Глава 32. Лазарет.

- Наверное, трудно снова взять командование, не так ли? - спросила я, глядя на Айрика. Он шел рядом со мной, его присутствие стало таким же привычным, как тень от купола над головой. После нашего разговора с Лареном он, кажется, решил, что его главная задача - быть моим личным телохранителем, советчиком и, по совместительству, надзирателем. Он лишь пожал плечами, его взгляд скользнул по мне, оценивающий и спокойный. - Если ты имеешь в виду, что мне подчиняется достаточно много людей, а мой мозг все еще может выстраивать тактические планы против Равара, то нет. Я привык к такому. Это моя работа. Мы шли неспешно. Я то и дело посматривала на купол, на его ровную, сияющую лазурь, с надеждой выискивая малейшую брешь, малейший намек на тот ядовитый фиолетовый оттенок, что возник двадцать дней назад и поселил в душу ледяной ужас. Но все было чисто. За сияющей пеленой простирался мир. Горы, уходящие в дымку, бескрайние равнины, зовущие своей свободой. И горечь осознания сжимала горло: я была взаперти. В самой надежной, самой комфортной, но все же клетке. Я не могла просто взять и уйти, прогуляться туда, куда захочется. Каждый мой шаг был под контролем, каждая возможность выхода за пределы купола тщательно просчитывалась и взвешивалась. Я была уверена, что никакая обычная опасность мне не страшна. Монстры? Охотники? Даже те самые мародеры Морвена, о которых я только слышала, но никогда не встречала - я была почти уверена, что справлюсь. Моя сила росла с пугающей, головокружительной скоростью. Всего за пару интенсивных тренировок с Айриком я уже могла приставить ему меч к горлу. И это давало опьяняющее чувство непобедимости. Самоуверенность - это плохо. Я знала это. Но я не могла отрицать - использование этой силы, этой сырой, разрушительной энергии, было сродни наивысшему наслаждению. Оно било по нервам, как удар током, заставляло кровь петь, а разум затуманиваться. Лучше любого оргазма. Опаснее, слаще и вызывает привыкание. - Это не то, что я имела в виду, - поправилась я, чувствуя, как слова выскальзывают раньше, чем мозг успевает их обдумать. - Я о том... после всего, что пережил. После потерь. Снова брать на себя ответственность за жизни других. Это ведь тяжело. Я тут же прикусила язык. Краем глаза я увидела, как взгляд Айрика потяжелел, стал непроницаемым, как гладь озера перед бурей. Да, это та самая моя любимая и самая ужасная черта. Бить по самому больному, в самое ядро, не думая о последствиях, просто чтобы посмотреть, что будет. Чтобы заставить человека сбросить маску, отступить, изменить отношение ко мне. Своего рода извращенный тест на прочность. Я резко повернулась к нему, на сей раз уже осознанно. - Прости. Это было некорректно, я просто... Айрик молчал еще несколько секунд, его лицо было каменным. Потом он выдохнул, и напряжение немного спало. - Если смотреть в таком ключе, то да. Тяжело, - признался он, и в его голосе впервые зазвучала усталость не от физических нагрузок, а от груза принятых решений. - Я уже подвел многих. Потерял хороших людей. Но... - он посмотрел на меня, и в его глазах вспыхнула та самая железная решимость, что я видела в бою, - я взялся за это не только затем, чтобы разрушить стены Платаса. А чтобы защитить единственное, что у меня появилось, и что я надеюсь, останется. Это ты. Мое сердце болезненно сжалось. Он продолжил, и его слова прозвучали как клятва: - И если ты решила помочь Ларену, то я больше не сбегу. И уж тем более не оставлю тебя одну. Я нервно сглотнула, комок подступил к горлу. Его прямота была страшнее любой моей язвительности. Айрик, заметив мое замешательство, слегка подколол: - Ты правда совершенно не умеешь контролировать свой язык. Я не скрыла ухмылку, стараясь вернуть себе хоть каплю привычной бравады: - Тогда тебе придется привыкать жить с такой всю жизнь. Если, конечно, не найдешь себе более симпатичную и такую же разрушительную силу. Я сказала это шутя, как угрозу, но слова "всю жизнь" повисли в воздухе тяжелым, невысказанным обещанием. Я сама осеклась, почувствовав ледяной укол в груди. Всю жизнь? Я ведь... я ведь домой планировала. Это была моя клятва самой себе. Я не могла обещать ему такое. Но слова, как всегда, вырвались сами. Наступила гробовая тишина. Даже ветер будто затих. Айрик не усмехнулся в ответ. Он просто смотрел на меня, и в его взгляде не было ни удивления, ни надежды. Было лишь тихое, горькое понимание. Он-то знал. Он всегда знал, что однажды я уйду. И эти драгоценные дни, что он старался провести рядом со мной, украсть каждую минуту - они были ему нужны именно потому, что знал: наше "всегда" очень и очень ограничено. Хотя, если учитывать все происходящее и все эти проклятые книги, которые теперь штудировали не только я и Лаура, но и вписался Ронарт (с его удивительной для такого здоровяка усидчивостью), а потом, под его тяжелые вздохи и увещевания, - Селина с Кеаном, то мы до сих пор не нашли ни единого намека на возвращение в мой мир. Ни строчки. Ни символа. А если верить Колдунчику, с его вечными загадками и полуправдой, то даже если я и найду этот выход, то не смогу переступить порог. Моя собственная сила, не принадлежащая законам того мира, просто разорвет меня изнутри, как перегретый котел. Так что наше всегда с Айриком правда могло оказаться навсегда. Что, с одной стороны, заставляло сердце биться чаще от странной, тревожной надежды, а с другой - сука, огорошивало и пугало до чертиков. Я уже привыкла, что во мне вечно живут два взаимоисключающих чувства одновременно. Воспоминание о той раздавленной фразе о "всей жизни" корчилось во мне, как тлеющий уголек, но я не дала ему разгореться в полноценный пожар тоски. Сожаление - роскошь, которую я сейчас позволить себе не могла. К тому же, у меня была вечная, неотвязная отговорка от любых мрачных мыслей. Зуд. Он начался, наверное, недели три назад. Сначала - лишь легкое, фантомное щекотание под кожей на внутренней стороне предплечий, будто там засели невидимые занозы. Я чесалась так исступленно и нервно, что Селина, поймав меня за этим занятием, смерила оценивающим взглядом медсестры. - Тебя что, крапивой отхлестали? Или у тебя аллергия на нашу благословенную пыль? - спросила она, и в ее голосе сквозило скорее профессиональное любопытство, чем беспокойство. Я отмахнулась, соврав про неудобную ткань новой рубахи. Вопросов мне было не нужно. Но, оставшись одна, я сдирала ногтями кожу на спине, на ногах, яростно втирая в разгоряченное тело прохладную воду, пытаясь докопаться до источника этого безумия. Он был не на коже. Он был под ней. Глубже. В самих костях, в жилах, по которым текла теперь не только кровь. Прозрение пришло на одной из тренировок с Айриком, когда отчаянный блок вынудил меня выплеснуть неконтролируемый сгусток энергии. Импульс был грубым, неотточенным, он вырвался с хриплым звуком рвущейся ткани мироздания и оставил на каменном полу черную, дымящуюся щель. И в тот же миг - тишина. Блаженная, всеобъемлющая тишина во всем теле. Зуд отступил, будто его и не было, сменившись пьянящей волной облегчения, которая ударила в голову с силой, сравнимой с глотком крепчайшего вина. С тех пор я поняла. Это не болезнь. Это жажда. Моя сила, этот черный, хаотичный океан внутри, не желал сидеть в тишине. Он требовал выхода. Не для защиты, не для отработки ударов, а просто так. Чтобы расплескаться, чтобы ломать, чтобы чувствовать, как реальность крошится и плавится под его напором. Чем больше я выпускала, чем масштабнее было разрушение, тем слаще и дольше было последующее затишье, этот короткий миг сытой истомы. Мое рвение в спаррингах перестало быть просто усердием. Оно стало ненасытным. Я искала не учебных поединков, а схваток на грани, провоцировала более сильных бойцов, ловила взгляды наемников потяжелее и с вызовом дергала подбородком в сторону тренировочного круга. Рука сама тянулась к эфесу меча не тогда, когда была угроза, а просто от скуки, от желания снова ощутить тот хрустальный звон в крови. Я уже не пыталась это скрывать. Пусть видят. Пусть думают, что я просто одержима ростом мастерства. А о зуде я не говорила никому. Даже своим. Даже Айрику, чьи пальцы, казалось, могли унять любую боль. Это было мое личное, стыдное таинство, временный сбой, который я обязательно возьму под контроль, как только окончательно обуздаю свое новое естество. Я просто еще не научилась его слушать правильно. Вот и все. Страх, что прятался где‑то под ребрами все эти недели, рассеялся не с громом, а с тихим, недоуменным хлопком. Реакция моих друзей оказалась не той, которую рисовало воображение в самых черных кошмарах. Никто не отшатнулся. Никто не назвал меня чумой или ловушкой, подосланной самим Раваром. Даже страшное имя Херобрина не заставило их переступить через ту невидимую черту, что отделяла нас друг от друга. Вместо этого меня встретила... преувеличенная, почти театральная обида. Ронарт первым нарушил тягостное молчание, последовавшее за моей скомканной исповедью. Он скрестил на груби свои могучие, в прожилках и шрамах, руки, и его бас, обычно глухой, как удар кувалды о камень, зазвучал с непривычной, бухтящей интонацией. - Все эти дни, - провозгласил он, и каждая морщина на его лице выражала глубокую, искреннюю досаду, - я мог рыться в свитках с пользой. Зря время терял на перемывание солдатских сплетен, когда под носом такая загадка была. Черт возьми, птенчик, если б знал - я бы половину архива Ларена уже перелопатил. У меня, между прочим, с лором дело обстоит куда лучше, чем с владением этим дурацким кинжалом. Он оказался прав. Как выяснилось в последующие дни, за внешностью простого рубаки в Ронарте скрывалась память, способная удержать целые тома по истории и генеалогии Эверлейна. Его знания были не книжными, а живыми, вынесенными из рассказов странствующих бардов и старых солдатских баек, но оттого не менее впечатляющими. Селина не сказала ничего громкого. Она лишь кивнула в такт словам Ронарта, ее тонкие губы плотно сжались. В ее молчаливом согласии читался не упрек, а тихое, твердое разочарование. Разочарование не в том, "кто" я, а в том, что я сочла возможным так долго носить эту тайну в одиночку. А Кеан... Кеан разыграл целый трагикомический спектакль. Он вскочил, тыча указательным пальцем в черную, небрежную метку‑татуировку у себя на плече - тот самый символ, что мы когда‑то в шутку назвали "знаком нерушимого братства по несчастью". - Предательство! - возопил он, закатывая глаза с таким пафосом, будто играл в площадном театре. - Чистейшей воды предательство, Иззи! Мы же друзья, блять! Друзья! У нас должен быть один секрет на всех! Общий! А ты... ты его прикарманила. Спрятала в сундук и села сверху, как дракон на золото! Его драматичный вой, его размашистые жесты разрядили остатки напряжения, висевшего в воздухе. Мне было ужасно стыдно. Горячая волна стыда накатывала с каждой секундой, с каждым их взглядом, в котором не было ни капли страха. Но сквозь этот стыд пробивалась иная, мощная и почти невыносимая волна благодарности. Никто не отвернулся. Вот правда, никто. Их принятие, эта странная смесь обиды, поддержки и готовности тут же приступить к делу, стало тем якорем, что удерживал меня на плаву. Оно не давало сорваться в тот чистый, сладкий и всепоглощающий хаос, что звал изнутри каждый раз, когда страх или злость становились слишком сильны. Но прошлое, особенно прошлое, сотканное из лжи, не отпускает просто так. Кеан, хоть и простил по‑своему, не упускал случая подколоть. На любое мое серьезное заявление, на любое обещание он теперь кривил губы, притворно хмурился и бормотал что‑то вроде: "Слова, слова... а мы помним, как бывает". И я вжимала голову в плечи, безмолвно принимая укол. Я врала. Долго и убедительно. И новое, хрупкое доверие пришлось не получать обратно, а выстраивать заново, кирпичик за кирпичиком. Я понимала, что их обида - не просто игра. За театральными жестами скрывалось самое простое и самое горькое человеческое чувство - огорчение. Они были огорчены мной. Не испуганы моей сутью, а расстроены той стеной, которую я возвела между нами. И в этом была чудовищная несправедливость, ведь они‑то понимали, почему я врала. Понимали умом. Но сердцу, даже самому преданному, нужно время, чтобы принять, что его долго и не из злого умысла обманывали. Возможно, они до сих пор в тишине своих мыслей пытаются примерить на себя эту диковинную правду, о мире за пределами миров, о боге‑преследователе, о девушке, заброшенной в самое пекло их войны. Возможно, им, как и мне, просто нужно время, чтобы все утряслось, уложилось в новую, пусть и треснувшую, картину нашего общего мира. Но этот зуд... он не оставлял меня. Особенно он обострялся в моменты сильной интенсивности. И я говорю не только о спаррингах. Я говорю о ночах с Айриком. Один раз я не сдержалась. Совсем. В пиковый момент, когда все внутри напряглось и готово было взорваться, моя сила вырвалась наружу неконтролируемым импульсом. Небольшим. Всего лишь с ладонь. Но этого хватило. Наше ложе - матрас, простыни, деревянные планки - рассыпалось в мелкий, теплый пепел. Мы с грохотом рухнули на пол, и я кончила прямо на этом пепле, вдыхая запах озона и сожженного дерева, содрогаясь от спазмов, в тысячу раз более мощных от осознания того, что я только что сделала. Мы лежали на полу, неровно дыша, и я поняла, что большая часть этой пыли была у меня во рту. Пришлось тащить новую кровать под сдержанные смешки солдат и многозначительные взгляды. Но черт возьми... это было настолько дико, так возбуждающе и приятно, что я была готова разрушить целую крепость, лишь бы повторить это ощущение. Это была опасная игра. И мы оба это знали. - Главнокомандующий Стормхолл! Голос, резкий и полный подобострастия, прозвучал у нас за спиной. Мы обернулись почти синхронно. К нам быстрым шагом приближался офицер с аккуратной вышивкой звания на мундире. Он слегка запыхался, догоняя нас. - Командующий, вас ждут в малом зале. Срочное совещание по поводу поставок с южных форпостов. Айрик тяжело, почти неслышно вздохнул. Его плечи на мгновение подались вперед, будто на них снова взвалили тот самый невидимый груз, который он на время сбросил, прогуливаясь со мной. Он обернулся ко мне, и в его глазах читалось молчаливое извинение. Сколько бы времени он ни проводил со мной, его обязанности никуда не девались. Они терпеливо ждали в тени, чтобы наброситься в самый, казалось бы, неподходящий момент. Я скривила губы в кривой, понимающей улыбке и крепче сцепила его пальцы своими. Не отпускала. - Ладно, солдат, - прошептала я. - Иди совершай великие дела. - Сегодня, скорее всего, пропаду до поздней ночи, - сказал он, его голос стал низким, предназначенным только для меня. - Но после, если ты, конечно, не будешь слишком уставшей... Он наклонился ко мне так близко, что его губы почти коснулись мочки моего уха. Его дыхание, горячее и влажное, обожгло кожу, и я тут же почувствовала острую, навязчивую пульсацию в самом низу живота, между ног. - ...Я трахну тебя так, что ты забудешь обо всем на свете. И уж точно богом, которого ты будешь бояться, стану я. Потому что ты будешь молиться мне. И только мне. От этих слов, произнесенных низким, властным шепотом, у меня перехватило дыхание. Кривая улыбка расползлась по моему лицу в широкое, возбужденное, почти дикое выражение. Мои пальцы вцепились в его так сильно, что кости затрещали. Айрик начал выпрямляться, но я резко потянула его вниз, назад, к себе. Встала на цыпочки, чтобы мои губы оказались у его уха. Мое дыхание теперь было таким же горячим и обжигающим. - В этот раз, главнокомандующий, - прошипела я, вкладывая в каждый слог обещание и вызов, - это я доставлю тебе такое удовольствие, что ты отправишься прямиком на небеса. Туда, где тебе самое место, раз уж возомнил себя богом. Айрик резко выпрямился, будто от удара током. Он прокашлялся, и я точно могла поклясться, что по его шее пробежала краска. Мои сладкие, ядовитые речи явно затуманили ему разум, потому что взгляд его стал стеклянным, а движения - чуть более скованными. И да, я была на все сто процентов уверена, что в его идеально сидящих штанах моментально затвердело. Не то чтобы там вообще-то не было твердым - в моем присутствии он напрягался в два раза чаще, тратя львиную долю самоконтроля лишь бы не разорвать на мне одежду. Он кивнул офицеру, все еще не в силах вымолвить ни слова, резко развернулся и зашагал прочь, стараясь не выдать своей внезапной проблемы походкой. Я же осталась стоять, все еще чувствуя жар на щеках и ту самую пульсацию внизу живота, которая сулила очень, очень интересный вечер. Я покинула прохладную тень крепостных стен, переступив незримую грань, где аккуратная кладка каменных плит растворялась в золотисто-рыжем месиве пустоши. Раскаленный песок хрустел под сапогами, и солнце, не смягченное больше высотой башен, било в лицо открытым, ослепительным светом. Мы условились встретиться здесь - на нашем новом, негласном месте, куда редко заглядывали посторонние и где ветер выпевал свои монотонные песни в полную силу. В последнее время к нашей компании здесь все чаще стал присоединяться Кайро. Его появление в нашем кругу изначально было встречено без восторга. Кеан, завидев приближающуюся фигуру, морщил нос, словно постоянно улавливая запах тухлых яиц, и его обычно оживленное лицо застывало в каменной маске неодобрения. Ронарт же предпочитал язык молчания, он сидел, отточая клинок или просто глядя вдаль, и это молчание было громче любых угроз, плотное и недружелюбное. Селина, узнав от меня о его былых "подвигах" и язвительных комментариях в мой адрес, вынесла лаконичный и беспощадный вердикт, поправляя ремень с хирургическими инструментами: - Если этот долбаный сексист и выскочка хоть раз посмотрит на кого-то из нас косо, я лично проведу с ним орхидэктомию. По образовательной необходимости. Мне приходилось выступать в роли невольного миротворца, напоминая им, и в первую очередь самой себе, о данном ему обещании второго шанса. Так что мы потихоньку, со скрипом, стали терпеть его присутствие. Привыкать было бы слишком сильным словом. Милым и пушистым он, разумеется, не стал. В его манерах по‑прежнему сквозило раздутое самомнение, а язвительная снисходительность, с которой он мог обронить замечание, по‑прежнему заставляла мои пальцы непроизвольно сжиматься в кулаки. Он любил отпускать колкости, правда теперь они больше походили на зондирование почвы, на проверку границ дозволенного, чем на откровенную атаку. Своего рода словесные щипки. Но, к своему собственному удивлению, я вынуждена была признать: он был чертовски умен. Начитан, как ученый монах, особенно в вопросах истории, геральдики и придворных интриг Эверлейна. Стоило задать вопрос о какой‑нибудь полузабытой битве или династическом браке столетней давности, и он оживлялся. Его голос, теряя привычную надменность, приобретал увлеченные, почти горячие нотки. Он мог часами, с упоением истинного знатока, распутывать клубок династических распрей, объяснять тонкости торговых договоров между землями или живописать грандиозные сражения прошлого так, что перед глазами вставали ряды сверкающих доспехов и слышался лязг стали. Эти рассказы будили во мне не только любопытство. Они раздували тлеющие угли того самого давнего, неистребимого желания - бежать. Увидеть не только мрачные твердыни Платаса, но и двинуться дальше, к туманным портам Лизенгарда, в знойные пустыни Ам’Шаара, в зачарованные леса Эльвийского нагорья. Он говорил о чудесах, непохожих ни на что здешнее: о древних руинах, где магия пульсировала в самих камнях, о существах, рожденных из снов и тени, о городах, построенных на спинах спящих гигантов. Его слова были картой, развернутой передо мной, и на ней было столько белых пятен, манивших своей неизвестностью. Как выяснилось, Кайро не всегда был тем гавнюком‑наемником с острым языком и сломанной спесью. Когда‑то он носил другое имя и был сыном барона Талинвея, чей род вел свою историю со времен Объединительных войн. Его, как и других отпрысков знатных фамилий, отправляли на учебу в соседние королевства - налаживать связи, впитывать культуру, перенимать лучшее. Он видел блеск чужих дворов и читал книги из библиотек, которых теперь не существовало. А потом пришел Равар. Безумие, затопившее страну, не пощадило и его дом. Имущество конфисковали, титулы упразднили, имя стерли из списков. И чтобы выжить, а позже, чтобы найти способ вонзить нож в бок режима, сломавшего его жизнь, он примкнул к сопротивлению, сменив бархат камзола на потрепанную кожу наемника. Так что да, даже в этом колючем, неприятном человеке таился осколок другого мира - того, что был уничтожен. Осколок с острыми краями, который мог порезать, но при этом отбрасывал неожиданный отсвет былого благородства, заставляя смотреть на него чуть иначе, сквозь призму общих потерь и общего врага. - Изакиль Ноктурн! Голос прозвучал резко, торопливо, вырывая меня из потока мыслей. Меня звали по-разному, и я уже научилась безошибочно определять, кто именно ищет меня по одному только обращению. Для Кайро я была "лазутчицей" или "выскочкой", для Кеана - ласковое "Иззи", для Ронарта - умильное "птенчик". Селина и Лаура сокращали до короткого "Заки". А Айрик... Айрик с недавних пор начал называть меня "маленьким хаосом", и я с ним не спорила. Это было куда лучше, чем безликое "Безместная". Но когда кто-то произносил мою фамилию - ту самую, что пришлось назвать для внесения в солдатские списки, - я каждый раз невольно съеживалась. Потому что её произношение никогда не сулило ничего хорошего. Оно звучало как приговор, как вызов на дуэль, как предвестник беды. Я резко развернулась на каблуках, песок скрипнул под подошвами. Передо мной стоял один из тех самых парней, что были тогда с Лареном. Тот самый, что казался тенью. Худощавый, почти моего роста, но чуть выше. Жилистый и подкачанный, но до болезненной худобы, будто он вообще не ел. Его смуглая кожа и густые вьющиеся волосы были уложены с идеальной, почти вызывающей аккуратностью. Щеки выбриты до голубоватого блеска, и во всей его выправке сквозила надменная уверенность высокородной знати, пытающейся играть в простого солдата. Но, как я и сказала, моя фамилия никогда не предвещала добра. Парень подскочил ко мне, запыхавшийся, будто только что пробежал марафон. Его глаза были расширены от паники, которую он тщетно пытался скрыть за маской служебного рвения. - Ноктурн! - выдохнул он, хватая воздух. - Беда! Жизнь Лауры в опасности! Её... её уже несут в лазарет! Я не задала больше вопросов. Не было времени. Мысль, острая и ледяная, как клинок, кольнула меня: Херобрин. Он добрался до Лауры. Он сделал ей больно. Неважно как, неважно где - сейчас она нуждается во мне. Я рванула с места, обежав запыхавшегося парня, даже не удостоив его взглядом. Ноги несли меня с чудовищной скоростью, пески пустоши взметались позади меня. Внутри пела дикая, почти звериная радость - тренировки не прошли даром. Я была быстрее, выносливее, сильнее, чем когда-либо. Я проскользнула мимо групп солдат, как тень, обежала плацы, ворвалась в прохладную полутьму крепостных коридоров. Сердце колотилось не от усталости, а от ярости и страха. Лазарет. Нужно в лазарет. Я влетела в знакомое помещение, дыхание перехвачено, глаза лихорадочно выискивали в полумраке знакомые силуэты - Лауры, целителей, кого угодно. Но то, что я увидела, заставило меня замереть на пороге. Ставни на высоких окнах были распахнуты настежь, и яркие лучи полуденного солнца мощными потоками врывались внутрь, выхватывая из полумрака длинный зал. Воздух был густым и неподвижным, наполненным знакомой смесью запахов - сушеных трав, щелочного мыла, слабого духа медицинского спирта и подопрелого дерева. Ряды пустых коек с грубоватым бельем выстроились по стенам, между ними - темные деревянные тумбочки. Ближе к дальнему концу занавески из потертой белой ткани, обычно отгораживающие особых пациентов, были аккуратно задернуты, создавая призрачные, залитые светом кубы. Все выглядело точно так же, как и всегда, когда я оказывалась здесь после особо неудачных тренировок. Но было одно чудовищное, бросающееся в глаза отличие. Полная, оглушительная пустота. Ни единого звука. Ни стонов, ни тихих шагов, ни звона склянок. Никого. Я нахмурилась, медленно пройдя вперед по центральному проходу. Песок с моих сапог мягко сыпался на чисто выметенный каменный пол. - Лаура? - позвала я, и мой голос гулко отозвался под высокими сводчатыми потолками. Ни ответа, ни шороха. Я оттянула одну из белых занавесок. За ней - пустая койка, аккуратно заправленная. Вторую. Третью. То же самое. Сердце заколотилось уже не от бега, а от нарастающей, леденящей тревоги. Это была ловушка. Или что-то еще хуже. Где все? Где целители? Где пациенты? Где она? Я осталась стоять после залитого солнцем зала, одна, в звенящей тишине, чувствуя, как по спине ползут мурашки. Я рванулась к выходу, спиной почувствовав ловушку и нарастающую панику. Надо найти Айрика, поднять тревогу, сделать что угодно, только бы не оставаться в этой звенящей, пустой гробнице. Я рванулась к выходу, спиной почувствовав ловушку и на полном ходу врезалась во что‑то твердое и неподвижное, будто в стену из воздуха. Отшатнулась, потеряв равновесие. В десяти шагах от меня стоял тот самый парень. Но это был уже не запыхавшийся гонец. Он стоял совершенно расслабленно, руки за спиной, будто только что вышел на утреннюю прогулку по саду. Его темные глаза лениво скользнули по мне, а на губах играла слабая, почти скучающая улыбка. Инстинктивно я рванула взгляд за его спину, в щель приоткрытой двери - там, в солнечном дворе, сновали люди. Солдат тащил тюк с провизией, две целительницы о чем‑то спорили, мальчишка‑подмастерье гнал перед собой упрямку с водой. Никто. Никто не смотрел в нашу сторону. Никто не замечал ни пустого лазарета, ни моего застывшего в дверях ужаса. Будто я стала призраком, а звук моего отчаянного дыхания не существовал для них. Парень медленно переступил порог. Массивная дверь за его спиной с тяжелым, окончательным грохотом захлопнулась. Звук, гулко раскатившийся под сводами, должен был привлечь хоть чье‑то внимание. Но мир за дверью продолжал жить своей жизнью в полной тишине. Никто не пришел. Мое сердце одиноко и глухо стукнуло где‑то в глубине груди, замирая в ледяном предчувствии. Он не спеша прошел вдоль первого ряда коек, проводя длинными, ухоженными пальцами по грубому холсту простыней. Движение было легким, оценивающим, как у знатока, проверяющего качество товара. Потом его взгляд снова нашел меня. Улыбка стала шире, неестественнее, обнажив безупречный ряд слишком ровных зубов. Я отступала, пятясь вглубь зала. Длинное, просторное помещение лазарета позволяло увеличивать дистанцию, и я машинально пользовалась этим, пока мозг лихорадочно просеивал варианты. Солдат Ларена? Зачем? Заманить и убить - слишком сложный план для простого наемника. И двери... двери захлопнулись сами. Значит, магия. Но какая? И зачем ему это? - Признаться честно, - его голос прозвучал мягко, почти задушевно, и от этой неестественной нежности по спине побежали мурашки. - Я немного устал от терпения. Он сделал шаг вперед. Я инстинктивно отпрыгнула назад, задев бедром край пустой койки, и, не отрывая от него взгляда, обошла ее, нащупывая привычные рукояти кинжалов на бедрах. Холод металла под пальцами слабо успокоил дрожь в руках. - Я люблю наблюдать, - продолжил он, и в бархатный тон вплелись сладостные, ядовитые нотки. - Наверное, в этом и заключается моя сила. Наблюдать за жертвой. И я должен признать... я впечатлен. Ты так выросла. Это восхитительно. Еще шаг. Пространство между нами сокращалось с неумолимой, почти геометрической точностью, несмотря на мои отступления. - Но прежде чем напасть, - он говорил методично, размеренно, словно читал лекцию нерадивым студентам, - нужно сначала хорошенько изучить, что за зверь перед тобой. Понять его повадки, его страхи, его слабости. И только после этого - поймать в сеть. Или перерезать горло. Ледяной спазм сжал мое собственное горло. Воздух перестал поступать в легкие, будто его и вправду перерезали. Все догадки, все рациональные построения о солдатах‑предателях и придворных интригах испарились, уступив место примитивной, животной реальности. Передо мной был не человек. И вариантов, кто это может быть, остался ровно один. - Херобрин... - выдохнула я, и мой голос сорвался в беззвучный, хриплый шепот. Имя, повешенное на тишину, прозвучало как приговор. Парень усмехнулся. Звук был сухим и резким, как треск льда под ногой над черной глубиной. И тогда его взгляд изменился. То, что секунду назад было темными, почти человеческими глазами, превратилось в два ослепительных пятна. Не просто белых - сияющих, как сжатое до ярости полуденное солнце, лишенных всякого намека на зрачок или радужку. Два мертвых, безупречно светящихся озера, неотрывно обращенных на меня. У него не было зрачков. Он мог бы смотреть куда угодно, но всей кожей, каждым нервом я чувствовала, как этот пожирающий, абсолютно безжизненный взгляд буквально ощупывает меня. Он не видел, он сканировал. Словно невидимые щупальца его внимания лапали кожу, проникали под нее, впивались в кости, методично выискивая каждую трещинку, каждое самое слабое и уязвимое место. Это был он. Не посланник, не марионетка и не призрак. Это была сама суть, само внимание, сведенное в точку. И оно пришло за мной. Он шагнул ко мне. Движение было плавным, без малейшего усилия, будто пространство само сжималось перед ним, подтягивая его ближе. Я отпрянула, спина ударилась о шершавую холод каменной стены. Пути к отступлению не оставалось. - Ты прекрасно спряталась, - продолжил он, и его голос преобразился. Теперь это был не один голос, а множество. Многоголосый, вибрирующий хор, в котором сливались тысячи шепотов, от детского лепета до предсмертного хрипа. - Изначально я не имел ни малейшего понятия, где ты. Мне пришлось прочесать местность. Дотла сжечь парочку городов на окраинах, чтобы выкурить тебя, спугнуть, заставить проявиться. А после... после я подвергал тяжким пыткам любого, кто мог хотя бы предполагать, где искать. Уверяю, их последние мысли были полны тобой. Они взывали к тебе, умоляя явиться и остановить это. Мои худшие, самые чудовищные подозрения обрели плоть и голос. Треск купола тогда, двадцать дней назад, - это не было случайностью. Это был маяк. Вспышка в ночи. Она не указала ему точных координат, но дала направление. И для существа, для которого охота смысл существования, этого оказалось достаточно. - Но ты наконец‑то решила дать мне проблеск надежды, - его белые, бездонные глаза сузились, изображая подобие улыбки. - Лишь намекнула, в какой стороне искать. И наблюдать... о, с этих пор наблюдать стало неизмеримо интереснее. Мысль пронзила сознание, холодная и острая: как давно он здесь? С самого начала? С той самой секунды, когда купол сомкнулся над нашими головами? Или были дни, часы ложного спокойствия, пока он, словно ядовитый пар, искал малейшую трещину в нашей обороне, слабое звено? Что он уже успел увидеть за это время? Мои изматывающие тренировки под взглядом Айрика? Тепло его рук в ночной темноте, когда слова были не нужны? Наши с ребятами разговоры у костра, полные глупых шуток и тихой поддержки? От этой мысли стало физически тошно. Он видел всё. Каждую уязвимость, каждую привязанность. - Где Лаура? - голос вырвался из меня хриплым, надтреснутым воплем, в котором смешались ярость и животный страх. - Где целители? Что ты с ними сделал, чёрт возьми? Он не удостоил меня ответа. Вместо этого пространство вокруг вздрогнуло. С оглушительным, словно ружейный залп, грохотом захлопнулись все ставни на высоких окнах. Один за другим, с пугающей синхронностью, отсекая полосы дневного света. Последний луч угас, и лазарет погрузился в густую, почти осязаемую тьму. Лишь одно окно, под самым сводом, осталось неприкрытым, и оттуда лился тонкий, пыльный столб тусклого света, в котором бесцельно кружились мириады пылинок. Он не просто лишал меня зрения - он перестраивал реальность, превращая знакомое помещение в свою личную сцену, где свет и тень подчинялись только ему. Глазам пришлось мгновенно перестраиваться, впитывая скудные детали из мрака. Но вскоре я поняла: искать его в темноте бессмысленно. Потому что его глаза светились сами. Два белоснежных, лишенных зрачков пятна пылали в черноте с неестественной, леденящей яркостью. Холодные, мертвые фары, неотрывно прикованные ко мне. Они не мигали, не выражали ничего. Просто светили, выхватывая из тьмы лишь смутные контуры - изгиб улыбки, линию скулы, превращая его в кошмарную маску, парящую в пустоте. В абсолютной тишине, которую нарушало только моё прерывистое, слишком громкое дыхание, он был единственным источником света. И единственным источником всепоглощающего ужаса. Эти два сияющих озера, неумолимые и бездонные, приближались. Я отступала, пятясь вглубь зала, чувствуя, как спина натыкается на что-то твердое и холодное. Полки со склянками звонко закачались от удара. И тогда он шагнул в тот единственный столб пыльного света. И предстал в своём истинном облике. Я запомнила его именно таким. Черты, отточенные, будто резцом скульптора, острые скулы, безупречная линия челюсти. Пронзительный разрез тех сияющих глаз, что, лишившись зрачков, казались лишь глубже и гипнотичнее. Чувственный изгиб губ, тронутый лёгкой, насмешливой усмешкой. И аура - плотная, почти физически ощутимая волна нечеловеческой харизмы. Она вибрировала в воздухе, как статический заряд перед грозой, одновременно отталкивая и притягивая с магнетической силой. В нём была пугающая, неестественная красота, плавность движений большого хищника и обволакивающая, ядовитая обаятельность. Но под кожей у меня заныл тот самый, знакомый зуд. Требовательный, властный, заглушающий дрожь в коленях. Он кричал об одном: применить силу. Выпустить наружу то, что копилось и зрело. Даже сейчас, когда разум цепенел от страха, тело помнило сладость разрушения и рвалось в бой. Тысячи голосов в его речи исчезли, слились в один. И это был самый прекрасный, самый совершенный голос, который я когда-либо слышала. Низкий, бархатный бас, вибрирующий где-то в самой глубине грудной клетки, от которого предательски дрожали колени и слабели пальцы. Каждое слово было обернуто в шелк и яд. - Ты превосходно справилась с той первой иллюзией, - произнес он, и его голос, многоголосый и бархатный, обволакивал сознание, как самый изысканный яд. - Признаю, это потребовало от меня некоторых... усилий. Целые пантеоны угасали под грузом моих забав, не в силах их распознать. А тут, простая смертная. Девчонка. - Он сделал паузу, давая словам просочиться в самое нутро, и его губы растянулись в улыбке, полной неподдельного, леденящего восхищения. - И я невероятно рад нашей встрече. Жаль только, что иллюзию куда ближе к тебе ты не разглядела. Я так надеялся, что и здесь ты проявишь свою проницательность. Иллюзия. Всё стало на свои места. Он создал пелену, сквозь которую мир видел не пустой лазарет и не одинокую фигуру у входа, а обычную рутину. И меня. Меня он тоже укрыл этой пеленой, сделав невидимой, неслышимой, призраком в собственной ловушке. Я судорожно вдохнула, пытаясь загнать в легкие больше воздуха, но он казался густым и безжизненным. Его сияющий, всевидящий взгляд скользнул по мне с ног до головы, будто я была развернутым свитком, испещренным всеми моими тайнами. - Твои тренировки. То рвение, с которым ты оттачиваешь удар. Та первобытная, восхитительная легкость, с которой ты позволяешь своей силе вырываться на волю, ломая и перекраивая все вокруг... Это искусство, - его голос звучал как похвала старого мастера. - Грубое, неотшлифованное, дикое. И оттого, бесконечно прекрасное. Он оставался в столбе света, будто демонстрируя не только себя, но и всю безнадежность моего положения. Играя со мной, как кот с мышью. - Преграды, что воздвигла та... богиня, - он произнес это слово с легким пренебрежительным шипением, - оказались для меня не прочнее паутины. Наверное, она надеялась, что я утратил след. Напрасно. Дымовая завеса под куполом - остроумно, признаю. Но даже самый густой дым рано или поздно рассеивается. Затем он сделал шаг назад и растворился. Не в тень, а в саму ткань темноты, за пределы скудного света. Его глаза закрылись. Их жуткое сияние погасло, и я осталась одна в абсолютной, гнетущей черноте, не имея ни малейшего понятия, где он. Но его голос не исчез. Он звучал повсюду: прямо перед лицом, у самого уха, и глубже, в самых потаенных уголках сознания, будто рождался в моей собственной голове. - Я так долго мечтал просто поговорить с тобой, - шепот, полный искренней, почти человеческой тоски, от которой кровь стыла в жилах. - Узнать, как ты живешь. Что радует твое сердце. Чем заняты твои дни. Но ты... ты предпочла оставить меня в одиночестве. Просто ушла. - В его голосе прозвучала подлинная, ранящая обида. - Как ты могла позволить им... увести тебя от меня? Я услышала почти неслышный шорох шага прямо передо мной. Инстинкт сработал быстрее мысли. Я рванулась, выдергивая меч из-за спины. Сталь звякнула, высекая в темноте искру от удара о каменную стену. Я встала в стойку, зажав эфес в обеих ладонях, готовая дать отпор. Но мои руки предательски дрожали. Дрожала и сталь в моих руках, выдавая весь мой животный, всепоглощающий ужас. Вот он. Тот самый день, перед которым я отступала вглубь себя все эти недели, прячась за спинами других и крепостью из камня и света. Самая большая угроза. Тень, что отбрасывала свои очертания даже на самые яркие моменты. Она была здесь, в одной со мной комнате, дышала одним воздухом. Купол, эта величественная иллюзия безопасности, оказался не крепостью, а лишь декорацией. Но в отличие от того дня на поле, я уже не была просто испуганной девочкой. Или, по крайней мере, так убеждала себя. Я сделала глубокий выдох. Не просто выпустила воздух, вытолкнула из себя остатки парализующего страха, ту ледяную оцепеневшую дрожь. Лёгкие наполнились заново. Воздух в лазарете был холодным, спёртым, но теперь он казался острым и чистым, как сталь перед боем. Это не было беспечностью. Это была та самая ледяная, безжалостная ясность, что опускается на разум, когда все пути отрезаны и остается только один - вперёд. - Заткнись, - прозвучало сквозь стиснутые зубы. Голос был хриплым, но уже без предательской дрожи, без ничего, кроме плоского, закалённого отвращения. - Я терпела тебя в своей голове слишком долго. Устала от собственного страха. И не думай, что я не смогу дать сдачи. Ты понятия не имеешь, через что мне пришлось пройти. По телу пробежала волна - не страха, а того самого, знакомого жара. Адреналин, смешанный с тёмным сиропом растущей внутри силы. Я чувствовала, как по жилам разливается безумная, почти самоубийственная уверенность. В этот раз смогу. В этот раз отвечу. В этот раз... надеюсь. Но сквозь этот опьяняющий напор пробивалась другая, более тихая и отчаянная мысль. Она тянулась к двери, к солнечному свету за окнами, к людям. К Айрику. Просто вырваться отсюда. Поднять крик, поднять на ноги всю крепость. Я отказывалась верить, что наша утренняя прогулка, его слова, его смех, его пальцы, сплетённые с моими, что всё это могло быть в последний раз. Херобрин в темноте замолчал. Тишина повисла тяжёлой, давящей тканью. И когда он заговорил снова, его многоголосый шепот звучал искренне обиженно, как у ребёнка, которого несправедливо ударили. - Как же больно слышать подобные слова. И из таких милых уст. Пауза стала ещё гуще, ещё опаснее. А затем его тон сменился. В нём появилось что-то сладкое, сиплое, сладострастное. - Но признаюсь, меня это заводит. Невероятно заводит. Такая маленькая, такая хрупкая на вид и столько огня. Я это в тебе всегда ценил. Возможно, только я один по‑настоящему это и ценил. - Его голос притих, став почти интимным. - И, дорогая моя... я знаю. Я знаю через что ты прошла. Видел каждый шаг. Его слова, эта гремучая смесь оскорбления и извращённого восхищения, стали фитилём. Ярость вспыхнула во мне ярким, ослепляющим пламенем, спалив последние следы страха. Но рука, сжимавшая эфес меча, предательски дрожала. Я все ещё боялась. Боялась не его - а того, что моя уверенность окажется лишь красивой ложью, накипью отчаяния над бездонной пропастью ужаса. Я поняла. Я абсолютно беспомощна здесь, в этой ловушке, в этой кромешной тьме, которую он контролировал. Мне нужен был другой фронт. Моя территория. Не раздумывая больше, я сосредоточилась. Внутри все сжалось, реальность вокруг поплыла, заколебалась. Я ощутила знакомый холодок междумирья, зовущую пустоту. И шагнула. Но прежде чем я успела ощутить всю звенящую, освобождающую тишину междумирья, я почувствовала на своей шее мертвую, стальную хватку. Резкий, нечеловечески сильный толчок вырвал из моих легких весь тот холодный воздух спокойствия, что я так старательно набирала. Теперь я снова задыхалась, но уже не от ярости, а от всепоглощающего, животного страха, который хлынул обратно, заполняя каждую клетку. Его руки, холодные, как отполированная сталь и твердые, как скала, приковали меня к стеллажу со склянками. Я распахнула глаза от боли и ужаса, и осознание ударило с новой силой: я шагнула в междумирье и он шагнул со мной. Его белые, сияющие глаза радостно блестели в призрачном свете этого места. Он буквально уперся лбом в мой, и я почувствовала, как по всему телу пронеслась новая, мучительная волна того самого зуда - энергии, рвущейся наружу, готовой разорвать меня и все вокруг в клочья, лишь бы высвободиться. Междумирье было таким же, как всегда: беззвучным, бесконечным, затянутым той самой мерцающей, упругой пленкой, что растягивалась под ногами и расходилась рябью от нашего вторжения. Херобрин радостно улыбнулся, окидывая взглядом это пустое царство, и мое сердце упало. Я только что сама отрезала себя от любой возможной помощи. Здесь, в этой пустоте, были только мы двое. И еще больше меня ужаснул сам факт: он был здесь. Со мной. Он не исчез, не был отброшен, как все живое, что пыталось проникнуть сюда вслед за мной. Он стоял здесь, дышал этим воздухом - или его подобием - и чувствовал себя как дома. Он сжал мое горло сильнее, оставляя ровно столько места, чтобы я не потеряла сознание, но каждое дыхание давалось с хрипом и болью. Меч выпал из моих ослабевших пальцев, и я бессильно впилась ногтями в его ледяную кожу, пытаясь отодрать эти пальцы, но это было все равно что царапать алмаз. Он огляделся, и в его ослепительно‑белых глазах вспыхнул неподдельный, почти детский восторг. Здесь, в этой беззвучной пустоте, его голос звучал ещё резче, ещё пронзительнее, лишённый всех преград материального мира. - Наконец‑то, - прошептал он с благоговением. - Я вижу, до чего ты доросла. Воистину. Горечь поднялась к горлу, едкая и бесполезная. Зачем я ждала? Зачем я не шагнула сюда в первую же секунду, не растворилась в этой тишине? Дура. Последняя, наивная дура, которая надеялась, что её крепость выстоит. Но сейчас мной двигал не страх, а чистейший шок. Он был здесь. Со мной. В единственном месте, которое я считала своим последним убежищем, куда не мог ступить никто. И он не просто ступил, он чувствовал себя как дома. Так вот как это работает. Достаточно физического контакта. Я догадывалась, размышляла об этом в тишине, но меня останавливал ужас перед последствиями. А вдруг смертный разум не выдержит? А вдруг я притащу сюда кусок реальности, который рассыплется в прах? Херобрин не просто подтвердил мою догадку - он без труда её опроверг. С ним ничего не случилось. Ни распада, ни боли. Значит, он уже не подчинялся тем же законам, что всё живое. Он впитал в себя слишком много чужих сил, слишком много чужих судеб. Мысли метались, пытаясь найти щель в этой загадке, но времени на разгадки не было. Он снова обратил на меня внимание, и его тон стал расслабленным, почти ленивым, будто главная цель была уже достигнута, и теперь можно было не спеша наслаждаться процессом. - Где же он? - мягко, почти ласково спросил Херобрин, и его белые глаза сузились, имитируя улыбку. Я не поняла. О ком? О Ларене? О Айрике? Мой взгляд, полный ярости и непонимания, скользнул по его лицу. Я царапала его ледяную кожу, пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха для ответа, но пальцы скользили, не оставляя и царапины. Он не стал ждать. Да я и не могла ответить. Его рука, державшая меня за горло, с нечеловеческой силой рванулась в сторону, и моя голова с глухим стуком ударилась о край стеллажа. Мир взорвался звёздами боли, образы поплыли и расползлись. Склянки за мерцающей пеленой реальности звякнули, будто издалека. - Я спросил, где он? - его голос по‑прежнему был бархатным, но в нём зазвенела тонкая, острая как лезвие нить нетерпения. Я вцепилась в его запястье, пытаясь отодрать эти стальные пальцы, но хватка лишь сомкнулась туже. Воздух кончился. В глазах заплясали чёрные пятна, сознание начало соскальзывать в тёплый, беззвучный мрак. На последнем издыхании я заставила себя открыть глаза и впилась взглядом в его белесые, бездонные озера. "Я не могу говорить, идиот." Зрачков у него не было, но я почти физически ощутила, как он мысленно закатил эти сияющие пустоты. Хватка на миг ослабла, впустив в лёгкие жгучую, долгожданную струю воздуха. Я судорожно вдохнула, собирая в комок всю свою ярость, всё презрение, всю накопленную за месяцы пыток решимость. И плюнула ему прямо в лицо. Слюна и кровь растеклись по безупречной, мраморной коже. Херобрин не дрогнул. Только улыбка на его губах слегка сползла, став более плоской, а глаза засветились ещё ярче, яростнее. Он смотрел на меня секунду, две - без гнева, с каким‑то странным, аналитическим любопытством. Потом его изящная, ухоженная рука медленно поднялась и смахнула плевок с щеки. А хватка на моём горле снова сомкнулась, став железной тиской, и вторая, ещё более сильная волна боли вколотила мою голову в стеллаж. Вернуться обратно. Шагнуть в реальный мир. Глупость. Там были они все - друзья, солдаты, простые люди. Он убьёт их. Не из злобы, а просто потому, что они окажутся на пути. Как муравьёв. Ну уж нет, сука. Мысль прорезала нарастающий туман боли, ясная и холодная, как обнажённый клинок. Я не зря. Не зря доводила себя до изнеможения на тренировках. Не зря просиживала ночи, выискивая в себе каждую крупицу этой тёмной, бездонной силы. Не зря училась чувствовать её изгибы и течения. Этот сукин сын сейчас увидит всё воочию. Я сжала зубы до хруста. Сквозь боль, сквозь нарастающую гипоксию я сфокусировалась на том самом темном, бурлящем источнике внутри. Я пустила по рукам волну той самой черной субстанции - живой, плотной, холодной силы междумирья. Улыбка Херобрина на мгновение дрогнула. Не потому, что субстанция причиняла ему боль - нет. Но потому, что она вела себя не так, как он ожидал. Она не пыталась разъесть его пальцы, не атаковала в лоб. Вместо этого она обвила его запястье и пальцы, как умная, цепкая лоза, и начала медленно, тактично, с неумолимым давлением отгибать их от моей шеи. Я почувствовала, как железная хватка ослабевает. Резкий, обжигающий прилив воздуха ворвался в мои легкие, и с ним - новая, дикая сила. Я не ослабила напор, а наоборот, вбирала в себя всё больше энергии, концентрируя в ладонях чистейшую, нефильтрованную разруху. И в его белоснежных, бездонных глазах без зрачков я увидела это. Микроскопическую вспышку. Удивление. Если он и следил за мной, то явно не предполагал, что я решусь на такое. Что я буду делать, когда дело дойдет до схватки с божеством не на жизнь, а на смерть. Когда его рука окончательно отпустила мою шею, я не стала отступать. Я собрала всю сконцентрированную мощь в руках - ту самую, что раньше боялась выпустить на полную - и с силой, которую сама от себя не ожидала, обрушила её на него. Это был не просто толчок. Это была волна чистейшего хаоса, упакованная в физическую форму. Она ударила в его грудь с глухим, сокрушительным звуком, отбрасывая его прочь от меня в беззвучной пустоте междумирья. Волна чистейшего хаоса, выпущенная мной, пронеслась по беззвучному залу междумирья. Она была слепой, не имеющей формы, но обладающей чудовищной силой. Створки пустых коек закачались, словно от порыва невидимого ветра, а упругая пленка, устилавшая пол и стены, вздулась и заходила рябью, как поверхность озера от брошенного камня. Я рухнула на колени, дрожа от резкой свободы и переизбытка высвобожденной энергии. Это было... удовлетворением. Глубоким, животным, почти экстатическим. Будто я наконец-то почесала место, до которого вечно не могла дотянуться. И с диким, пугающим удовольствием я осознала, что мне это было абсолютно приятно. Пленка под ногами все еще колыхалась, и я заметила нечто новое. Обычно она была непробиваемой защитой, щитом, ограждающим междумирье от настоящего мира. Любая моя попытка ударить по ней, оторвать или сломать что-то заканчивалась ничем - пленка не поддавалась. Она работала лишь на "дверях" - тех точках, где я могла открыть проход. Но сейчас она будто не смогла полностью поглотить или отразить чудовищную силу моей атаки. Она прогнулась, затрещала натяжением, и на мгновение мне показалось, что где-то вдалеке послышался слабый, искаженный звон - будто отголосок моего удара донесся до реального мира. Времени на осмысление не было. Глаза нашли Херобрина. Он отлетел и ударился о мерцающую стену междумирья, его безупречная внешность слегка пострадала. Прядь волос выбилась из безукоризненной укладки. На его лице застыло редкое выражение - не боль, не ярость, а скорее лёгкое, заинтересованное удивление, будто он наблюдал неожиданно яркую вспышку фейерверка. А я распахнула глаза, не понимая. Почему? Почему всё, чего я добилась, лишь отбросило его на несколько шагов? Стало душно от обиды и горького осознания: я всё ещё ничего не могу. Я слаба. Глупа. Играю в силы, которые мне не принадлежат. Айрик учил: в бою нет места рефлексии. Я рванулась вперёд, нащупывая рукоять выпавшего меча. Ноги заплелись, и я чуть не упала, оперевшись о пол ладонью. Сталь холодно и тяжело легла в пальцы, её привычный вес теперь казался неподъёмным после удушья. Я бросилась в атаку - не на врага, а в объятия собственной гибели, и уже через миг пожалела об этой слепой ярости. Но Херобрина на месте уже не было. Он растворился бесшумно, не оставив даже колебания воздуха. Мой меч со звонким, жалким лязгом врезался в пустую мерцающую стену, отскочил и вырвался из ослабевших пальцев. Металл с грохотом покатился куда‑то в сторону, а из моей груди вырвался короткий, перехваченный звук, не крик, а писк загнанного зверька. Холодок коснулся спины раньше, чем мозг успел обработать угрозу. Он материализовался сзади так бесшумно и быстро, что само пространство, казалось, породило его за моей спиной. Его рука обвила мою талию, развернула с невероятной, унизительной лёгкостью и с той же чудовищной силой, что я обрушила на него, вдавила в ту же мерцающую стену. Воздух с хрипом вырвался из лёгких. Сознание поплыло, сжавшись до точки перед глазами, где сияло его лицо. Оно было так близко, что я могла пересчитать каждую безупречную пору на его коже. Безупречное, холодное, с улыбкой, лишённой теперь и намёка на игру. Ледяной, точёный маской интерес. Его сияющие глаза изучали меня без гнева, лишь с безжалостным, аналитическим любопытством. Как учёный, наблюдающий, как подопытный кролик в конвульсиях реагирует на новый яд. - Интересно, - прошептал он, и его дыхание пахло озоном и абсолютной, космической пустотой. - Крайне интересно. Но соревноваться в силе с божеством, милая... это не самонадеянность. Это уже патология. Я знала, что это было самонадеянно. Но где‑то в глубине всё ещё теплилась глупая, упрямая надежда: стоит выпустить ещё - больше, чем когда‑либо, - и он рассыплется, как всё, что я до сих пор разрушала. Горные склоны, скалы, стены, всё обращалось в пыль. Почему он - нет? Или я всё ещё не осознавала масштаб? Не понимала, насколько его природа превосходит всё, что я до сих пор видела, раз даже щиты Лауры, сокрушившие не одного противника, оказались для него не прочнее утреннего тумана? Наверное, еще один такой удар по голове - и я бы отключилась. Какая бы невероятная сила во мне ни играла, я все еще была заключена в хрупкую человеческую оболочку. Кости ломались. Мышцы рвались. Сознание мутилось от боли. Я была сосудом для хаоса, но сам сосуд оставался смертным и уязвимым. Херобрин не давал мне опомниться. Его тень нависла надо мной, и следующий удар обрушился на меня - не кулаком, а сконцентрированной волной невидимой силы. Она вдавила меня в мерцающую стену междумирья так, что пленка затрещала, угрожая разорваться. Ребра отозвались тупой, оглушающей болью. Один. Два. Я почувствовала, как что-то внутри сломалось, и горло заполнилось теплым, металлическим вкусом крови. - Ты... не бог, - выплюнула я, с трудом фокусируя взгляд на его сияющих глазах. Каждое слово давалось ценой невероятных усилий. - Ты просто... наблюдатель. И зря ты просто смотрел. Надо было прикончить меня, пока я была слаба! Я собрала остатки сил, пытаясь вновь призвать черную субстанцию. Она отозвалась - медленнее, слабее, будто иссякая из-за травм. Тонкие щупальца тьмы потянулись к нему, пытаясь впиться, оттолкнуть. Он лишь рассмеялся - мягко, почти с нежностью. - Слаба? - переспросил он, и в его голосе звучала искренняя недоуменная обида. - О, нет. Ты никогда не была слаба. Ты была интригующа. Как бутон, который обещает расцвести в нечто прекрасное и ужасное. Сорвать его раньше времени? Это кощунство. Он махнул рукой, и мои щупальца тьмы рассыпались в прах, словно их и не было. Затем он двинулся ко мне. Его атаки были не просто ударами. Это было искусство. Хореография боли. Он не просто бил - он ломал. Точечно, с хирургической точностью. Пальцы сложились в щелчок - и моя ключица треснула с сухим, оглушительным хрустом. Я вскрикнула, рука с мечом безжизненно повисла. Другой взмах - и волна силы ударила по ногам, заставляя колени выгнуться в неестественном направлении. Я рухнула на колени, сдерживая крик. - Я дал тебе время, - его голос доносился до меня сквозь туман боли, будто из-под воды. - Взрастил твой гнев, твое отчаяние, твою мощь. Чтобы в момент, когда я, наконец, возьму свое, это было насыщеннее. Сладостнее. Он стоял надо мной, и его белые глаза пылали в полумраке. В них не было ненависти. Лишь бесконечное, всепоглощающее любопытство и ожидание. Он ломал меня не чтобы убить. А чтобы посмотреть, как ярче всего вспыхнет мой свет перед тем, как погаснуть. Я пыталась подняться, опираясь на здоровую руку. Каждый вздох был похож на удар ножом в грудь. Кровь стекала по подбородку, капая на мерцающую поверхность под ногами. Но внутри, сквозь боль и отчаяние, все еще тлела искра. Искра того самого хаоса, который он так хотел заполучить. Он наклонился, его лицо снова оказалось в сантиметре от моего. - Ты - самый восхитительный мой проект, - прошептал он. - Не разочаруй меня в кульминации. Он снова обвел взглядом беззвучный, мерцающий зал междумирья, не ослабляя стальной хватки на моем горле. Его белые глаза сияли восторгом, словно ребенок, получивший самую желанную игрушку на свете. - Разве это не прекрасно? - пропел он, и его голос звенел, нарушая гнетущую тишину. Он провел свободной рукой по воздуху, словно указывая на невидимые достоинства этого места. - Просто посмотри, куда я могу войти. И кого могу здесь встретить. Мне ужасно нравится это место. - Его пальцы сжались сильнее, заставляя меня хрипеть. - И еще больше мне нравится, что здесь нас никто не услышит. Он внезапно склонился так близко, что его идеальные черты, его божественная красота вызвали у меня не восхищение, а резкое, тошнотворное отвращение. Его шепот был ласковым, как поглаживание лезвием по коже: - Ты - самое ценное, что есть у меня. И я не хочу преждевременно ломать такую ценную игрушку. Поверь, с тобой будут обращаться соответствующим образом. Ты сможешь делать то, о чем даже не мечтала. Я научу. Я покажу. И я буду... намного лучше твоего Айрика. От этих слов, от этого сравнения, я сжала зубы так, что чуть не раскрошила их. Новая волна ярости, черной и всепоглощающей, поднялась из самых глубин. Зуд, та самая неконтролируемая потребность разрушать, пожирал меня изнутри, готовый вырваться и смести все здесь в пыль. И сквозь боль, сквозь унижение, я ухмыльнулась, с трудом подавляя это невероятное желание. Да, я была самоуверенной дурой, решив, что смогу набить морду божеству. Что ж, теперь меня либо сломают здесь окончательно, либо я должна была придумать что-то. Что-то последнее. Отчаянное. Вместо того чтобы царапать его руки, я вдруг ослабила хватку на его запястье. Моя другая рука, та, что была пока цела, рванулась вверх и с силой прижала его голову к моему уху, притягивая его еще ближе, в почти интимном, ужасающем жесте. Ему, видимо, понравилось это. Я услышала тяжелое, гортанное рычание, полное животного возбуждения и радости. Он принял это за капитуляцию, за жест отчаяния. - Если тебе так нравится здесь находиться, - прошипела я прямо в его ухо, вкладывая в слова всю свою ненависть, всю накопленную ярость, - то пусть это станет твоим новым домом. И я отпустила тормоза. Всё, что копилось во мне все эти недели - не просто сила, а сам хаос, первозданный и слепой, который я так старательно сдерживала, боясь задеть кого‑то, разрушить что‑то, вырвалось наружу одним сокрушительным импульсом. Волна была не сфокусирована, она рвалась из меня во все стороны, но он стоял достаточно близко, чтобы стать её эпицентром. Это был не свет. Это была тьма. Абсолютная, всепоглощающая, отрицание самого понятия цвета и формы. Она выплеснулась из груди и ударила в него с такой чудовищной силой, что стены междумирья вздыбились, как паруса в ураган, а упругая пленка под ногами с беззвучным, оглушающим душу треском порвалась, как гнилая ткань. Отдачи я не ощутила, меня просто отшвырнуло, как щепку. Я рухнула на колени, и сломанная рука болезненно заколотилась в воздухе, прежде чем бессильно повиснуть. Глаза залило кровью, мир плыл и двоился. Дышать было невозможно, каждый вдох рвал легкие изнутри, словно я глотала битое стекло. Кричать? На это не осталось ни сил, ни воздуха. Но вместе с всепоглощающей болью, от которой не было спасения ни в одном уголке сознания, пришло иное. Блаженство. Чистое, опьяняющее, разливающееся по жилам сладким огнём. Зуд, мучивший меня все это время, исчез. На смену ему пришло глубинное, почти греховное наслаждение от того, что я наконец‑то выпустила всё. До последней капли. Сквозь пелену крови я всё ещё видела. Я видела, как Херобрина отбросило на дальнюю, мерцающую стену зала. Его безупречная форма на мгновение исказилась, поплыла, словно отражение в воде, колеблемое ветром. И на его лице, впервые за всю эту пытку, промелькнуло нечто иное, кроме холодного любопытства или наслаждения. Брови сомкнулись от непроизвольного спазма, сияющие глаза на миг зажмурились. Боль. Он почувствовал боль. Это длилось меньше секунды. Потом его фигура дёрнулась, будто кадр киноплёнки проскочил, и он тут же, неестественно, сместился в пространстве, как глюк в старой видеоигре. И в следующее мгновение его сияющая форма уже мчалась ко мне, слившись в единый порыв чистой, беспримесной ярости. Ответить у меня не было сил. Ни для нового удара, ни даже для попытки встать. Он либо прикончит меня сейчас, либо начнёт ломать заново, уже без всякой игры. Если даже такой выброс не остановил его - значит, оставалось только одно. Бежать. На последних крохах воли, выскребанных со дна сознания, куда даже боль не могла добраться, я сделала последнее усилие. Не для атаки. Для бегства. Я шагнула назад, разрывая ткань междумирья. Последнее, что я увидела, прежде чем мир обрёл свои краски, - его белесые, пылающие глаза, уже настигающие меня. Реальность обрушилась со всей своей грубой, оглушительной силой. Звуки! Гул голосов, скрип колёс повозки, чей‑то приглушённый крик вдали. Цвета! Серая шершавость камня, синева мундиров, алое, яркое пятно моей же крови, растекающееся по грязной рубахе. Боль нахлынула мгновенно, с каждой пульсацией вбивая в виски тяжёлые молоты агонии. Я почувствовала, как спиной ударилась о что‑то твёрдое и шершавое - о каменный пол настоящего лазарета. Глухой стук отдался во всех сломанных и вывихнутых костях. И где‑то там, в беззвучной пустоте, которую я только что покинула, Херобрин, я надеялась, на полном ходу врезался в мерцающую стену вместо меня. Я заточила его. Пусть ненадолго. Пусть это лишь передышка. Но если он смог проникнуть туда только через меня, через физический контакт, то, чёрт возьми, пусть теперь попробует выбраться обратно так же легко. Хотя в глубине души я просто отчаянно надеялась, что теперь ему оттуда и вовсе не выбраться. Голоса. Они нарастали со всех сторон, накатывая волнами, сливаясь в сплошной, тревожный гул. Руки. Десятки рук касались меня - осторожные, дрожащие, растерянные. Пальцы скользили по окровавленной ткани, пытаясь найти место, куда приложить ладонь, не причинив ещё большей боли. Я почти ничего не видела, только кровавую пелену перед глазами и смутные, расплывчатые силуэты, колышущиеся над головой. - Заки! Боже правый, что с ней?! - Не трогайте! Не двигайте! Кости... боги, здесь всё переломано... - Целителя! Сюда, сейчас же! Бегом! - Расступитесь! Дайте ей воздух, чёрт вас побери! И сквозь этот хаос звуков, сквозь нарастающую, душащую пелену боли и надвигающегося мрака, я заставила себя поднять тяжёлый, будто налитый свинцом взгляд. Толпа. Их были десятки. Перепуганные целители в запачканных кровью и травами фартуках, их профессиональное спокойствие сменилось паникой. Солдаты с бледными, окаменевшими лицами, не понимавшие, что происходит в самом сердце их крепости. И среди них - знакомые лица, искажённые ужасом. Кеан, его обычно насмешливые глаза стали огромными, полными немого вопля. Селина, прикрывшая рот ладонью, как будто пытаясь удержать внутри крик. Лаура - её острый, насмешливый взгляд теперь был просто круглым от непонимания и шока, в нём не осталось ни капли привычной иронии. И Айрик. Он не шёл, он пробивался сквозь толпу, расталкивая людей плечом, не обращая внимания на возгласы и протесты. Его лицо было высечено из льда и ярости. Все мускулы напряжены, челюсть сжата так, что, казалось, вот‑вот хрустнут зубы. Но его глаза... его ореховые глаза, последнее, что я смогла различить перед тем, как тьма окончательно накрыла меня с головой, были прикованы только ко мне. В них не было ничего, кроме шока, всепоглощающей боли и того тёмного, неумолимого обещания, которое не нуждалось в словах. Обещания расплаты. Потом мир перевернулся, съехал с оси, и я рухнула в бездну, где не было ни боли, ни звуков, ни света. Только безмолвное, беспамятное падение...