Часть 5

Дни продолжали свой неспешный ход в дворцовых стенах. Для Зульфикара каждый рассвет приносил с собой всё ту же гнетущую боль от разрыва с Хюмашах и тревожные мысли о поразительном сходстве Ровены с ним самим. Он часто возвращался мыслями к тому разговору с Хюмашах, к её вопросу, к его отчаянному признанию. Она не верила ему, и это было хуже любого отказа. Он знал, что должен что-то предпринять, но что? Как преодолеть ту стену обиды и боли, которую он сам же и воздвиг между ними? Как-то раз, Зульфикар прогуливался по дворцовому саду. Ему хотелось очистить разум от нескончаемых мыслей. Вдыхая аромат цветущих роз и азалий, он вдруг услышал тихий, мелодичный смех, который показался ему давно забытой музыкой. Он повернул голову и замер. Неподалеку, у увитой плющом беседки, сидела Хюмашах. Она склонилась над чем-то, а рядом с ней, с улыбкой на лице, сидела Ровена. Хюмашах что-то рассказывала девушке, её лицо было безмятежным, почти светящимся. Её обычно напряжённые плечи были расслаблены, а глаза, обычно полные скорби, светились тёплым, нежным светом. Она даже поправила выбившуюся прядь волос Ровены с почти материнской нежностью. Зульфикар никогда не видел её такой с тех пор, как погибла их дочь Луиза. В этот момент ему показалось, что он видит призрак прошлого. Та же лёгкость, та же умиротворённость, то же сияние, которое было на её лице, когда она играла с маленькой Луизой в этих же садах. Сердце Зульфикара сжалось от невыносимой тоски и острой боли. Он потерял это. Потерял её смех, её безмятежность. И теперь это вернулось, но не с ним, а с другой. Рядом с ним, словно из ниоткуда, появилась Вероника. Она, как и всегда, была одета со вкусом, её медные волосы блестели на солнце. Её глаза, скользнув по Зульфикару, остановились на фигурах Хюмашах и Ровены. Она знала о напряжённом браке Паши, о его горе. И видела, как Хюмашах, обычно такая гордая и замкнутая, теперь выглядит совсем иначе. "Прекрасный вид, не правда ли, Паша?" — её голос был мягким, но в нём слышалась скрытая усмешка. — "Ваша Султанша, кажется, нашла утешение в этой юной родственнице." Зульфикар, не отрывая взгляда от Хюмашах, произнёс слова, которые словно вырвались из глубины его души, не предназначенные для ушей Вероники, но сказанные в порыве откровения. "Я видел её такой… такой умиротворённой, только когда наша дочь Луиза была ещё жива." Его голос дрогнул. Он повернулся к Веронике, его глаза были полны глубокой, неизбывной печали. В них не было и намёка на влечение или ностальгию по их общему прошлому. Была лишь боль. Вероника внимательно посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на ревность. Не к Хюмашах, как к сопернице в любви, а к той глубине чувств, к тому горю, которое Зульфикар испытывал к своей жене и потерянной дочери. Эта боль была чем-то, что ей, Веронике, никогда не принадлежало. И это понимание стало для неё неожиданным открытием. Слова Зульфикара о Луизе, сказанные с такой неподдельной болью, заставили Веронику замолчать. Её уверенность пошатнулась. Это была не просто привязанность мужа к жене, это было нечто гораздо глубже – общая трагедия, которая связывала их невидимыми, но прочными нитями. Она посмотрела на него, а затем снова на Хюмашах, которая всё ещё сидела с Ровеной, словно две фигуры, выхваченные из недавней, но уже недоступной ему идиллии. Затем взгляд Вероники вернулся к Зульфикару, и в нём мелькнул новый вопрос, который, казалось, назревал давно. "Луиза?" – её голос был полон искреннего удивления. – "Это… это ведь греческое имя. Как Султанша, одна из Османов, согласилась дать своей дочери такое имя? Это же… против правил гарема, против традиций." Её вопрос был не праздным любопытством, а попыткой понять глубину связи, которую она только что осознала. Ведь это было немыслимо для члена Династии. Зульфикар отвёл взгляд от Хюмашах и тяжело вздохнул, его плечи поникли. В его голосе не было ни гордости, ни раздражения, только глубокая, почти благоговейная тоска. "Хюмашах не такая, как остальные Султанши, Вероника," – его слова прозвучали глухо. – "Её любовь… её любовь ко мне была настолько сильной, что она была готова пойти против всего. Против вековых традиций, против мнений, против воли даже собственной валиде." Он взглянул на небо, словно вспоминая те дни. "Когда родилась наша дочь, Хюмашах настояла на этом имени. Она сказала, что это будет символом нашей любви, символом того, что наши миры могут слиться, не разрушая друг друга. Что это будет знаком, который никто не сможет отнять." В его глазах мелькнула горькая усмешка. "Гарем тогда буквально взбудоражился. Придворные дамы шептались, евнухи косились, даже некоторые Паши выражали своё недовольство. Они говорили, что это неуважение к династии, к вере. Это был настоящий мятеж против устоев." Зульфикар покачал головой, вспоминая ту непреклонность, с которой Хюмашах отстаивала свой выбор. "Но Хюмашах осталась непреклонна. Она не позволила никому убедить себя. Даже Сафие Султан, её собственная мать, пыталась вразумить её, умоляла изменить решение, предрекая проблемы. Но Хюмашах… она просто смотрела ей в глаза и говорила, что её дочь будет носить то имя, которое выбрала она, её мать. И никто не посмеет ей указывать." Вероника слушала, и её красивые голубые глаза расширялись от удивления. Эта история, такая личная, такая мощная, открывала ей совершенно новую грань в отношениях между Зульфикаром и Хюмашах. Это была не просто формальность или политический брак. Это была любовь, которая переступала через все границы и правила, даже если сейчас она была окутана болью и непониманием. Осознание этого факта вызвало в ней нечто большее, чем просто ревность к прошлому Зульфикара. Это была зависть к глубине их связи, к силе любви, на которую, возможно, она сама никогда не будет способна.