определили в отряд с Кеаном. Ирония судьбы. Именно там должна была служить Селина, но её отправили в дальнюю разведку, и сейчас её место условно заняла я. Кеан, конечно, не упускал возможности язвить. Встречал он меня каждое утро, но в его глазах читалось не только подтрунивание, но и одобрение. Он видел, что я не просто отбываю повинность. Ронарт, мой верный учитель грамоты, теперь носил новое звание. Он стал камердинером при Айрике. Обязанности старого солдата во время моих учений никуда не делись, но теперь он отвечал за снаряжение, оружие и доспехи самого генерала. Это была должность, требующая абсолютного доверия. Я знала, что Айрик подбирал себе личных помощников с особой тщательностью. Но мысль о том, что моё появление и мои слова как-то повлияли на его выбор в пользу Ронарта, даже не приходила мне в голову. Я была слишком занята тем, чтобы просто устоять на ногах после изматывающего дня и не уронить меч от усталости. Чем больше времени я проводила на плацу, тем четче вырисовывалась передо мной сложная структура армии сопротивления. Нашим отрядом командовал сержант Ласел Валерран - суровый мужчина с лицом, изборожденным шрамами, и голосом, похожим на скрежет камней. Он подчинялся капитану, тот - командиру, и так по цепочке до самого генерала. А на вершине этой пирамиды стоял Ларен - теневая фигура, создавшая всю эту мощную машину. Ласел не был тем, кого можно назвать дружелюбным. Он водил наш отряд на учения, проводил построения и, согласно указам свыше, отбирал лучших бойцов для формирования новых отрядов. В моём отряде насчитывалось человек десять. Я не всех знала по именам, но каждого безошибочно узнавала в лицо. Особенно когда они стояли передо мной на плацу с занесёнными мечами во время спаррингов. Большинство относилось ко мне с отстранённым равнодушием, что в этих стенах можно было считать подарком. Исключением был Кайро. Между нами по-прежнему висела тяжёлая атмосфера после нашей неудачной первой встречи. Каждый раз, встречая его взгляд, я видела в нём смесь неприязни и невысказанных претензий, которые продолжали отравлять воздух между нами. После обеда, когда тело еще гудело от усталости, наступало время Ронарта. Он приходил ко мне в комнату, принося с собой запах старой бумаги, чернил и безвременья. Мы расчищали небольшой угол на столе, заваленном нашими с Айриком вещами, и он раскладывал свои потрепанные фолианты и потрескавшиеся от времени свитки. - Это не просто буквы, птенчик, - ворчал он, тыкая корявым пальцем в закорючки, которые для меня пока были лишь причудливыми узорами. - Это история. Видишь этот завиток? Он менялся при третьем короле, чтобы отличать официальные указы от просто писем. А этот крючок, его писали только в некрологах. Ронарт оказался не просто грамотным. Он был кладезем знаний о культуре, быте и истории Платаса и всего Эверлейна. Он не просто учил меня читать - он погружал меня в мир, который я должна была понять, чтобы выжить. Он рассказывал о праздниках, которые отмечали в столице, о традициях гильдий торговцев, о том, какие цветы несли к алтарям богов. Через письменность я начинала понимать этих людей, их страхи, их надежды. С наступлением сумерек я шла к Лауре. Воздух в её комнате всегда был густым от запаха сушеных трав и старинной магии. Мы работали с книгами. Теперь я могла с трудом, по слогам, разбирать отдельные фразы, ища упоминания о "печати", "разрушении", "божественной силе". Лаура направляла меня, её тонкие пальцы скользили по древним текстам, и она переводила сложнейшие отрывки, её лицо становилось сосредоточенным и суровым. Бывали вечера, когда мы просто сидели в гнетущей тишине, каждая погружённая в пучину своих мыслей. Призрак её лжи всё ещё витал в воздухе между нами, невысказанный и колючий. В такие моменты я ловила себя на том, что поворачиваюсь к ней, губы уже готовы произнести имя Рудена, выложить на стол всё, что мне известно о той стычке. Но в последнее мгновение взгляд скользил по её лицу, застывшему в усталой концентрации, по пергаментам, испещрённым её стремительными пометками - выжимками из векового знания, которое, как она верила, могло нас спасти. И слова замирали на языке. Гнев и обида казались непозволительной роскошью, когда на кону стояло всё. Возможно, это было оправданием. Возможно, слабостью. Но в тот момент мне казалось, что единственное, что мы действительно не могли себе позволить - это тратить силы на вчерашние битвы, когда завтрашняя уже стучалась в наши двери. Поздние ночные часы после занятий с Лаурой стали для меня особым испытанием. Я валилась на кровать, ощущая, как каждая клеточка тела вопит о пощаде. Разум отказывался мыслить, мышцы не слушались, будто налитые свинцом. Даже на страх или тоску не оставалось душевных сил - только первобытная, животная усталость, накрывающая тяжёлым занавесом. В эти моменты я не желала ничего, кроме нескольких часов полного забытья, и даже эта бесчувственность казалась благословением. Иногда, перед тем как погасить светильник, я рассматривала свои руки. Ладони покрылись жёсткими мозолями, пальцы испещрили мелкие порезы от тренировочного оружия. Запястья ныли от непривычной тяжести мечей, которые приходилось держать куда чаще, чем привычные кинжалы. Колени были туго замотаны бинтами - защита от вечных падений на щебень и гравий тренировочных площадок. Даже редкие занятия на песчаной арене оставляли синяки и ссадины, проступавшие сквозь прочную кожу штанов. Но я терпела. Вгрызалась губами в собственное упрямство и продолжала подниматься каждое утро. Здесь, в этом мире, у меня не было выхода. Я не служила в армии в своём мире, но теперь была готова поклясться: знай я тогда, сколь невыносимыми могут быть эти испытания, я ни за что не решилась бы на такой путь. А здесь... здесь мне просто пришлось. И это "пришлось" стало тем стержнем, что заставлял меня вставать вновь и вновь, несмотря на боль, страх и отчаяние. Однажды вечером я застала Айрика одного в арсенале, где он проверял снаряжение. Запах кожи, металла и масла висел в воздухе. Он стоял ко мне спиной, но по напряжению в его плечах я поняла - он знает, что я здесь. - Эйвену было семнадцать, - сказала я тихо, опираясь о косяк двери. В голосе не было упрека, только холодящую душу усталость. - Он шутил про мою стойку и крал печенье с кухни. Он был ребенком, Айрик. Айрик замер, но не обернулся. Его руки сжали ремень одной из сбруй. - На войне нет детей, - его голос прозвучал приглушенно и жестко. - Есть солдаты. Есть ресурсы. Есть цели. И Ларен, который их послал, принял решение, исходя из имеющихся у него данных. Решение, которое я, возможно, принял бы на его месте. - Его убил один-единственный стрелок в какой-то глухой разведке! Это была не цель, это была случайность! Нелепая ошибка! И Ларен всё допустил! Наконец он повернулся. Его лицо было уставшим, а в глазах стояла та же тяжесть, что и у меня в душе. Но теперь в них горел еще и какой-то отдаленный, давний огонь. - Ошибки здесь - роскошь, которую никто не может себе позволить. Его ошибкой было не проверить укрытие. Ошибкой Ларена - недооценить угрозу. - Он сделал шаг ко мне, и его взгляд стал таким острым, что я чуть не отступила. - Но ты говоришь со мной о возрасте? О детях на войне? Он замолчал, будто собираясь с мыслями, и его взгляд ушел куда-то вглубь себя, в то, что было давно и непоправимо. - Мне было десять зим, когда я впервые надел униформу королевского гвардейца. Не по размеру, широкую, с закатанными рукавами. Мой отец пал в стычке с бандитами на северном тракте. Место гвардейца переходило по наследству, и не было никого, кроме меня. Королевству был нужен еще один мечник у ворот, а моей семье - его жалование, чтобы не умереть с голоду. В десять лет, Изакиль. Я стоял на посту с копьем, которое было чуть ли не выше меня, и пытался не заснуть от усталости. В двенадцать я впервые убил человека - контрабандиста, который попытался протаранить ворота. Он не был монстром. Он был испуганным парнем, который хотел быстро разбогатеть. Я видел его глаза, когда он умирал. Они были такого же цвета, как у моего отца. Я замерла, не в силах вымолвить ни слова. Он говорил спокойно, почти обезличено, но каждое слово било в душу, как молот. - Так что да, я знаю, что такое дети на войне. Я был одним из них. И именно поэтому, когда мне доверили командование, я принял правило: зеленых новобранцев - на усиленную подготовку и на самые простые задания в тылу. Пока они не научатся выживать. Пока не перестанут быть детьми. Ларен правил не установил. Он решил, что угроза тех руин невелика, и послал туда того, кто был под рукой. Он ошибся. И цена этой ошибки... - он сглотнул, и его взгляд снова стал ясным и острым, - цена этой ошибки известна тебе и мне. Но это не отменяет сути. На этой войне мы все, даже седовласые ветераны, в какой-то момент были теми самыми детьми с не по размеру униформами. И кто-то должен был принимать за нас решения. Теперь эту очередь принимаю я. И я ненавижу это. Но это моя обязанность. Я смотрела на него - этого сильного, несгибаемого мужчину, выкованного из того самого мальчика с неподъёмным копьём. Он принимал невозможные решения, чтобы другие могли просто жить и взрослеть в мире, который он для них отвоёвывал. Мой гнев и обида угасли, растворившись в ледяной, щемящей грусти и горьком понимании. - Кеан тоже ещё ребёнок, - проговорила я, потирая плечи от набежавшего холодного ветерка. - И я не хочу, чтобы он стал следующим, кого мы будем оплакивать. В Кеане было что-то от моей младшей сестры Лии. Тот же безрассудный свет в глазах, та же готовность ринуться в бой сломя голову. А Ронарт до жути напоминал мою старшую сестру Морену, такой же непробиваемый, здравомыслящий и невероятно логичный. Совпадения были поразительными. Будь мои сёстры мужчинами, они бы выглядели именно так. И от этой мысли сердце сжималось от страха. Страх потерять их становился острее. Может, я просто искала новые нити, чтобы привязать себя к прошлой жизни, находя черты дорогих мне людей в тех, кто был рядом сейчас. - Люди умирают каждый день, - Айрик опустился на небольшую деревянную табуретку, упёршись локтями в колени. - На форпостах стычки происходят почти ежедневно. С монстрами, с охотниками, с королевскими гвардейцами. У нас слишком много врагов и слишком мало ресурсов. - Поэтому Ларен так долго не возвращается? - спросила я, подходя ближе и опускаясь рядом с ним на корточки. Суставы предательски хрустнули, заставив меня скривиться. - Ларен понимает, что без поддержки со всех возможных сторон нам эту войну не выиграть, - его голос прозвучал устало, но твёрдо. - Люди всё прибывают, но их быстро пускают в расход на защиту форпостов и отражение атак монстров. Поэтому Ларену нужен я. Я знаю внутреннее устройство армии как свои пять пальцев, мне не нужны дополнительные учения. Если кратко, я веду армию в бой, а Ларен - её собирает и обеспечивает. Айрик тяжело поднялся, и воздух с шумом вырвался из его груди. - Но, несмотря на всё это, Ларен уже знает, что у него есть самый необходимый ресурс. Он отошёл к столу, где лежали отполированные до зеркального блеска кинжалы, и упёрся в него ладонями. Лопатки напряглись под тканью униформы, выдавая груз невысказанных мыслей. Я промолчала, мысленно анализируя его слова. По моим подсчётам, основанным на том, что я видела сама и слышала от других, армия Ларена представляла собой внушительную силу. Цифры, которые я когда-то услышала от Айрика о пехоте, кавалерии, лучниках, а также о вспомогательных отрядах - знахарях, кузнецах, инженерах - складывались в почти пять тысяч человек, сосредоточенных в этой крепости и распределённых по форпостам на ротационной основе. И это не считая гарнизонов в меньших крепостях у подножия гор. Вероятно, число бойцов продолжало расти, просто не теми темпами, на которые надеялись Айрик и сам Ларен. Я не знала, сколько нам ещё оставаться здесь и останется ли у нас вообще будущее. Наше путешествие могло завершиться штурмом стен Платаса и победой, а могло - нашими телами у подножия тех же стен. Или же всё оборвётся в тот миг, когда Херобрин наконец найдёт меня. Но глядя на Айрика, я понимала, он живёт этим делом каждой клеткой своего существа. Ему было невыносимо тяжело, я видела это, но ничем не могла помочь. Я не могла освободить любимого человека от бремени долга. Он делал это не ради Ларена. Он боролся за освобождение своего народа и земель Эверлейна. Я не могла его осуждать. Я не могла даже подобрать слов. Я подошла и прикоснулась к его спине. Обнять его казалось сейчас чем-то постыдным, ведь я не могла предложить ничего, кроме этого жеста. - Мне жаль, - прошептала я. И вдруг я снова увидела в нём того самого мальчишку в форме не по размеру. С ужасом осознала, насколько разными были наши пути. В моей жизни не по размеру разве что были туфли, которые мама покупала на вырост. Но я носила их в школу, а не на защиту родного дома. В двенадцать лет на моих руках не было крови, а моя семья не знала голода - мы не ждали похоронку вместо жалования. Лишь одна нить связывала наши судьбы - отцы, не вернувшиеся с войны. Но его война началась в день, когда отец не вернулся. Моя же только начиналась сейчас. *** Питание в крепости было таким же упорядоченным и суровым, как и всё остальное. Завтрак, обед и ужин проходили в огромной каменной трапезной, больше похожей на ещё один церемониальный зал с низкими сводами. Длинные дубовые столы, испещренные зарубками и пятнами от пролитого вина, стояли параллельно, а скамьи под ними гудели от голосов десятков, если не сотен людей. Сначала это количество оглушало. Шум голосов, лязг кружек и приборов, грохот подносов - всё это сливалось в сплошной гул, от которого звенело в ушах. Я чувствовала себя муравьем в гигантском муравейнике, затерянным в море одинаковых униформ и усталых, серьёзных лиц. На меня смотрели. Шёпот, обрывавшийся, когда я проходила, и любопытные, а порой и настороженные взгляды преследовали меня до самого стола. Постепенно любопытные взгляды сменились сдержанными кивками. Настороженность уступила место коротким, деловым репликам, которые бросали через стол. "Подвинься", "Передай хлеб", "Неплохо сегодня поработали". Я перестала быть диковинкой, но чужой оставалась. То уважение, которым я пользовалась, было отраженным светом от Айрика. Но по этой же причине я собирала и горькую жатву. Его авторитет был щитом, но его расположение стало мишенью на моей спине. Ненависть не кричала, она шипела по углам. Она слышалась в приглушенных перешептываниях, которые затихали при моем приближении. Чаще всего это проявлялось в столкновениях с ветеранами, чьи взгляды, казалось, впивались в меня стальными шипами. Их любимым прозвищем было "зверушка Стормхолла". Оно резало глубже, чем хотелось признать. Пусть не часто, но обида точила изнутри, холодным и острым лезвием. Но я научилась отвечать на это прямотой. Я держала голову высоко, а хватку на мече - твердой. Если уж я была зверушкой, то меня научили обнажать когти. За нашим столом в трапезной всегда собирался один и тот же небольшой круг: я, Кеан и Ронарт. Это был наш тихий островок в бурлящем море солдатской столовой. Иногда к нам присоединялся Кайро, хотя мне казалось, что им двигала лишь скука. Служба в одном отряде неизбежно сближала, однако Кайро упорно не желал отступать от своей позиции. Он по-прежнему называл меня "лазутчицей", но я уже перестала на это огрызаться. Да и к его вечно мрачному выражению лица я постепенно привыкла. Смена прозвищ была для меня давно не в новинку. Мне было достаточно того, что Айрик перестал называть меня "Безместной". Было ли это следствием его растущей ко мне привязанности, или же он наконец увидел, что я нашла своё место среди них, - я не знала. Но в его устах мое имя звучало теперь без тени прежней отстранённости, и пока этого было достаточно. Ронарт появлялся в трапезной все реже, и каждый раз он был запачкан вековой пылью архивов, а его умные глаза сияли усталым, но живым огнем. Скромные крепостные хранилища стали для него настоящей сокровищницей. Он больше не был просто старым солдатом, механически перебирающим еду в миске. Теперь при штабе его воспринимали как ученого самоучку, и даже писцы, прежде свысока косившиеся на грубого вояку, с уважением внимали его аргументам в спорах о хронологии летописей или тонкостях перевода сложных текстов. Он по-прежнему приносил мне для практики свитки: хроники урожаев, старые приказы, сборники народных сказаний. Разрываясь между обязанностями, он однажды поделился с Айриком смелой идеей полностью посвятить себя архивному делу. К его удивлению, командир не только одобрил это, но и официально освободил его от части прежних обязанностей, поручив помогать Лауре в ее изысканиях. Мечта Ронарта оставить ратное ремесло неожиданно сбылась. Теперь он пропадал в обществе писцов, погруженный в мир текстов. Формально он оставался на службе у Айрика, но по сути стал камердинером для Лауры, принося ей вместо доспехов и оружия тяжелые фолианты и ветхие свитки. - На, птенчик, попрактикуйся, - бурчал он. - Здесь хоть запятые на месте расставлены, в отличие от некоторых. И я читала, медленно, по слогам, но уже с меньшей болью в глазах. А Кеан... Кеан всегда был Кеаном. - Ну что, наша героиня, - начинал он, с наслаждением разламывая тёплый хлеб, - как поживает твой богоподобный покровитель? Удостоил взглядом сегодня? Или он только издали смотрит, как ты потеешь на плацу, и томно вздыхает? Я заливалась краской до кончиков ушей, стараясь уткнуться в тарелку похлёбки. - Кеан, заткнись. Мы не... - А? Что? Не слышу! - он приставлял ладонь к уху, притворяясь глухим. - Говори громче! "Мы не..."? Не целовались при луне? Так он просто занят! У него там, вестимо, целая крепость на плечах. Но это ничего. Все видят, как он тебя ищет глазками, когда думает, что никто не смотрит. Суровый командир и его загадочная избранница из иных земель! Романтика! - Он не ищет... - слабо пыталась я возразить, но было бесполезно. Парадоксальным образом Кеан, как обычно, угадал с самой сутью. Слух о том, что я - "та самая женщина Стормхолла", разнесся по крепости с быстротой чумы. И это странным образом стало моей защитой. Ко мне стали относиться с опасливым уважением, вызванным не моими умениями, а тенью человека, в чьей защите я предположительно находилась. Мы уже знаем, к чему это привело и как отреагировали ветераны. Молодые бойцы перешёптывались и не решались сказать мне что-либо лишнее. Но однажды за моё пошатнувшееся достоинство вступился даже Кеан, в пылу перепалки оставивший себе шрам на лбу. Он и сам мог подтрунивать надо мной, но его шутки всегда были дружескими. Лия поступила бы точно так же. Может, здесь, в этом мире, у меня появились братья вместо сестёр? И да, я ловила на себе взгляд Айрика во время тренировок - тяжёлый, оценивающий, но с той самой нотой иной, не служебной заботы. И люди, разумеется, это видели. Инструктаж. Именно так это называлось. Не слёт и не собрание, а именно инструктаж - сухое, военное слово, означавшее проверку наличия личного состава и доведение приказов. Проходил он каждый вечер, после ужина, в самом большом зале крепости, который на это время превращался в штабную аудиторию. Мы стояли рядами - несколько сотен человек в запылённой, пропотевшей за день униформе. Воздух гудел от сдержанного говора и усталости. Я стояла среди других бойцов своего подразделения. Моя спина, как и у всех, была прямая, взгляд устремлён вперед, к невысокому деревянному помосту. На него поднимался капитан, отвечавший за боевую подготовку и сводки. Зовут его Мартен Веллар. Человек лет сорока с пятью, с жёстким, непроницаемым лицом, испещрённым сетью мелких шрамов, и внимательными, всё подмечающими глазами серого волка. Он никогда не повышал голос, но его тихий, чёткий, намертво отчеканенный баритон был слышен в самых дальних углах зала. Он вёл учёт наших успехов и провалов на тренировках, его холодный взгляд на плацу заставлял выкладываться на сто десять процентов. И именно он, по личному приказу Стормхолла, вёл списки допуска к операциям. Веллар раскрывал тяжёлый кожаный журнал, и в зале наступала мёртвая тишина, прерываемая лишь скрипом сапог да сдержанным кашлем. - Западный форпост "Серая скала". Столкновение с авангардом противника. Потери минимальные. Захвачен обоз с провизией, - его голос был лишён всякой эмоции, будто он читал отчёт о погоде. - Южный рубеж. Караван беженцев из Эльсбейна благополучно проведён через перевал. Приняты на постой. Потом он называл имена. Тех, кто отличился на учениях. Тех, кто получил выговор за неряшливость. И самое главное - списки на завтрашние задания. Разведгруппы, дозоры, группы прикрытия. Я ловила себя на том, что задерживаю дыхание, пока он их зачитывал. И каждый раз с облегчением замечала, что в них нет самых юных лиц из нашего отряда. Никого, кому бы не было двадцати. Это была негласная, но строгая политика Айрика, которую неукоснительно исполнял Веллар. Затем наступала часть сводок извне. Именно здесь воздух в зале становился ледяным и густым, как смола. - Поступили сведения из столицы, - голос Веллара становился ещё суше, если это было возможно. - Гвардейские гарнизоны в южных городах Алистер и Ванхольм разбиты. Силы сопротивления отошли в леса. Западный порт Гринвейл взят под контроль лоялистами герцога Ларена. По залу прокатывался гулкий, подавленный вздох. Каждое такое известие было ударом по самым надеждам. Веллар позволял секунду затишья, прежде чем продолжить. - Герцог Ларен продолжает вербовку. Городам, перешедшим на его сторону, обещаны снижение налогов, расширение прав самоуправления и королевские помилования для всех перебежчиков. Он раздаёт обещания щедро, - в голосе офицера впервые проскользнула тонкая, как лезвие бритвы, нотка презрения. Для всех здесь, включая короля Равара в его, я уверена, укреплённом дворце, личность лидера мятежников оставалась загадкой. Тенью, набирающей силу где-то на периферии. Я стояла, сжав кулаки, и слушала. И мысли неслись вихрем. Он не бросал все силы на захват Платаса. Нет. Он был слишком умен для этого. Он играл в долгую игру, гораздо более масштабную, чем погоня за одним человеком, пусть и его братом. Он методично, город за городом, отрезал Равара от ресурсов, от людей, от поддержки. Он завоёвывал лояльность, покупал её обещаниями свободы, пока Равар, должно быть, прятался за стенами, теряя остатки рассудка. Ларен не искал слабые места у стен Платаса - он расчищал для себя плацдарм, зная, что рано или поздно он, возможно, создаст целую монополию и его власть станет выше, чем брата. И когда он придёт, это будет не спецоперация, а полномасштабное вторжение. Мартен Веллар захлопывал журнал. Резкий звук эхом отзывался под сводами. - Всем ознакомиться с диспозицией на завтра. Отбой через час. Свободны. Поверка заканчивалась. Люди расходились молча, унося с собой тяжёлый груз услышанного. Я оставалась на месте на несколько секунд дольше, глядя в каменный пол, чувствуя, как стратегия Ларена, холодная и безжалостная, обретает для меня пугающие очертания. Он был не слепым фанатиком. Он был блестящим тактиком. И это восхищало. Инструктаж, который вёл непробиваемый Мартен Веллар, оставила в воздухе странное послевкусие. Известия о падении королевских гарнизонов на юге и западе уже не звучали как чистая трагедия. Теперь это были новости о победах "нашего" дела, о шагах к освобождению от тирании Равара. В зале стояла не скорбная тишина, а напряжённое, сдержанное ожидание. Каждое такое известие встречалось кивками - да, мы теряли людей, да, война была жестокой, но мы двигались вперёд. И всё это благодаря стратегии Герцога Ларена. Он не слепой мститель. Думала я, покидая душный зал и направляясь по знакомому коридору. Он расчищает путь к трону, чтобы посадить на него того, кто будет лучше. И он делает это умно, не бросая людей в бессмысленную мясорубку. Чтобы эта победа стала окончательной, чтобы не сменился просто один тиран на другого, мне нужно было разобраться с тем, что пряталось во мне. С этой... божественной силой, которая пока что была лишь немым, пугающим грузом. Я подошла к двери Лауры и, не задумываясь, распахнула её без стука. Богиня, склонившаяся над разложенными на полу древними фолиантами, резко подняла голову. Одна её идеально очерченная бровь поползла вверх. - В цивилизованных обществах, - произнесла она с ледяной вежливостью, - принято издавать хотя бы подобие звука, предшествующего вторжению в личные покои. Хотя бы стучать. Иначе в один прекрасный день ты ворвешься сюда и застанешь меня в весьма... обучающей позиции с каким-нибудь симпатичным писарем. А я, - она продолжила, возвращаясь к изучению свитка, - не врываюсь к тебе, хотя все основания подозревать, что твои вечера проходят не в столь возвышенных умственных трудах с Айриком. Я ехидно ухмыльнулась, переступая порог. - Хорошо. В следующий раз постучу три раза. А потом снова войду. Чтобы убедиться, что ты не подавилась пергаментом. Лаура фыркнула, но уголок её рта дёрнулся. Она не глядя пододвинула книгу поближе ко мне, чтобы я могла подойти и разглядеть. - Иди сюда. Посмотрим, чему тебя научил этот солдафон. Я подошла, упёрлась руками в стол и наклонилась к пожелтевшим страницам. Текст был написан вычурным, витиеватым шрифтом. Я пробежалась глазами по первым строчкам, пытаясь не сбиться. - "...сила... про-ро... проистекает не от... во-ли..." - я запнулась, споткнувшись о сложное слово. Лаура вздохнула с преувеличенной скорбью. - Боги первого круга. Он вообще отличает "е" от "у"? Это же элементарно. "Проистекает". Истекает. Как кровь из раны. Проводи ассоциации. Я цыкнула языком, отрываясь от книги. - Я уже прекрасно читаю! Это просто почерк ужасный. И свет тут у тебя... мистический, но для чтения никакой. - О, прости, великая читательница, - язвительно протянула Лаура, но её глаза смеялись. - Может, тогда ты сама мне почитаешь вслух? А я пока проверю, не перепутала ли я случайно все ингредиенты в зелье для роста волос. Хотя, - она окинула меня критическим взглядом, - тебе бы оно не помешало. Я запустила в неё смятым клочком бумаги, который валялся на столе. Она увернулась с королевским достоинством. - Ладно-ладно, не злись. Садись. Здесь как раз кое-что интересное о "печатях" и "разрушении". Похоже, твой Ронарт откопал не просто хроники урожаев. Свитки и фолианты, принесенные Ронартом, громоздились повсюду, образуя хрупкие башни, готовые рухнуть от одного неосторожного вздоха. Ронарт стал нашим верным оруженосцем в этом походе за знаниями. Он не задавал лишних вопросов, лишь исправно таскал всё, что Лаура помечала скупым кивком: трактаты по теологии, манускрипты о межмировых разломах, поэмы о первых богах. Он, должно быть, считал это очередной причудой богини, её личным интересом, и служил верно, как и всему сопротивлению. Лаура, склонившись над одной из королевских книг - потрепанным томом в потершемся кожаном переплете, - вдруг замерла, её брови поползли вверх. Палец с длинным, ухоженным ногтем ткнул в середину страницы. - Слушай сюда, - её голос потерял привычную насмешливую нотку, став сосредоточенным и четким. - "...и воля божества, отделяясь от источника, может проистекать в мир иной, где подобная сила требует не слепого принятия, но практики и полного подчинения воли..." Я нахмурилась, подходя ближе. - Практики? Значит, мне нужно учиться? Как владеть всеразрушением? Но Колдунчик... он сказал, что я всего лишь сосуд. Сосуд, который несет в себе силу. Лаура фыркнула, отводя взгляд от книги ко мне. - Колдунчик много чего говорил, большей частью - чушь, приправленную травкой. - Она отодвинула книгу в сторону и ловким движением подтянула к себе другой том - массивный, с потускневшей золотой тиснением на обложке, явно из королевских библиотек. - Но на всякую чушь найдется опровержение. Ищи. Вот здесь, видишь? Крупные буквы. Я наклонилась, вглядываясь в затейливый шрифт. С трудом, по слогам, но прочитала вслух: - "Со-суд..." Сердце ёкнуло. Глаза загорелись. - Мы нашли! Лаура, мы нашли! Это же оно, да? Первая же книга! Лаура цыкнула языком, разочарованно качая головой, но в её глазах читался азарт охотника, напавшего на след. - Успокойся, салага. Это не инструкция, как тебя взять и использовать. Это теория. Но достаточно ценная. - Её палец вновь пополз по строчкам, и она сама зачитала следующий абзац, её голос притих, становясь почти что заговорщицким: - "С древнейших времён сосуды являлись частью закономерной, но не предначертанной системы. Их природа такова, что они не могут активировать свою истинную сущность в мире, где родились. Это свойство пробуждается исключительно в мире ином, под воздействием чужеродных законов магии или воли высших сил". В комнате повисла тишина, густая и звенящая. Я медленно выдохнула то, чего даже не осознавала, что задерживала. - В моём мире ничего подобного не было. Никакой магии. Никаких сил. Это началось только здесь. С первого же дня. Лаура кивнула, и в её взгляде вспыхнуло понимание, холодное и ясное, как утренний лёд. - В этом-то и есть вся закономерность. Вся система, как тут пишут. Ты не могла быть сосудом "там". Ты могла им стать только "здесь". Твоя сила инертна в твоём родном мире. Как спящее семя. А здесь, - она обвела рукой комнату, полную книг о магии и богах, - здесь почва оказалась плодородной. Здесь другие законы. И она проросла. Дико, беспорядочно, разрушительно. Но проросла. Мы смотрели друг на друга - я с потрясённым осознанием, она с торжеством учёного, нашедшего недостающий фрагмент мозаики. Это не было ответом на все вопросы. Но это был первый, самый главный шаг. Оставалось понять, что с этим делать дальше. Лаура откинулась назад, расставляя руки в стороны, её внимательный, проницательный взгляд скользнул по мне с головы до ног, будто она впервые видела не просто девушку из иного мира, а некий сложный и опасный механизм. - Знаешь, - начала она задумчиво, постукивая длинным ногтем по обложке королевского фолианта, - если ты действительно сможешь усмирить этот внутренний шторм, научишься не просто быть сосудом, а рулить содержимым. Возможно, ты смогла бы противостоять не только какому-нибудь королю-неудачнику или его Серым божкам. Возможно, ты стала бы угрозой для кого-то куда более значительного. Например, для самого Херобрина. Я резко щурюсь, её слова отдаются в тишине комнаты громче, чем удар грома. - У меня нет учителя, Лаура. Я не знаю, как это делать. Всё, что было до сих пор, происходило помимо моей воли. Она фыркает, но не со злостью, а с неким вызовом. - Ты пробовала вообще? Взывать к ней по-хорошему? Не тогда, когда тебя прижимают к стене и ты отчаянно хочешь выжить, а просто так? Тихим утром, за чашкой чая? Сказать: "Эй, сила, давай-ка сделаем вот так"? Я замираю, переваривая её слова. Она права. Каждый раз это был взрыв. Паника. Ярость. Безвыходность. Сила приходила как стихийное бедствие, а не как осознанный инструмент. - Нет, - тихо признаюсь я. - Не пробовала. - Вот видишь, - Лаура разводит руками, и в её жесте читается что-то от старого, забытого величия. - Моя сила другая. Она требует ритуалов, знаний, точных формул. Но в основе её лежит та же воля. Намерение. Я концентрирую его, направляю, придаю форму. Возможно, твоя сила схожа. Просто ей не нужны свитки и заклинания. Ей нужен лишь твой приказ. Твой абсолютный, бескомпромиссный контроль. - Она смотрит на полки, заваленные книгами. - Мы, конечно, продолжим искать. Но я крайне сомневаюсь, что в какой-нибудь пыльной книжке будет написано: "Как усмирить божественную силу для чайников". Это чувство. Инстинкт. И его нужно разбудить. Она встаёт и подходит ко мне, её взгляд становится серьёзным, без намёка на привычную насмешку. - Так что да. Мы можем попробовать. Прямо сейчас. Во всяком случае, - лёгкая ухмылка трогает её губы, - мы ничего не теряем. Кроме, возможно, моей комнаты. Но её и так уже не спасти. Она отступает на шаг, давая мне пространство, и жестом указывает на пустое место в центре комнаты. - Ну что, сосуд? Готова попробовать поговорить со своим содержимым? Я резко вскакиваю, едва не опрокидывая одну из хрупких башен из книг. - Нет, - мой голос звучит резко, почти панически. - Ты с ума сошла? Здесь? Прямо сейчас? Моя сила не подконтрольна. В один миг она может стереть с лица земли не только эту комнату, но и половину крепости! Я же говорила, что она сделала с горой! А в другой раз... - я замираю, по телу пробегает холодная дрожь при воспоминании о тех, кого я не смогла спасти, - она забрала десятки жизней в мгновение ока. Я не собираюсь экспериментировать в единственной безопасной гаванью, которая у нас осталась. Не думаю, что Ларен обрадуется, если мы случайно сравняем с землёй его штаб-квартиру. Я отступила к окну и мои пальцы впились в холодный каменный подоконник. Глаза лихорадочно осматривают окрестности, выискивая хоть какое-то подходящее место. И я вижу его. Дальше за лагерем, за последними рядами палаток и тренировочными площадками, раскинулась обширная, безжизненная пустошь. Ничего, кроме выжженной земли, камней и унылого горизонта. - Вон там, - указываю я пальцем. - Ничего нет. Никого. Можно там. Лаура подходит ко мне и следует за моим взглядом. Её глаза сужаются, оценивая расстояние, рельеф. Но потом её взгляд медленно ползёт вверх, туда, где невидимая, но ощутимая дымка защитного купола теряется в небе. - Выйти за купол? - она произносит это так, будто я предложила пойти прогуляться по лаве. - Это не просто опасно, Изакиль. Это прямой способ послать Херобрину пригласительный билет с нашим точным адресом. Этот купол - единственное, что скрывает тебя от его взора. Стоит нам переступить его границу и он увидит тебя мгновенно. Она отходит от окна, её лицо становится озабоченным. - Чтобы подготовить другой купол над той местностью, мне потребуется время. Силы. Реагенты. Это не дело одного часа. Она поворачивается ко мне, и в её глазах читается не страх, а холодная, расчётливая осторожность. - Завтра. Я займусь этим с утра. Поговорю с нашими магами, поищем нужные ингредиенты. А пока... - она обводит взглядом своё книжное царство, - пока я хочу снова проштудировать эти фолианты. Вдруг я упустила какую-то деталь. Какую-то подсказку о том, как можно... ну, не усмирить, но хотя бы перенаправить первый выплеск куда-то в безопасное русло. Чтобы не испепелить всё вокруг, включая нас самих. Я киваю, чувствуя, как напряжение понемногу спадает с плеч. Её слова разумны и пугающе логичны. - Да. Выходить за купол... это самоубийство. Что-то внутри меня сжимается в ледяной комок при одной только мысли о том, что Херобрин может снова появиться. Он уже наигрался с нами, как кот с мышами. И что-то подсказывает мне, что в следующий раз его появление будет не для игр. Оно будет окончательным. Его уже сейчас, наверное, бесит, что я исчезла из его поля зрения. Что будет, когда он всё-таки найдёт меня? Сможет ли моя необузданная сила, даже если я научусь её направлять, противостоять тому, кто, по сути, является частью самой ткани этого мира? Мы с Лаурой молча смотрим друг на друга, и в тишине комнаты висит невысказанное понимание всей глубины нашей авантюры. Мы играем в прятки с богом, а ставка - всё. Да, я смирилась. Смирилась с тем, что опасность стала моей неотступной тенью, а смерть превратилась в привычную соседку, что заглядывает в моё окно каждую ночь. Но теперь это осознание не вызывало прежнего первобытного страха, парализующего душу. Моё тело, закалённое бесчисленными тренировками, теперь отвечало чёткостью и уверенностью на каждый мысленный приказ. Знакомый вес кинжалов на поясе был не обузой, а немым обещанием: я смогу дать отпор. Я не стану лёгкой добычей. Однако эта новая уверенность была хрупкой. Ни выносливость, ни владение оружием не давали никаких гарантий. Они не обещали, что я устою. Не обещали, что смогу победить. И особенно остро это осознавалось в тишине ночи, когда до меня доходила вся глубина моего безумия. Ведь мой будущий противник - не человек, не воин, не полководец. Мне предстояло сразиться с богом. И я была не одна. Эта мысль грела куда сильнее любого костра. Айрик и Лаура. Два столба, на которых держался мой новый, хрупкий мир. Они дали свои клятвы - громкие и тихие. А я в ответ дала свою, прошептав её про себя в темноте, глядя на спящего Айрика. "Пусть меня проклянут все боги всех миров, если я брошу вас. Моя жизнь - плата за вашу, без колебаний." Айрик был моим центром, моей точкой отсчёта в этом хаосе. Я давно перестала видеть в нём того холодного убийцу из прошлого. Теперь он был грозой для новобранцев и молчаливым уважением для ветеранов. Но для меня - он был просто Айриком. Моим. А я - его. И в самые тихие минуты, прижавшись к его груди, я мечтала об острове. Одноимённом, тихом, где нет ни войны, ни богов, ни этой дамокловой силы во мне. Только мы двое и шум прибоя. Но сердце сжималось от осознания: этого может никогда не случиться. Выйти за купол - всё равно что подписать себе смертный приговор. Херобрин ждёт. Он слеп сейчас, но его слепота - обманчива. Он ищет. И когда найдёт... Мысль об этом уже не парализует. Она заставляет зубы смыкаться в решительной улыбке. Он ищет сосуд? Пусть ищет. А я тем временем стану не просто сосудом. Я изучу эту бурлящую силу в своих жилах. Поглощу её. Сделаю своей. Прощаясь с Лаурой, я чувствую, как в груди разгорается не просто надежда, а уверенность. Это не просто изучение древних текстов. Это - познание себя. Изнутри. И теперь у меня есть шанс. Не просто выживать. Не просто быть разменной монетой в чужих играх. А обуздать её. Стать не пешкой, а игроком. Воином, который сломит весь этот жестокий мир и выстроит новый. Или, по крайней мере, сможет дать отпор тому, кто решил, что имеет право на неё претендовать. Пусть Херобрин готовится. Его иллюзии больше не будут властвовать надо мной. Я научусь их разбивать. Лаура посеяла в моей душе семя надежды. Я могу научиться не просто бояться силы, что бурлит во мне, а понять ее. Приручить. Но даже сквозь этот проблеск веры во мне жил холодный, рациональный страх. Да, я хотела верить в ее слова. Хотела представить себя могучей воительницей, что повелевает стихией внутри себя. Но стоило мне остаться наедине с собой, раскинуть перед собой ладони и вглядеться в тонкую сеть прожилок под кожей, как меня накрывало сомнение. Сомнение не в том, стану ли я сильнее. А в том, смогу ли я когда-нибудь по-настоящему перестать бояться этого. Не внешних проявлений - взрывов, разрушений. А самой ее сути. Того древнего, бездонного хаоса, чье дыхание я чувствовала в глубине собственного существа. Страх перед этим был не слабостью. Он был голосом инстинкта, шепчущим, что некоторые силы по своей природе не должны подчиняться. И я боялась, что, даже научившись управлять ею, я никогда не избавлюсь от ледяного ужаса перед тем, что ношу в себе. Дверь в мою комнату закрылась с тихим, почти мирным щелчком, а в коридоре уже гремел ад. Резкие, торопливые шаги, лязг доспехов, приглушённые, но напряжённые выкрики. Я замерла, прислушиваясь. Это был не просто шум - это был звук тревоги, мобилизации. Любопытство и тревога вытащили меня обратно. Я распахнула дверь и увидела, как мимо пробегают бойцы из тяжёлых отрядов - все в потёртых кожаных доспехах, с оружием наготове. Их лица были напряжены, глаза смотрели вперёд, не замечая ничего вокруг. Из других дверей тоже выглядывали сонные и перепуганные солдаты, пытаясь понять причину внезапно воцарившегося хаоса. Я выскользнула в коридор и подбежала к большому арочному проёму, заменявшему здесь окно. Он выходил на внутренний плац крепости. Картина, открывшаяся внизу, заставила кровь стынуть в жилах. В ночной темноте, разорванной лишь трепещущим светом факелов и магических ламп, в идеальном порядке выстраивались люди. Десятки, если не сотни. Это был не наш тренировочный отряд - ни одного молодого, испуганного лица. Только ветераны. Суровые, обветренные, со шрамами вместо улыбок. Их доспехи и оружие выглядели не для парада, а для настоящей мясорубки. Перед этим стальным строем, освещённые дрожащим светом, стояли командиры. Айрик - его поза была воплощением непоколебимой воли, лицо застывшей маской. Рядом с ним - другие капитаны, чьих имён я не знала. И чуть поодаль, с тем самым кожаным журналом в руках, - Мартен Веллар. Его обычно невозмутимое лицо было жёстким, как кремень. Я впилась пальцами в холодный камень подоконника, пытаясь понять, что происходит. Что могло заставить поднять по тревоге самый боеспособный отряд посреди ночи? И тогда Веллар сделал шаг вперёд. Его голос, обычно тихий и ровный, громыхнул над площадью, звеня от сдержанной ярости, преодолевая ночной шёпот и лязг железа. - Западный форпост "Стальной Коготь", - он сделал паузу, и в этой паузе повисла тишина, густая и давящая. - Сожжён дотла. Никто не выжил. По строю пробежал сдержанный гул. У меня сам собой вырвался короткий, перепуганный вздох. "Стальной Коготь"? Но Кеан только вчера хвастался, что это наша самая неприступная твердыня на западе, что её стены выдержат осаду целой армии! Неужели Равар? Промелькнула у меня первая, отчаянная мысль. Он собрал все силы и... Но мои догадки были разбиты следующим предложением Веллара, произнесённым с ледяной, беспощадной чёткостью, которая вонзилась в сердце, как клинок: - Его уничтожил не король. Его стёр с лица земли бог. Слово повисло в воздухе, тяжёлое и ядовитое. Не армия. Не осада. Не предательство. Бог. Холодный ужас, знакомый и всепоглощающий, сковал мне горло. Только один "бог" был настолько жесток, капризен и всемогущ, чтобы сделать нечто подобное ради забавы или в качестве предупреждения. Повернув голову на знакомый горьковатый запах полыни, я увидела её. Лаура стояла в тени дальнего арочного проёма, её стройная фигура была напряжена, как тетива лука. Она не смотрела на строящихся солдат, не всматривалась в лица сержантов. Её взгляд, тяжёлый и отстранённый, был устремлён куда-то сквозь них, в тёмную даль за стенами крепости, будто она пыталась разглядеть там то, что было скрыто от всех остальных. Её лицо было бы непроницаемой маской, если бы не глаза. В них читалась не просто серьёзность, а та же сковавшую мою душу ясность, что поселилась и во мне. Ясность того, кто понимает масштаб катастрофы не в терминах потерянных солдат или павшей крепости, а в терминах космической, беспощадной силы. И тогда она медленно повернула голову. Наши взгляды встретились через всё расстояние коридора, через суету и шум. Ни слова не было произнесено. Ни единого кивка или жеста. Но в этом мгновенном зрительном контакте промелькнул целый диалог. "Он," - сказал её взгляд, полный мрачного признания. "Он," - ответил мой, полный того же бездонного ужаса. Это было не предположение. Это было знание, выжженное в нас обоих. Уничтожение форпоста не было военной операцией. Это было послание. Демонстрация силы. Напоминание о том, что его терпение подошло к концу, что его забава - прятки - ему наскучила. И следующей целью могла стать эта крепость. Этот купол. Я. Лаура медленно, почти незаметно, отвела взгляд, снова уставившись в ночь. Но теперь её поза говорила не о размышлениях, а о готовности. О том, что теоретические изыскания в книгах закончились. Наступало время действий. И времени, чтобы к ним подготовиться, у нас не было. Тихое, обоюдное понимание повисло между нами, невидимой, но прочнейшей нитью. Игра изменилась. И счет пошёл на часы.