Глава 30. Боги.

Мой вопрос о происхождении богов дал азарт в глазах Лауры. Она говорила, что ничто не "просто всегда было", даже они, боги. Истина, по ее словам, канула в Лету так глубоко, что, возможно, ее и не было вовсе. Но остались легенды. Те, что перешептываются в долгие ночи, когда даже богиням мерещится забвение. Она погрузилась в воспоминания, ее взгляд унесся куда-то далеко, за пределы стен, за пределы ее же купола, в туманные дали начала времен. Я затаила дыхание, боясь спугнуть миг откровенности. Она начала рассказ с Аэралиса, Бога Света и Истины. Не просто силы, а самой ее концепции. И был у него сын - Ваар’Мос, Владыка Времени, тот, кто сплетает миги в годы, а годы - в эпохи. Но величие - штука одинокая. Аэралис вознесся высоко в облака и возвел там неприступную цитадель из слоновой кости и света - Алариум. Он затворился там, один-одинешенек, упиваясь своим всемогуществом. А Ваар’Мос спустился вниз. К людям, не ведавшим божественной благодати. Он стал им служить. И там, внизу, он встретил Элиану. Простую женщину с глазами цвета весенней листвы и смехом, заставлявшим цвести пустыни. Он полюбил ее всей полнотой своей вечной души, сделал равной себе, вознеся к бессмертию, и взял в жены. Их идиллия стала символом золотого века. От их союза родились трое сыновей - сама сила порядка, рожденная от союза времени и чистой человеческой души. Рил - Бог Симметрии, в чьих руках мир обретал идеальный баланс. Нал - Бог Последовательности, выстраивающий причину и следствие в безупречную цепь. Терис - Бог Прогрессии, ведущий всё от простого к сложному, от семени к древу. Они родились с уникальными волосами цвета пепла и тумана, гладкими и струящимися, как жидкий металл. Люди прозвали их Серыми Богами, и их почитали как хранителей разума и закона. Но высоко в своем Алариуме Аэралис наблюдал за счастьем сына. И чем прекраснее была картина его жизни, тем чернее становилась зависть в сердце бога света. Его собственная одинокая вечность внезапно показалась ему проклятием на фоне такого простого, такого человеческого тепла. Зависть переросла в одержимость. Он спустился с небес, приняв облик сияющего юноши, и предстал перед Элианой. Он говорил ей слова любви, слагал оды ее красоте, пытаясь соблазнить. Но ее сердце, целиком принадлежавшее Ваар’Мосу, оставалось глухо к его речам. Она отвергала его, и с каждым отказом ярость Аэралиса росла. Сила и Истина, коей он был, не могла смириться с поражением. В конце концов, он отбросил личину и взял то, что не мог получить добром. Силой. Весть о надругательстве над его женой достигла ушей Ваар’Моса. Гнев Бога Времени был столь всепоглощающим, что ход часов остановился по всему миру. Птицы застыли в полете, реки перестали течь, а сердца людей замерли в ожидании. Ваар’Мос ворвался в Алариум. Отец и сын сошлись в битве, равной которой мир не видел ни до, ни после. Свет сражался со Временем, но в ярости Ваар’Мос был сильнее. Он нанес отцу смертельный удар, и Аэралис рассыпался в сияющую пыль, которая навеки окрасила облака вокруг Алариума в багряные и золотые тона заката. Но расплата за свершение акта отцеубийства была ужасна. Вернувшись к жене, дабы утешить ее, Ваар’Мос вскоре обнаружил, что та понесла от его отца. Родился ребенок. Младенец, чья душа была чернее самой глубокой ночи, поглощающей всякий свет. Бог Света породил Бога Тьмы - Нулла. Ваар’Мос стоял над колыбелью. Ненависть к плоду насилия боролась в нем с пониманием, что дитя не виновно в своем происхождении. Он не поднял руку на младенца. Но и видеть его, вечное напоминание о предательстве отца и поругании над любимой, он не мог. С разбитым сердцем он изгнал Элиану с новорожденным Нуллом в дальние, бесплодные земли, на самые окраины бытия, где даже время текло иначе. А своим трем сыновьям, Серым Богам, он вынес суровый приказ. Он повелел им установить над миром железный Порядок и неумолимую Логику. Чтобы более ничто - ни любовь, ни ненависть, ни слепая страсть - не могло нарушить хрупкую гармонию мироздания. Чтобы ужас прошлого никогда не повторился. Лаура замолкла, и тишина в комнате стала густой и звенящей. Ее рассказ повис в синеватом воздухе, тяжелый и горький, как осадок от крепкого вина. Я смотрела на нее, и мое собственное сердце сжималось от этой истории - истории о том, как любовь и зависть положили начало цепям порядка и рождению тьмы. Это было не сказкой. Это было корнем всего, происхождением той самой системы, под гнетом которой стонал этот мир, и причиной появления такого существа, как Нулл. И где-то там, во тьме, Он, Херобрин, возможно, был прямым следствием этой древней, божественной трагедии. Оставшись в своем сияющем одиночестве Алариума, Ваар’Мос был раздавлен грузом потерь. Он потерял отца, которого уничтожил собственной рукой. Потерял любимую, изгнанную им же в пустоту. Его сыновья-близнецы, Серые Боги, разошлись по миру, неся его суровый завет Порядка, но их холодная, расчетливая логика не могла заполнить пустоту в его сердце. И тогда его взор снова обратился к людям. К тем хрупким, короткоживущим существам, в чьих сердцах он когда-то нашел ту самую теплоту, что навсегда утратил. Любовь к ним вспыхнула с новой силой, смешанной с отчаянием и жаждой искупления. Он видел их страдания, их беспомощность перед лицом стихий и созданий тьмы, что уже начинали ползти из окраин, куда он изгнал Нулла и его мать. И Ваар’Мос принял величайшее и последнее решение. Если его дети-боги должны были нести миру порядок, то самим людям он даст силу менять мир. Силу творить, защищаться и быть свободными. Он даровал им Магию. Этот акт стал кульминацией его силы и его концом. Энергия, которую он вложил в этот дар, была столь грандиозна, что его собственное божественное тело не выдержало. Оно рассыпалось на тысячи сияющих осколков, каждый из которых был семенем могущества. Эти осколки устремились в небеса и расположились в строгой иерархии, образовав концентрические круги - гигантскую, сияющую мандалу, что навеки застыла на небосводе мира, заменяя собой солнце и луну, и мерцая мириадами божественных огней. Каждый осколок, занявший место в своем круге, породил нового бога. Их сила и сущность определялись близостью к центру - к тому самому первому кругу, где покоилась нетронутой душа самого Ваар’Моса. Первый Круг, Ближайшие к Душе. Пять сильнейших божеств, правящих миром и являющихся воплощением фундаментальных сил мироздания. Каэлан - Бог Первоначала, Воли и Замысла. Он - искра, предшествующая любому действию, сила намерения, превращающая мысль в реальность. Илория - Богиня Сущности, Формы и Материи. Она наполняет волю Каэлана плотью, дает всему сущему форму, от горы до песчинки. Кайрос - Бог Взаимосвязи, Причинности и Судьбы. Он ткет нити, связывающие все сущее, определяет последствия каждого действия и хранит свиток предначертанного. Ориэм - Бог Распада, Превращения и Конечных Форм. Он завершает циклы, забирает отжившее, чтобы дать дорогу новому, сила неизбежного конца и тихого угасания. Айвис - Бог Вечности, Памяти и Постоянства. Он - хранитель всего, что было и будет, бесконечный поток, в котором запечатлена каждая минута мироздания. Величие Первого Круга, этих пяти столпов мироздания, отбрасывало длинную и непререкаемую тень. Их власть была абсолютной, их слово - законом, прошитым в саму ткань реальности. Но сияющая мандала Ваар’Моса была обширна, и на ее просторах, вдали от ослепительного центра, рождались и другие боги. Второй Круг породил божеств могущественных, владеющих грандиозными, но все же конкретными силами. Они были полководцами и архитекторами воли Первых. Там явились богиня неистовых морей и подземных источников; бог вулканического огня и творческого пламени кузнеца; владыка неукротимых ветров и буйных штормов; богиня неотвратимого возмездия и карающей справедливости; повелительница плодородия почв и диких лесов. Они обладали титанической силой, способной сокрушать горы и осушать океаны, но в споре с фундаментальными законами бытия, что олицетворял Первый Круг, их мощь оказывалась производной, вторичной. Они не смели оспаривать власть тех, кто определял саму возможность существования гор, океанов и самих понятий "сокрушать" или "осушать". Третий Круг принес богов изменчивых и более близких к миру смертных. Здесь нашли свое воплощение божество измеряемого времени и смены сезонов; повелитель сновидений и царства иллюзий; покровительница искусств, красоты и вдохновения; бог конфликта, состязаний и воинской доблести; капризная владычица случая, удачи и непредсказуемой судьбы. Их влияние было огромно, но фрагментарно и подчинено более высоким порядкам. Время текло в рамках, заданных Кайросом, удача была лишь искривлением нитей, сплетенных им же, а сны - эхом великой памяти Айвиса. И, наконец, Четвертый Круг, самый удаленный от сердца творца. Здесь родились самые слабые и самые добрые из богов, эманации последней, прощальной мысли Ваар’Моса о людях. Богиня сострадания и целительного прикосновения; бог веры и доверия, скрепляющий клятвы; вестница предзнаменований и малых откровений; покровительница безопасного крова и защиты слабых; богиня дружбы и бескорыстной любви. Их сила была не в мощи, а в устойчивости, не в громе, а в тихом шепоте. Они не могли состязаться с более древними богами, их удел - забота, утешение и та незаметная работа, что скрепляет мир изнутри, не пытаясь его сломать или перестроить. И так установился порядок. Никто не смел посягать на власть Первого Круга. Их авторитет был бесспорен, их сила - непререкаема. Они правили не из тирании, а просто в силу своего естества, как гравитация правит падением камня. И все остальные круги, сколь бы могущественны они ни были, знали свое место в этой великой, сияющей иерархии, застывшей на небе как вечное напоминание о жертве и последнем даре Бога Времени. Так из великой жертвы Ваар’Моса родился новый пантеон. Сильнейшие правят, средние управляют, а младшие - заботятся. И все они, от могущественного Каэлана до кроткой Филии, подчиняются незыблемой иерархии Кругов, установленной в момент их рождения. И дар Ваар’Моса обернулся двойным лезвием. Магия, дарованная людям как инструмент защиты и созидания, в их трудолюбивых руках превратилась в рычаг невероятной силы. Они не просто использовали её - они изучали, обуздывали, возводили в абсолют. Их города взмывали в небеса на кристаллических спилах, они вырезали долины и воздвигали горы, их алхимики постигали секреты жизни, а архимаги в своих башнях вели беседы со звёздами. Они не молились богам - они сотрудничали с ними, а порой и бросали вызов. Человеческий род вознёсся так высоко, что стал заглядывать в самые высокие сферы, туда, где обитали их создатели. И это возвышение смертных стало горькой пищей для одного из Пяти. Ориэм, Бог Распада и Конечных Форм, воспринял это как величайшее оскорбление и кощунство. Воля его создателя, Ваар’Моса, была для него законом, но слепая любовь к людям, по мнению Ориэма, ослепила и самого творца. Разве должна ли тварь сравниться с творцом? Разве могла пылинка, чей век - миг, дерзать на то, что принадлежит вечности? Великий гнев овладел Ориэмом. Он не стал отбирать дар - это значило бы пойти против последней воли отца. Вместо этого он наслал на сам источник магии ужасное проклятие. Отныне любое использование силы влекло за собой неизбежную расплату. Заклинание, способное призвать пламя, могло обжечь душу заклинателя. Ритуал, исцеляющий смертельные раны, отнимал годы жизни. Создание могущественного артефакта требовало жертвы - памяти, чувства, части плоти. Магия осталась, но стала опасным палачом, который всегда брал свою плату - тело или душу. Так зародился незыблемый закон: за всё нужно платить. Сила требовала жертвы. Шли тысячелетия. Боги, уверенные в своём превосходстве и скованные новыми правилами, вели жизнь, полную страстей и интриг. Они влюблялись, ревновали, возвышали одних и низвергали других в небытие. Лаура, дочь союза одного из богов Четвёртого круга, кроткого Элеоса, бога сострадания, и капризной Тихе, богини случая с Третьего круга, благодаря удачному стечению обстоятельств и милосердному нраву заняла почётное место среди богов Третьего круга, став богиней забытых троп и потерянных душ. От других союзов рождались новые божества. Инфинити, явившийся миру от буйного союза бога конфликта Полемоса и неукротимой Талассы, богини стихий, унаследовал их неистовую природу. Он вознёсся на Второй круг, став грозным богом войны, не знающим пощады. Их мир, полный своих распрей и страстей, казался вечным. Пока однажды с самых дальних окраин бытия, из тех пустошей, куда был изгнан непорочный ребенок, не пришла тьма. Он вернулся. Не как жалкий изгнанник, а как воплощение мести и ненависти, выношенной за эоны. Нулл. Его душа, чернее самой глубокой ночи, поглощала свет сияющих кругов. Он был вторым, рождённым от самого Аэралиса, и его сила, не ограниченная иерархией Кругов, была первозданной и безграничной. Он смотрел на пантеон - на этих богов, рождённых из осколков того, кто убил его отца и изгнал его мать, - и видел лишь узурпаторов. В его глазах горела ярость тысячелетий забвения. И он объявил войну. Войну не на жизнь, а на уничтожение. Войну против всех богов, против всего, что они создали, против самого порядка, установленного Ваар’Мосом. Его тенёта уже протягивались к сияющим Кругам, неся с собой тишину, пустоту и конец всего сущего. Так и началась Первая Божественная Война - столкновение, которого не знало мироздание. Сияющие круги на небе, обычно мерцавшие ровным светом, вспыхивали и гасли, как раскалённые угли в горне гиганта. Небеса трещали по швам, а земля внизу содрогалась от эха битв, которые велись далеко за пределами её понимания. Какими бы могущественными ни были боги Первого Круга, они столкнулись с силой первородной, древнее и чуждой их собственному упорядоченному существованию. Нулл был не просто врагом; он был антитезисом, воплощённым отрицанием самой реальности. Его тьма пожирала не только свет, но и суть, форму, саму память о вещах. Боги гибли один за другим, их сияющие сущности гаснули навеки, растворяясь в абсолютной пустоте, которую нёс с собой Нулл. В той хаотичной мясорубке погибли и родители Лауры. Элеос, бог сострадания, был разорван в клочья, пытаясь исцелить раны, которые не могли затянуться. Тихе, богиня случая, в свой последний миг кинула жребий - и он выпал не в её пользу. Лаура, тогда ещё совсем юная богиня, осталась одна, затерявшаяся в грохоте рушащихся миров, её детство кончилось в тот день, когда погасли звёзды её отца и матери. Битва не знала границ. Континенты раскалывались и переплавлялись в огне божественного гнева, моря выкипали, обнажая дно, а на их месте вздымались новые хребты из обломков реальности. Пустоши, порождённые силой Нулла, расползались как раковая опухоль по телу мира. Исход войны казался предрешённым. Но остатки пантеона, ведомые оставшимися тремя богами Первого Круга - Каэланом, Илорией и Ориэма (ибо Кайрос и Айвис пали в бою) - нашли способ не уничтожить, но изолировать угрозу. Они поняли, что нельзя уничтожить то, что является частью самого мироздания. Но можно запереть. Собрав всю свою оставшуюся силу, сплетя воедино волю, материю реальности, они совершили величайшее заклинание. Они вырвали Нулла из настоящего и "запечатали его во Времени". Они создали для него вечное мгновение, бесконечную петлю, из которой не было выхода. Его яроствующее тело было рассеяно, обращено в тень, и растянуто на протяжении веков. Он стал тенью деревьев, скользящей по земле при движении солнца. Он стал глухой тенью под огромными валунами. Он стал самой концепцией мимолётности и забытья. Он был везде и нигде, запертый в самом потоке времени, неспособный обрести форму или голос. О Нулле перестали говорить. Он стал мифом, страшной сказкой, которую забыли. Цена победы была ужасна. Пантеон лежал в руинах. Целые круги богов опустели, их свет погас навсегда. На Первом Круге, сердце мироздания, осталось лишь трое - израненные, истощённые, но непобеждённые. Им предстояло почти невозможное - отстроить мир заново. И они принялись за работу. Медленно, веками, шрамы на лике мира начали затягиваться. Порядок, хоть и хрупкий, постепенно возвращался. Боги, пережившие войну, и их потомки заняли опустевшие места. Лаура, повзрослевшая в забвении, нашла своё место среди них. Казалось, эпоха великих потрясений осталась в прошлом. Пока через века не появилась новая опасность. Не бог, не первородное чудовище, а человек. И имя ему - Херобрин. *** Солнечный свет, пробивавшийся сквозь синеватый купол Лауры, был теплым и ленивым. Я сидела на большом каменном валуне, вцепившись в толстый переплет книги, которую нагло стащила из личной коллекции богини. Страницы пахли пылью и древностью, а буквы, еще недавно казавшиеся мне загадочными закорючками, теперь складывались в слова и предложения почти бегло. Это был труд о культуре Эверлейна, полный старых сказаний, которые после рассказа Лауры обрели для меня новый, жутковатый и захватывающий смысл. Мой читательский покой нарушали ритмичные звуки спарринга. Передо мной на потрескавшейся от солнца земле сходились Ронарт и Кеан. Металл звенел о металл, перемежаясь тяжелым дыханием и краткими, отрывистыми командами Ронарта. Исход был предсказуем: с очередным ловким движением клинок Кеана взлетел в воздух, описав дугу, и вот он уже стоял на колене, прижимая руку к груди, а затупленный тренировочный меч Ронарта был уже у его горла. - Снова я, - усмехнулся Кеан, вытирая потный лоб и смахивая с губы капельку крови от случайного тычка эфесом. - Снова ты, - невозмутимо подтвердил Ронарт, опуская оружие. - Но сегодня ты продержался на три удара дольше. Уже прогресс. Я не выдержала, оторвавшись от описания ритуала вознесения первых магов. - Ну конечно он проигрывает! - воскликнула я, хлопнув ладонью по странице. - Он же младше! Его победа в принципе исключительна, а ты его тут как щенка гоняешь. Ронарт обернулся ко мне, его обветренное лицо расплылось в широкой ухмылке. - Именно так и такими способами, о наш мудрейший птенчик, он однажды и сможет меня победить. Пока он думает, что я сильнее и опытнее, он будет биться в рамках. А вот когда поймет, что может укусить больнее, даже будучи щенком, тогда и посмотрим. Кеан, тем временем, уже поднялся, его глаза горели не поражением, а азартом. Он молча поднял свой меч и снова кинулся на Ронарта, на этот раз с тихим рыком, пытаясь применить новую, неожиданную тактику. Я только цыкнула, качая головой, и погрузилась обратно в чтение, пытаясь отгородиться от их стука и звона стеной текста. Внезапно привычный шум лагеря - звон металла, голоса инструкторов, ржание лошадей - сменился новым, более организованным гулом. С грохотом и скрипом отворились массивные ворота. Я подняла глаза. В крепость въезжал отряд. Не просто группа разведчиков, а целая колонна. Усталые, запыленные лошади тяжело ступали, неся на себе всадников в потертой, но прочной броне и тяжелые переметные сумы. За ними вкатили несколько телег, груженных ящиками и тюками, с грохотом переезжая порог. Пешие бойцы, облаченные в латы, отливавшие тусклым серым светом под слоем дорожной пыли, мерно ступали, выглядя неотъемлемой частью этой грозной механистической силы. Воздух наполнился новыми звуками: грубыми командами сержантов, отвечавших им голосами ответственных за снабжение, ржанием уставших лошадей, направляемых в загоны, грохотом сгружаемых припасов. Лагерь, минуту назад живший своей размеренной тренировочной жизнью, вдруг превратился в муравейник, в который вернулись фуражиры. И тогда я увидела его. Среди всадников, на величественном вороном жеребце, сидел Герцог Ларен. Его плащ был пыльным, позолоченная отделка доспехов - потертой, но осанка, прямой стан и властный взгляд, скользнувший по прибывающим войскам, не оставляли сомнений. Мое сердце замерло на мгновение, а потом забилось чаще, с силой ударившись о ребра. После недель ожидания, слухов и тревог - он здесь. Он вернулся. Я невольно выпрямилась на своем валуне, забыв и о книге, и о спарринге, следя лишь за ним, за тем, как он легко соскакивает с седла и отдает поводья подбежавшему оруженосцу, как он одним взглядом окидывает свое владение, и как солдаты, проходя мимо, замирают на мгновение, отдавая ему молчаливые знаки уважения. - Похоже, принц приехал, - произнесла я, закрывая книгу и спрыгивая с валуна. Пыль веков казалась теперь не такой уж важной по сравнению с живой пылью, взметнувшейся из-под копыт. Парни перестали сражаться, а внимательно разглядывали возвращающихся воинов. Кеан, всматриваясь в усталые, запыленные лица, пробормотал: - В этом отряде должна быть Селина. Сердце моё гулко и тяжело застучало где-то в горле. Я так надеялась, что она здесь. Потому что если её нет в этой колонне... значит, её нет на западе. А я больше не могла выносить известий о смерти друзей. Каждая такая весть оставляла в душе новый шрам, холодный и онемевший. Ронарт, сжав кулаки, бросил нам через плечо короткий приказ: - Ждите здесь. Но едва он сделал шаг в сторону колонны, я уже шла рядом, вжав голову в плечи, готовая к его гневу. Кеан, вздохнув, поплелся следом. Ронарт обернулся, и его взгляд мог бы испепелить. Суровый, стальной, полный немого вопроса. Но он ничего не сказал. Лишь сжал губы и, резко развернувшись, позволил нам идти за собой, как назойливым щенкам. Мы влились в людской поток - пахнущий потом, пылью, металлом и усталостью. Солдаты расходились, скидывая снаряжение, их громкие голоса оглушали. Я встала на цыпочки, вглядываясь в каждое женское лицо, проскальзывая между доспехами и плащами. Кеан, пользуясь ростом, шарил взглядом по дальним рядам. - Ждите. Не лезьте под ноги, - бросил Ронарт нам уже привычным командным тоном и направился не к самой колонне, а к группе сержантов, координирующих разгрузку. Он выбрал одного - старшего по виду, с усталым, испещренным шрамами лицом, и начал с ним разговор, время от времени кивая в нашу сторону. Мы с Кеаном остались на краю суеты, вжав головы в плечи, как два перепуганных суслика. Глаза выискивали в толпе один-единственный знакомый образ, пропуская десятки других - усталых, изможденных, безразличных. - В списках погибших её нет, - внезапно раздался рядом низкий голос Ронарта. Он вернулся так же бесшумно, как и ушёл. - Значит, она где-то здесь. Ищите. Эти слова стали и разрешением, и приказом. Мы снова уткнулись в лица, теперь уже с новой надеждой, прогоняя прочь остатки страха. Минуты тянулись, каждая казалась вечностью. Телеги разгружались, люди расходились, толпа редела. И тогда - знакомый поворот головы, смахнутая со лба непослушная прядь волос, манера поправлять лук за спиной... - Селина! - голос Кеана сорвался на крик, резкий и полный такого облегчения, что у меня самой перехватило дыхание. Она обернулась. Её лицо было усталым, запыленным, с новой царапиной на скуле, но живым. Настоящим. Увидев нас, её глаза широко распахнулись, а затем она улыбнулась - ярко, по-настоящему, сметая всю усталость мира. Она помахала рукой, пробираясь к нам сквозь последних солдат. Селина рванула к нам, и мы столкнулись в объятиях, сплетясь в единый, смеющийся, пыльный комок. Она отстранилась, держа меня за плечи, и внимательно разглядывала, не скрывая широкой, сияющей улыбки. - Заки! Боги, ты цела! Что ты тут вообще делаешь? - Выдохнула она, сжимая мои руки. - О, это долгая история, - засмеялась я, чувствуя, как камень наконец скатывается с души. - Очень долгая. Потом ее взгляд упал на Кеана, и она втянула в свои объятия и его, хлопнув по спине так, что он крякнул, но улыбался во все лицо. Ронарт стоял чуть поодаль, скрестив руки на могучей груди, и корчил нарочито обиженную физиономию. - Ну да, ну да, - проворчал он, разводя руками. - Меня вообще никто обнимать не хочет. Старый, страшный, только и знаю, что мечом махать. Неблагодарная мелочь. Я прыснула со смеху, а Селина, сверкнув глазами, отпустила нас и шагнула к нему. - Да перестань кислить, Рон, - сказала она, и в ее голосе звенела теплая, чуть хрипловатая от усталости нежность. - Я и по тебе соскучилась. И она обняла его - этого сурового исполина. Ронарт на мгновение застыл, потом неохотно, почти по-отечески похлопал ее по спине, но ухмылка так и не сходила с его лица. Мы отступили в сторону, подальше от продолжающей рассасываться суеты. Селина, отводя нас еще дальше, смахнула надоевшую прядь со лба и поправила свой черный, собранный в высокий хвост, иссиня-черный волос. - Так, - выдохнула она, и ее лицо снова стало серьезным. - Новостей очень много. Вы уже слышали о "Стальном Когте"? Мы втроем синхронно кивнули. Селина наклонилась так близко, что ее шепот стал горячим дыханием у моего уха, а запах дорожной пыли и пота заполнил собой пространство между нами. - Держите это при себе, - прошептала она, и в ее глазах, обычно таких ясных и твердых, плавала тень, от которой по спине пробежал холодок. - То, что творится за стенами... это не просто война. Это нечто чужеродное. И ужасное. Она отстранилась, ее взгляд скользнул по окружающим нас солдатам, выискивая невидимую угрозу в их усталых лицах. Пальцы нервно теребили рукоять кинжала на поясе. - Мы можем собраться в моей комнате, - тут же предложила я, чувствуя, как сжимается желудок. - Там точно будет тихо. Селина медленно перевела на меня взгляд, ее темные брови поползли вверх. Она окинула меня оценивающим взглядом с головы до ног, и на ее губах дрогнул почти неуловимый след улыбки. - Комнаты? - растянула она, и в голосе ее зазвенела легкая, почти забытая насмешка. - Неужели за время моего отсутствия казна так разбогатела, что теперь каждому новобранцу полагаются личные апартаменты? Или я пропустила указ о всеобщем благоденствии? Кеан, стоявший рядом, фыркнул и прикрыл рот ладонью, но плечи его предательски тряслись. Я почувствовала, как жар заливает щеки. В словах Селины не было злобы, лишь привычная солдатская ирония, но они больно задели мое новое, еще не освоенное положение. - Ну, знаешь ли, - вставил Кеан, не в силах удержаться, - некоторые здесь обладают особым талантом быть в центре внимания. И командование это ценит. Очень. Селина покачала головой, скинула лук с плеча и перехватила его в другой руке, будто тяжесть оружия и правда успела натереть ей спину. - Ладно, - выдохнула она, и вся ее напускная веселость испарилась, уступив место прежней усталой серьезности. - Ладно. Только, ради всех богов, раздобудьте чего-нибудь крепкого. Чтобы хватило и для храбрости, и для долгого разговора. Ронарт, до этого молча наблюдавший за нашей перепалкой, громко фыркнул. В его глазах, похожих на отшлифованную речную гальку, вспыхнула знакомая искорка. - Ну, если уж на то пошло, - он мотнул своей львиной головой в сторону казарм, - милости прошу в мои скромные хоромы. Насчет выпивки можешь не беспокоиться. У меня припрятано кое-что, что способно развязать язык даже у каменной статуи. *** Вечерние тени, густые и синие, заполнили комнату Ронарта. Комнатой это пространство можно было назвать с большой натяжкой; скорее, это была келья, выкроенная между каменной кладкой, где каждый сантиметр был отвоеван у крепостной толщи. Большую часть его владений занимали не вещи, а знания и ремесло: грубо сколоченные полки, гнущиеся под тяжестью фолиантов в потертых кожаных переплетах, соседствовали с аккуратными наборами для чистки доспехов, масленками и точильными камнями. Воздух был густым коктейлем из запахов: сладковатой пыли веков, впитавшейся в страницы, горьковатой оружейной смазки и чего-то терпкого и древесного - того самого "нечто для разговора", что Ронарт с видом знатока извлек из недр заветного шкафа. Мы нашли себе пристанища, как смогли. Я утонула в его единственном кресле, огромном и потрескавшемся, будто вобравшем в себя всю усталость хозяина. Кеан пристроился на полу, прислонившись спиной к прохладной стене и вытянув длинные ноги. Селина, сохраняя осторожность даже среди своих, уселась на самом краю кровати, сохраняя прямую спину солдата. Сам же Ронарт воссел на единственном стуле - простом, деревянном, но под ним он казался суровым владыкой этого маленького, перенасыщенного жизнью царства. Меж нами заструился кубок с вином. Темным, почти черным, оно пахло дымом опавших листьев и спелыми, почти забродившими лесными ягодами. И полились рассказы. Сначала робко, отдельными фразами, а потом все стремительнее, перебивая друг друга, взрываясь смехом, который заставлял вытирать слезы, и сшибаясь в спорах, от которых саднило горло. Я скользила по поверхности своей истории, искусно огибая подводные камни - не упоминая Херобрина, не касаясь жути своих пробуждающихся сил. Но Селина, с ее обостренным чутьем прошедшей огонь и воду, улавливала суть между строк. Ее взгляд, пристальный и умный, то расширялся от неподдельного изумления, то сужался, выхватывая из потока слов самое главное, и в его глубине читалось стремительное движение мысли, складывающей разрозненные факты в пугающую картину. А потом Кеан, разгоряченный вином и атмосферой, не удержался и похвастался, как я уложила Кайро и знатно рассекла ему бровь. Селина расхохоталась, звонко и от души. - Давно пора было поставить этого зазнайку на место! - воскликнула она, отхлебывая вина. - Этот пацан невероятно бесил и меня. Чёртов сексист. На войне нет пола, а он умудряется унижать абсолютно всех, кто, по его мнению, "слабее". Рада, что ему врезали как следует. Вокруг нас витала невероятно теплая, дружеская атмосфера. Она обволакивала, как мягкое одеяло, грела душу, напоминая, ради чего вообще всё это - ради таких вот моментов, ради этих людей. Пока в разговоре, среди шуток и воспоминаний, не промелькнуло имя Эйвена. Воздух в комнате будто вымер. Улыбка на лице Селины растаяла, словно ее и не было. Мы втроем понурили головы, и тишина стала тяжелой, густой. - Чудовищная случайность, - тихо проговорил Ронарт, глядя в темное вино в своем кубке. - Унесла жизнь хорошего парня. Лучшего стрелка. Стрела же и оборвала его жизнь. Какая ирония. Но Селина первой пришла в себя. Она глубоко вздохнула, подняла голову, и в ее глазах читалась не только скорбь, но и решимость. - Он был воином, - сказала она твердо. - И знал, на что идет. Она подняла свой кубок. - За Эйвена. За друга. Мы молча подняли свои. Керамика и металл тихо звякнули в тихой комнате. - За Эйвена, - прошептали мы в унисон и выпили. Терпкое вино в тот миг показалось горьким, как полынь, но необходимым - как дань памяти и прощальный тост тому, кого больше нет. Потом настал черед Селины. Она отхлебнула вина, потерла переносицу, сгоняя усталость, и начала свой рассказ. Голос ее стал ровным, деловым, но в нем чувствовалась сталь, закаленная в походах. - Обходили город за городом, - начала она, глядя куда-то в пространство перед собой, словно видя там карту их пути. - Герцог вел тонкую игру. Заручались поддержкой, пополняли ряды. Тактичный ход против Равара, очень тактичный. Конечно, не обошлось без стычек. И с гвардейцами, и с охотниками, и с монстрами. Строй держался уверенно. Потери были минимальными, но были. Она замолчала на мгновение, и в тишине комнаты было слышно, как потрескивает фитиль в лампе. Потом она покачала головой, и на ее лице появилось выражение легкого недоумения, смешанного с суеверным страхом. - Но знатно я ахуела, когда до нас дошли слухи о форпосте. О том, что его кто-то стер с лица земли. Будто гигантской рукой смахнул. - Она посмотрела на нас. - Это был бог. Точно, бог. Но у нас в отряде все решили, что это была какая-то битва богов, а форпост просто попал под горячую руку. Своего рода сопутствующий ущерб. Я усмехнулась про себя, глотая комментарий. В крепости думали точно так же. Но я промолчала. И тут Селина наклонилась ближе к нам, и ее голос снова упал до тревожного шепота. Ее пальцы сжали кубок так, что костяшки побелели. - Но потом... потом случилось нечто еще более страшное. Вы слышали про город "Аль-Марид"? Про то, что там произошло? Мы втроем переглянулись. На лицах Ронарта и Кеана читалось такое же неведение, как и на моем. Я отрицательно покачала головой. Никто из нас не слышал. Селина глубоко, с дрожью, вдохнула. - Я так и думала. Наверное, никто и не расскажет. Мы оставили там часть войск, гарнизон. Заручились поддержкой лорда города. Они должны были присоединиться к нам через два дня, - она замолкла, глотая ком в горле. - Но прискакало всего несколько человек. Оборванных, полубезумных. Они утверждали... они клялись, что город был разрушен богом. Целиком. Без причины. Не в битве, не в стычке, его просто уничтожили. Раньше боги не нападали на людей просто так. А тут, это было совершенно внезапно. Бессмысленно. Она откинулась назад, и в ее глазах читался ужас, холодный и бездонный. - За все наше путешествие, на мой глаз, сгорело три деревни и два города. И всему виной бог. Боги. Они сошли с ума. Мой рот раскрылся. Я чувствовала, как кровь отливает от лица, а в ушах начинает звенеть. Стая мух? В него мог бы влететь целый дракон. Мир перевернулся с ног на голову. Это была не случайность. Не "горячая рука". Это был шаблон. Систематическое, беспричинное уничтожение. И Лаура, с ее историями о древней войне... ее страх обретал новое, жуткое измерение. Мысль ударила с такой силой, что я физически откинулась в кресло, словно от толчка. Вино в кубке расплескалось, оставив на полу темные капли, похожие на кровь. Херобрин не пропал. Он все еще ищет меня. Просто нам об этом не говорят. Айрик... черт, Айрик должен был знать. Он должен был мне все рассказать! Но он молчал. Он прятал меня здесь, под куполом Лауры, как ценный приз, и за стенами крепости из-за этого тихо умирал целый мир. Он не зацепился за мой след. Он методично, город за городом, деревня за деревней, стирает их с лица земли, выжигает дотла, просто чтобы найти меня. Чтобы выкурить, как лису из норы. Из-за меня. Из-за моей непонятной, проклятой силы гибнут невинные люди. Их дома обращаются в пепел, их жизни обрываются в одночасье. Меня накрыла волна тошноты и вины, такой всепоглощающей, что мир поплыл перед глазами. В ушах зазвенело. Голос Селины пробивался сквозь этот шум, как сквозь толщу воды. - ...по пути мы встречали много разрушенных порталов. Слишком много. Я склонна предполагать, что кто-то из богов будто специально расставляет их для монстров. Мы уже сталкивались с пиглинами, которые выходили прямо из них... Порталы? Пиглины? Мой разум, затянутый липкой пеленой вина и откровений Селины, с трудом цеплялся за её слова. Они казались тяжёлыми камнями, падающими в мутную воду. Я заставила себя моргнуть, пытаясь вернуть остроту восприятия. - Портал? - мой голос прозвучал чужим, слабым и разбитым. - И... пиглины? Кажется, я где-то слышала это слово. Повисла секундная пауза, и я почувствовала, как на мне фокусируются три пары глаз. Сначала в них было лишь мимолётное любопытство, но оно почти мгновенно сменилось настороженным непониманием. Горячая волна стыда ударила мне в лицо. Снова. Снова этот идиотский вопрос, снова я - белая ворона, невежественная чужачка, которая не знает элементарных вещей в мире, где живёт. Ронарт тяжело вздохнул, и звук этот был полон усталой снисходительности. Он провёл ладонью по лицу, словно стирая с него налипшую усталость. - Портал, птенчик, - произнёс он, и его терпеливый тон лишь подчёркивал пропасть между нами. - Врата в Незер. Разве в твоих краях о таком не слыхали? Это ж основа основ, как небо над головой. Я ощутила, как внутри закипает раздражение, горькое и беспомощное. Они всё ещё верили в мою легенду, в далёкие земли, откуда я якобы родом. И каждый мой промах заставлял эту хрупкую конструкцию трещать по швам. Вино развязывало язык, но я изо всех сил старалась держать его в узде. - Нет, - выдавила я, заставляя голос звучать твёрже. - У нас ничего подобного не было. Никто не рассказывал. - Я сделала глоток воздуха, чувствуя, как горит взгляд Селины. - Здесь многое... оказывается новым. Ронарт развёл руками в красноречивом жесте, и я увидела, как его запасы терпения подходят к концу. - Незер, - буркнул он коротко. - Проклятое место, где обитает всякая нечисть, перед которой местные твари - милые зверюшки. Лавовая пустошь. Огненные земли, если называть вещи своими именами. Не место для прогулок. Я прикусила губу до боли. Черт. Черт возьми. Значит, этот мир не заканчивается вот этим небом, этими лесами и полями. У него есть какие-то слои. Прорехи. Дыры в ад. И я, как последняя дура, даже не подозревала. Я проглотила ком в горле и все, что хотела сказать. Я и так выглядела полной идиоткой. Вино ударило в голову, язык стал ватным и непослушным, и единственное, что я могла сделать - это молчать и слушать. Селина, видя мое состояние, кивнула и продолжила, давая мне время прийти в себя. - Пиглины, конечно, выходили. Но они не могут долго находиться здесь, в нашем мире. Солнце, воздух знаете ли. Потому прямых стычек почти не было. Но мы рушили каждый встречный портал. Отделяли мир монстров от нашего. Это была... рутинная работа. - Она замолчала, и в ее глазах читалось нечто большее, чем простая рутина. - Пока мы не наткнулись на тот, что был рядом с Аль-Маридом. Его не разрушили. Его расширили. Мысль пронеслась в голове, острая и холодная, как лезвие. Я знала, что боги прибыли с неба, с тех самых сияющих колец. Их пантеон парил высоко над миром, вне досягаемости. Но где обитал "Он"? Сам Херобрин. Может быть, он нашел пристанище в этом самом Незере? Это его порталы кто-то расширяет? Его рук дело - эта бессмысленная резня? Горький ком подкатил к горлу. Как бы мне ни хотелось высказать эту догадку, я не могла. Не сейчас. Не здесь. Слишком много вопросов, на которые у меня нет ответов, слишком много секретов, которые я обязана хранить. Я молча отпила вина, которое Ронарт с невозмутимым видом подлил в мой кубок. Напиток уже почти не имел вкуса, лишь обжигал горло. Голова гудела, а тяжелые мысли, одна другой мрачнее, давили на плечи, как мешки с камнями. На этом Селина, кажется, исчерпала свой запас тревожных новостей. - Будущие планы и задачи мне не известны, - вздохнула она, откидываясь на спинку кровати. - Остается только ждать, что предпримет Герцог. И теперь, как я знаю, подключившийся Стормхолл. Кеан, сидевший рядом со мной на полу, вдруг ткнул в мою сторону локтем. - Зато у нас есть отличный информатор, - с нарочитой значительностью провозгласил он. - В виде возлюбленной самого главнокомандующего. Я неуверенно улыбнулась, опуская голову и уставившись на темную, почти черную жидкость в своем кубке. В ее глубинах можно было утонуть, как в этих бесконечных проблемах. Селина резко повернулась ко мне, ее усталость будто испарилась, уступив место живейшему любопытству. Она округлила глаза, и на ее лице расцвела медленная, хитрая ухмылка. - Как так-то получилось? - протянула она, растягивая слова. - Наша Заки и суровый, непробиваемый Айрик Стормхолл? Это надо же, каким ветром тебя занесло прямиком в его железные объятия? Я скорчила самую нелепую гримасу, какая только пришла мне в голову, пытаясь скрыть смущение. - О, нет, - фыркнула я, мотая головой. - Это точно не тема для обсуждения. Иначе этот болтун, - я кивнула на сияющего Кеана, - будет меня до конца моих дней подкалывать. Моя личная жизнь останется при мне, спасибо. Ронарт хрипло рассмеялся в своем углу. - Мудрое решение, птенчик. А то тут и без того сплетен хватает. Селина покачала головой, все еще улыбаясь, но, кажется, отступила, уважая мои границы. Однако в ее взгляде читалось обещание: "Это мы еще обсудим. Обязательно". *** В своих покоях я плюхнулась на стул перед письменным столом, чувствуя, как тяжесть дня и вина давят на плечи. Воздух был неподвижен и прохладен. На столе передо мной лежал испещренный знакомыми уже знаками пергамент - пантеон богов, нарисованный рукой Лауры. Мой взгляд утонул в переплетении имен и кругов. В памяти всплывали ее слова, тихие и полные древней горечи. О Нулле. О том, что он теперь везде и нигде, заточенный во Времени, но его ярость - вечный фон этого мира. "Выйти оттуда невозможно", - говорила она, но в ее глазах читалась тень сомнения, страха перед самой этой мыслью. А потом - Херобрин. История его была краткой, как удар кинжала. Человек. Всего лишь человек. Появился из ниоткуда и убил самого младшего из Третьего круга. Не из Четвертого, не из слабых - из Третьего. Это был не просто вызов, это было заявление: боги смертны. И он - их палач. Никто не понимал его мотивов. Месть? Жажда силы? Или нечто большее, что не укладывалось в головы ни людей, ни богов? Но с каждым убитым божеством его мощь росла. Он поглощал их силу, вбирал в себя их сущность. И началась война - сперва между богами и человеком, а потом, как неизбежное следствие, между самими богами. Драка за власть на опустевшем Первом круге, за место под солнцем, которое вот-вот могло погаснуть. Теперь пантеон редел. Многие бежали и прятались, как Лаура. Многие пали, пытаясь противостоять. А он охотился. Теперь на меня. Как я, с моей копеечной, неосознанной силой, могла противостоять тому, кто уничтожил половину небожителей и вобрал в себя их могущество? Мой взгляд снова и снова возвращался к одному имени на пергаменте, выведенному с особой, тревожной аккуратностью: "Нулл". И тогда я вспомнила последнюю часть рассказа Лауры. Самая горькая. Перед тем как кануть в небытие, охваченный яростью от предательства собственного брата, от изгнания в пустоши, Нулл наслал на всех богов проклятие. Не огня и смерти, не болезней. Нечто более изощренное и страшное. Проклятие, по которому богам нельзя верить. Лаура рассказывала мне об этом, опустив голову, и в ее голосе не было ни капли самооправдания. Это был не упрек, не обвинение в их адрес. Это был факт, проклятие, вшитое в саму их природу с того самого дня. Нулла предал его родной брат, Ваар’Мос, отправив его с матерью в изгнание. И его последним актом было обещание, что ни одному богу больше никогда не будут доверять полностью. Что каждое их слово, каждое обещание будет нести в себе семя лжи. Что в самый нужный момент они не сдержат его. - Это не то, что все боги - лжецы, - шептала Лаура, и ее глаза были полы страданием. - Это язва на душе. Зуд, который нельзя почесать. Обещаешь одно, а делаешь - другое, и не потому, что хочешь, а потому, что "не можешь" иначе. Это проклятие - наш крест. И мы несем его. Я смотрела на имя Нулла, и меня охватывал леденящий ужас. Херобрин был смертельной угрозой здесь и сейчас. Но это проклятие... оно было старше, мудрее и коварнее. Оно разъедало сами основы мира, уничтожая саму возможность доверия. Как можно бороться с врагом, если те, кто должен быть на твоей стороне, "физически неспособны" быть верными своему слову? Как можно верить Лауре? Инфинити? Даже самой себе, если во мне есть частичка этой божественной силы? Ночь за окном была глухой и беззвездной. А в комнате было тесно от призраков древних богов и их проклятий. Я подняла руку и медленно развернула ладонь перед лицом. Бледная кожа, обычные линии, ничего примечательного. Но под этой поверхностью таилось нечто. Дар? Проклятие? Ключ к спасению или билет на эшафот? Я могла с легкостью входить в междумирье. Этот серый, безвременный мир, где все замирало, а я оставалась единственным движущимся существом. Станет ли это моим щитом против Херобрина? В нем копилась сила десятков богов, он был живым воплощением мощи, против которой я - ничто. Но что, если междумирье для него закрыто? Что, если все его украденные силы бесполезны в том измерении, где правят иные законы? В этой мысли была крошечная, дрожащая надежда. Мое внимание привлекло перо, валявшееся на столе. Я взяла его, покрутила в пальцах. Обычный предмет. Безобидный. А потом я отпустила контроль. Тонкой, едва ощутимой струйкой моя сила потекла в него. Голова закружилась сильнее, опьяненная не только вином, но и этим странным, пьянящим ощущением собственной мощи. Перо не взорвалось. Оно не вспыхнуло. Оно просто рассыпалось. Рассыпалось на глазах, превратившись в мелкую серую пыль, которая медленно осела на мою ладонь и поверхность стола. Бесшумно. Без всякого усилия. Ледяной ужас сковал меня. Я никогда не задумывалась... а что, если я прикоснусь к человеку? Осознанно. Не в панике, не в страхе, а с холодным расчетом. Будет ли ему больно? Или он просто... исчезнет? Распадется на молекулы, как это перо, не успев даже понять, что произошло? Перед глазами встал Кеан. Кеан на тренировке, снимающий рубашку. Его спина, мускулистая и потная. И то самое пятно. Большое, причудливой формы, похожее на ожог от молнии или на странное тату. Оно тянулось от плеча вниз, по всей лопатке. Мой след. След моей неконтролируемой силы в тот день, когда все пошло наперекосяк. Как я это сделала? Как ему удалось выжить? И как это убрать? Можно ли вообще убрать то, что является частью самого его существа теперь? Кеан, прости меня. Мысленно прошептала я. Он же каждый раз, когда кто-то спрашивал про шрам, отмахивался с ухмылкой: "Это крутое тату, обозначающее нашу дружбу с Иззи!" А я лишь горько кивала, зная правду. Ему невероятно повезло. Повезло получить "крутое тату", а не разлететься на атомы, как те несчастные солдаты, что стояли рядом с ним в тот день. Их судьба была иной. Они не стали друзьями. Они стали предостережением. Но он выбрал другой путь. Он увидел в этом не повод для мести, а... что? Шанс? Любопытство? Он сделал меня своим другом, а не врагом. Возможно, Кеан не такой уж и балбес, каким пытается казаться. Возможно, в его простодушии скрывалась мудрость, которую я только начинала постигать: с непонятной, пугающей силой лучше дружить, чем враждовать. Потому что вражда ведет к распаду. А дружба оставляет шрамы, но ты остаешься жив. Что не скажешь о других, получивших такие же "метки". Я содрогнулась, смахнув с ладони серую пыль. Даже вино не могло заглушить тяжесть, что сковывала грудь свинцовой плитой. Здесь, в этих стенах, я была всего лишь еще одним солдатом. Лицом в толпе. Но несколько человек знали правду. Знало командование. Знало несколько доверенных командиров. И, конечно, Герцог, который сейчас за закрытыми дверями собирал своих командиров, чтобы обсудить стратегию против угрозы, которую "я" с собой принесла. Поэтому Айрика не было рядом. Он был там. Погруженный в карты, донесения, приказы. Он не выходил из крепости, не вел солдат в бой лично, потому что дал слово. Потому что здесь была я. Его долг, его клятва - быть моим щитом. Он отдавал распоряжения, строил оборону целого региона, но не пересекал границу купола Лауры, пока я находилась внутри. Его война теперь велась из командного центра, а не на передовой. Привыкла ли я к этому? К черту. Никак не могла привыкнуть к тому, что я теперь, прости господи, пуп земли, ради которого откладываются все великие дела. Иногда приходила отчаянная, трусливая мысль - а не сдаться ли? Просто выйти из-под защиты купола и сказать: "Забирай, Херобрин, мою душу, только оставь всех в покое". Но я не была настолько наивна. Никакой гарантии, что он остановится, не было. Моя смерть могла стать не концом, а лишь сигналом к тотальному уничтожению. Я была не ключом к спасению, а гранью, последним рубежом, за которым - полное разрушение. Я не просила этого. Не хотела быть солдатом, героиней, избранной. В книгах, которые я когда-то читала, все было иначе. Там были королевства, рыцари, драконы и главная героиня, которая "хотела" приключений. Я же представляла себя на ее месте лишь до тех пор, пока ужасы оставались на страницах, а не разворачивались у меня перед глазами в запахе крови и пепла. Нравится ли мне моя жизнь сейчас? Вопрос повис в тихом воздухе комнаты. И я с удивлением поймала себя на мысли: "Да, черт возьми. Пиздец как нравится." Если выкинуть за скобки нависшую угрозу всеобщего апокалипсиса - я была счастлива. По-настоящему. У меня были друзья - верные, отчаянные, готовые подставить плечо. У меня было дело, пусть и навязанное обстоятельствами, но настоящее. У меня был Айрик. Его суровость, его преданность, его тихая забота, которую он тщательно скрывал под маской командира. Я была частью чего-то большего, важного. Но ответственность давила. Давила все сильнее с каждым днем. Знание того, что от тебя зависит слишком многое. Что одно неверное движение - и все рухнет. И в самые темные моменты я завидовала. Завидовала Селине, Кеану, Ронарту. Они знали, на чьей стороне стоят. Они знали, за что сражаются - за выживание, за друзей, против конкретного врага. Их борьба была чище, понятнее. Моя же была игрой в слепую, где я была и фигурой, и призом, и разменной монетой одновременно.