Часть 7

С этого дня Ровена начала претворять свой план в жизнь с юношеской решимостью. Её новая стратегия была простой: быть рядом с Зульфикаром, особенно когда Вероника находилась поблизости. Под предлогом того, что ей «хотелось бы развеяться» или «узнать побольше о дворце и его обитателях», она стала чаще появляться там, где мог быть Паша. Зульфикар, всё ещё находящийся в тяжёлом душевном состоянии из-за разлада с Хюмашах и озадаченный удивительным сходством Ровены с ним самим, не возражал. Более того, ему нравилось её присутствие. Она не задавала болезненных вопросов, не требовала от него эмоций, а её юная, ещё не сломленная духом энергия была своего рода бальзамом. Он начал проводить с ней время, рассказывая о янычарском корпусе, о своих обязанностях, иногда даже о прошлом, но пока без глубоких откровений. Именно в эти моменты, когда Вероника появлялась в поле зрения, будь то в коридоре, в саду или на приёме, Ровена начинала свою игру. Она делала это тонко, почти незаметно для Зульфикара, но совершенно очевидно для Вероники и Хюмашах, если та наблюдала со стороны. «Паша,» — как-то раз начала Ровена, когда Вероника проходила мимо, едва слышно, но достаточно близко, чтобы та могла уловить слова. — «Хюмашах Султан рассказывала мне о вашем свадебном подарке ей. Говорят, это было нечто невероятное?» Вероника, которая до этого демонстративно не обращала на них внимания, вздрогнула и замедлила шаг. На её лице мелькнуло лёгкое раздражение. Зульфикар, заметив её присутствие, лишь коротко ответил Ровене: «Это было очень давно, доченька. Мы не будем об этом.» Но Ровена не сдавалась. В другой раз, когда Зульфикар обсуждал с ней какой-то старый дворцовый обычай, Ровена вдруг, словно невзначай, заметила, когда Вероника была совсем рядом: «А вот Хюмашах Султан рассказывала мне о том, как вы однажды спасли её от…» Она сделала паузу, делая вид, что пытается вспомнить детали, а затем продолжила: «Да, от её первого мужа, который осмелился поднять на неё руку. Вы были так храбры, Паша.» На лице Вероники, которое до этого было спокойным и уверенным, появилось явное раздражение. Она бросила на Ровену быстрый, острый взгляд, а затем на Зульфикара, который выглядел несколько смущённым, но в то же время тронутым искренней наивностью или, скорее, смелостью Ровены. Тема его общего прошлого с Хюмашах, их общих воспоминаний, была для Вероники невыносима. Это было то, чего у неё никогда не было с Зульфикаром, и то, что она, по-видимому, никогда не сможет разделить с ним. Каждое такое упоминание, казалось, било по ней, напоминая о её статусе «новой» в его жизни. Ровена замечала эти мгновенные изменения в выражении лица Вероники, и это лишь подкрепляло её решимость. Она интуитивно понимала, что эта тема — общее прошлое Зульфикара и Хюмашах — была уязвимым местом для венецианки. И Ровена, несмотря на свою юность, была готова использовать это. Она будет напоминать ему об их общей истории, о тех моментах, которые принадлежали только им двоим, и которые Вероника никогда не сможет разделить. Хюмашах, измученная собственной болью и неопределённостью, поначалу не сразу заметила изменения в поведении Ровены. Её мысли были поглощены Зульфикаром и той пропастью, что образовалась между ними. Однако, постепенно, она стала замечать, как юная албанка всё чаще оказывается рядом с её мужем. Сначала это вызывало у Хюмашах лишь лёгкое недоумение, а затем и глубокий ступор. Её разум, и без того истерзанный ревностью к Веронике, не мог сразу осмыслить происходящее. Почему Ровена, её утешение и поддержка, так много времени проводит с Зульфикаром? Неужели и она, такая юная и невинная, тоже поддалась его обаянию? Или это новый удар судьбы, направленный против неё? В её сердце зародилось новое, острое чувство, смесь обиды и страха. Она наблюдала за ними издалека, с балкона своих покоев, из-за колонн дворцовых коридоров. Видела, как Ровена что-то говорит Зульфикару, как он улыбается ей, как они вместе прогуливаются по саду. Каждый раз, когда это происходило, Хюмашах чувствовала, как её собственное дыхание перехватывает, а в груди разливается холод. Но затем, в один из таких моментов наблюдения, произошло нечто, что заставило её сердце забиться по-другому. Она увидела их в саду, Зульфикар и Ровена стояли рядом, о чём-то беседуя. И тут появилась Вероника. Венецианка, как всегда, была безупречна, её медные волосы блестели на солнце, а на лице играла самодовольная улыбка. Она направилась прямо к ним, явно намереваясь присоединиться к беседе. И вот тут Хюмашах заметила это. В тот момент, когда Вероника подошла ближе, Ровена, словно невзначай, наклонилась к Зульфикару и что-то тихо сказала ему, указывая на что-то вдали. Зульфикар кивнул, и на его лице появилось задумчивое выражение. А затем, когда Вероника уже была почти рядом, Ровена вдруг громко, с наигранной непосредственностью, произнесла: «Паша, а ведь Хюмашах Султан рассказывала мне, как вы впервые встретились! Это было так романтично, не правда ли?» Слова Ровены эхом отдались в тишине сада. Хюмашах, наблюдавшая за этой сценой, увидела, как лицо Вероники мгновенно побледнело. Улыбка сползла с её губ, а глаза сузились. Она остановилась как вкопанная, её плечи напряглись, и она выглядела так, словно получила удар. Вероника попыталась что-то сказать, но слова застряли у неё в горле. Она лишь бросила на Ровену и Зульфикара гневный взгляд, а затем резко развернулась и поспешно удалилась. В этот момент Хюмашах словно очнулась. Она наблюдала за удаляющейся фигурой Вероники, за её внезапно поникшими плечами, за её явным раздражением. И тут до неё дошло. Это не было предательством Ровены. Это была стратегия. Юная албанка не просто проводила время с Зульфикаром. Она защищала её, Хюмашах. Она использовала их общее прошлое, их общие воспоминания, как оружие против Вероники, напоминая Зульфикару о том, что связывало его с Султаншей. Ровена, такая юная и, казалось бы, наивная, на самом деле была гораздо проницательнее, чем казалось. Она видела угрозу, которую представляла Вероника, и решила действовать. В глазах Хюмашах заблестели новые слёзы, но на этот раз это были слёзы не отчаяния, а благодарности и надежды. Она поняла, что Ровена не только утешает её, но и активно борется за её счастье. Впервые за долгое время в её сердце затеплилась искра надежды. Ровена, её невольная защитница, дала ей понять, что не всё потеряно.

***

Прозрение о действиях Ровены стало для Хюмашах глотком свежего воздуха среди удушающей боли. Впервые за долгое время в её душе затеплилась надежда, а вместе с ней — глубокая, почти материнская благодарность к юной девушке. Она видела в Ровене не просто родственницу, а союзницу, неожиданно появившуюся в её самом тёмном часу. На следующий день, Хюмашах приказала принести одну из своих самых ценных драгоценностей. Вечером, когда Ровена пришла к ней в покои, Хюмашах уже ждала её, её лицо было безмятежным, но глаза сияли новым, тёплым светом. «Ровена,» — начала Султанша, её голос был мягким, почти ласковым. — «Ты принесла мне большое утешение в эти трудные дни. Твоя забота… она не осталась незамеченной.» Она взяла в руки изящное колье. Это было великолепное украшение: тонкая золотая цепочка, усыпанная мелкими бриллиантами, в центре которой красовался крупный, безупречно огранённый голубой топаз. Камень переливался всеми оттенками небесной синевы, идеально сочетаясь с цветом глаз Ровены. «Я хочу, чтобы ты приняла это,» — Хюмашах протянула колье. — «Твои глаза… они так похожи на этот камень. Пусть оно напоминает тебе, что ты не одна в этом дворце.» Ровена, поражённая щедростью и нежностью Султанши, не могла вымолвить ни слова. Её голубые глаза расширились от удивления и тронутости. Хюмашах улыбнулась и сама надела колье на шею девушки, застегнув его сзади. «А ещё,» — продолжила Хюмашах, глядя на отражение Ровены в зеркале, а затем на её юное лицо, — «ты так похожа на меня в молодости, Ровена. Такая же смышлёная. В тебе есть та же искра, что когда-то была во мне.» В её голосе проскользнула лёгкая грусть по ушедшим годам, но тут же сменилась гордостью. «Ты проницательна, и ты видишь то, что другие стараются не замечать. За это я тебе особенно благодарна.» Признание Хюмашах, её слова о сходстве и проницательности, заставили сердце Ровены наполниться теплом. Девушка чувствовала себя по-настоящему принятой, частью этой семьи, несмотря на все её сложности. Без колебаний, движимая искренней привязанностью, Ровена крепко обняла Хюмашах. Это объятие было долгим, полным молчаливого понимания и утешения. Но в тот самый момент, когда Ровена прижималась к Султанше, её глаза были закрыты, и в темноте перед внутренним взором девушки начали мелькать отрывки образов, которые не были ей знакомы. Короткие, резкие вспышки: мужская рука с перстнем, такая же, как у Зульфикара Паши, касающаяся её щеки; тень старого дерева на закате; неясный, но знакомый смех. Это были обрывки воспоминаний, которые не принадлежали ей, Ровене, но каким-то образом были связаны с ней, с её кровью. Они были такими живыми, такими реальными, что заставили её сердце забиться быстрее. Она открыла глаза, слегка сбитая с толку, но тут же отмахнулась от странных видений. Возможно, это просто усталость, или слишком много впечатлений от дворцовой жизни. Но в глубине её сознания остался лёгкий след тревоги и недоумения.