Попытка №2

Гермиона не планировала ничего серьезного, когда взбиралась на Северную башню в полшестого утра. Она хотела только побродить по замку, встретить рассвет и, возможно, разведать обстановку. Стоило ей преодолеть веревочную лестницу, как зал прорицаний обрушился на нее волной неприятных воспоминаний. В классе было пыльно и темно, на столах так и остались стоять чашки с кофейной гущей, будто война застала студентов прямо во время занятий, заставив бежать. Гермиона одним взмахом палочки открывает шторы и окна, впуская свет и свежий воздух. Она бредет между маленьких столиков, накрытых бархатными скатертями и останавливается у того, где когда-то сидели они с Гарри и Роном. На месте Гарри даже лежит кофейная чашка. Она берет ее в руки и готовится увидеть там предостережение для умершего друга. Дары смерти, безносое чудовище или молнию. Но чашка оказывается пустой. Гарри стал первым другом Гермионы. Не только в волшебном мире, но и в целой жизни. С самого детства ей было слишком сложно дружить с девочками, а мальчикам было слишком сложно дружить с ней. Первое письмо из Хогвартса будто бы объяснило ей отсутствие друзей до одиннадцати лет, ведь она просто принадлежала к другому особенному миру. Каково же было ее удивление, когда в новом мире дети реагировали на неё точно также. Кроме Гарри Поттера, разглядевшего в ней близкого друга. Через маленькую детскую ложь в женском туалете с храпящим горным троллем на полу. За Гарри потянулся Рон, за ним остальные Уизли. И волшебный мир впустил её. Гермиона поднимается по узкой лестнице наверх к преподавательскому кабинету. Ей даже не нужна Алохомора - дверь оказывается открытой. Впрочем, ничего ценного комната в себе и не хранит - холодный камин, письменный стол с парой старых фолиантов и диковинный шар с созвездиями в центре комнаты. Гриффиндорку же интересует только дверь на балкон. Она отворяет её с небольшим усилием и шквал осеннего ветра чуть не сбивает ее с ног. Она делает шаг на платформу и дверь с громким грохотом захлопывается за ней. Девушка цепляется руками за холодные перила и с легким волнением смотрит вниз. От высоты на секунду кружится голова. На горизонте разгорается рассвет, а холодный ветер так и норовит вытянуть её прочь с безопасной опоры. Шерстяная юбка развевается на ногах парусом, густые распущенные волосы, кажется, оставляют царапины на щеках, но Гермиона упрямо остается на балконе, охваченная чувством страха и любопытства. Она не собирается прыгать вниз с Северной башни сегодня. Она хочет только разведать обстановку. Чуть привыкнув к силе ветра и ощущению высоты, Гермиона обходит круговой балкон несколько раз, внимательно осматривая землю под собой. Чисто гипотетически, если бы она решилась прыгнуть, ей бы не хотелось шокировать своей смертью кого-то из младшекурсников. Или других студентов. Или преподавателей. Пожалуй, лучше всего на её разбившееся тело отреагировал бы Филч. Да, этого человека сложно было шокировать. Северная башня нравилась ей из-за своей удаленности и того простого факта, что она никем не использовалась. С восточной стороны находятся теплицы, а с северной - поле для квиддича. Конечно, если она решит прыгнуть, ветер вполне может отклонить траекторию её падения на одну из крыш. Может, подбросить Филчу записку со временем и местом падения заранее? Странно, но над планированием собственной смерти ее почти погасший разум работает с прежней живостью и силой. Она определяет направление ветра и измеряет заклинанием высоту до земли, записывает в маленький блокнот, который носит в кармане жилета. Вычисляет скорость и траекторию падения с учётом сегодняшних погодных условий. Чисто гипотетически. Однако к чему ей все эти расчёты, если она банально не сможет перелезть через перила - высотой они доставали ей почти до груди и скреплялись поперечной перекладиной только сверху. К тому же, на них могли быть наложены чары непреодолимости, чтобы “гениальные” студенты типа неё не разбивались насмерть. Гермиона хмурится и решительно убирает палочку в кобуру на предплечье. Если она и упадет, то сможет быстро наложить на себя чары левитации. Если захочет. Девушка подпрыгивает и подтягивается на руках, уперевшись тазовыми костями в верхнюю перекладину. Это напоминает ей детскую площадку с турниками, на которую она ходила с мамой. Она могла провести на ней целый день, демонстрируя маме чудеса эквилибристики, та смеялась и хлопала в ладоши, будто они в цирке. Если бы она не была такой самоуверенной, она обратилась бы за помощью к Ордену. А не отобрала бы память у родителей навсегда. Холодный металл почти обжигает ладони. Гермиона перекидывает ногу через перекладину, неловко задирая юбку и запоздало думая, что стоило трансфигурировать её в джинсы. Ещё миг и девушке становится совершенно понятно, что никаких чар безопасности на этих перилах нет. Носки её ботинок ютятся на узком выступе, прутья ограждения впиваются ей в грудь. Отлично, она вполне в состоянии преодолеть перила. Теперь она развернется к ним спиной и посмотрит вниз. Гермиона крепко, как ей кажется, хватается за прутья ограждения, оставляя локти на безопасной стороне балкона. Она чувствует себя птицей, хотя ей совершенно очевидно, что в случае полёта она направится прямиком вниз. Пятки на крохотном мысе держатся значительно менее стабильно, чем носки. Что ж, руки у нее сильные. Наконец, гриффиндорка смотрит вниз. И её пугает не высота. А резкий грохот и раздирающий оклик: - Грейнджер! - Гермиона рухнула бы вниз от неожиданности, если бы не из ниоткуда появившиеся руки, внезапно обхватившие её. - Ты сдурела?! Драко Малфой удушающе крепко прижимает её спиной к своей груди, будто она уже прыгнула и его руки - это единственное, что отделяет её от смертельного падения. Между ними - лишь металлическая ограда. Он тяжело дышит у самого её уха, и она чувствует злость и панику, волнами исходящие от него. - Малфой, пусти, мне нечем дышать, - просит Гермиона, из последних сил балансируя на парапете. Парень грязно ругается, и одна рука исчезает с ее ребер, вторая при этом продолжает выжимать из неё последний воздух. Очевидно, он использует чары левитации, потому что уже через секунду Гермиона не чувствует веса собственного тела, а её ноги делают немыслимый для гравитации кульбит обратно за ограду. И вот уже Драко Малфой подхватывает её под колени, другой рукой намертво припечатывая её к собственной груди. - Поставь меня, я могу идти сама, - требует Гермиона со вздохом, понимая, что сейчас ей придётся снова убеждать его, что она не планировала умереть. Это почти правда. Сегодня действительно таких планов не было. - Заткнись, - грубо обрывает он, и она ощущает физическую боль в ребрах, между которыми расположились его пальцы. Он не отпускает её до самого кабинета. Лишь перешагнув порог, он сбрасывает её прямо на пол, оборачиваясь к балконной двери и накладывая на неё с десяток заклятий. Гермиона поднимается на ноги, потирая ушибленный локоть. - Ты озверел? - возмущенно спрашивает она. - А ты сдурела? - повторяет свой вопрос юноша. Только тут Гермиона замечает, что он одет в пижаму, а на голове у него полный бардак. - Что ты нахрен там делала? - Гуляла, - из её рта вырывается совершенно идиотский ответ, что и подтверждает секундой позже слизеринец: - Идиотка, - зло выплёвывает он, и Гермиона старается на него не злиться. В конце концов, картину он увидел однозначную. - Послушай, - начинает она, чувствуя возвращающуюся к ней усталость, - я не планировала прыгать. - Мне плевать, что ты там планировала, - обрывает он и порывисто убирает волосы с лица. Те возвращаются на место и лезут в его бешеные глаза. - Ты, блядь, стояла на парапете, Грейнджер! На чёртовой Северной башне! В хреновы шесть утра! Любовалась видами? - Даже если так, - отлучившаяся на время апатия снова медленно накрывает её чугунным одеялом. - Тебе какое дело, Малфой? Он долго всматривается в её отрешенное лицо, и она буквально слышит, как он произносит про себя “Окклюменс”. Его дыхание выравнивается, глаза перестают метать молнии. Наконец, он произносит: - Никакое. Он бросает последний взгляд на балконную дверь и прячет палочку в карман бежевых штанов. Гермиона замечает на его рубашке несколько расстегнутых пуговиц. Куда он так торопился утром? Мерлин, не к ней ведь? - Но если я ещё раз увижу тебя на любой из шести башен без сопровождения, убью собственноручно, Грейнджер. Гермиона провожает его удивленным взглядом, чувствуя себя настоящей леди из старого романа, которую отчитали за непростительную вольность. Как только он скрывается за дверью, девушка наводит палочку на дверь и оценивает качество выполненной работы. Помимо нескольких запирающих чар, часть из которых была ей незнакома, Малфой наложил также парочку сигнальных и чары слежения. Только идиот попытался бы сейчас их снять. Интересно, понимал ли слизеринец, насколько нелепо звучала его угроза с расправой, учитывая что она якобы сама хотела умереть? Из чистого любопытства девушка обходит за оставшуюся неделю остальные пять башен, и выходы к ним оказываются запечатаны схожим образом. По крайней мере, ранним утром и ночью. В остальное время она просто не может появиться там без случайного сопровождения студентов и преподавателей. Гермиона лениво анализирует в голове саму идею спрыгнуть откуда-либо и разбиться на смерть. Однако с удивлением она обнаруживает в своей голове ещё два вопроса: Может ли утреннее появление Драко Малфоя быть случайным, учитывая время, богом забытое место, пижаму и её спонтанное желание спрыгнуть вниз? И, наконец, почему Драко Малфоя так беспокоила её гипотетическая смерть? *** Драко замечает её странное поведение еще на перроне первого сентября. Его импульсивное решение поделиться палочкой с Поттером второго мая сделало из него чужого среди своих и своего среди чужих. Впрочем, если отбросить поэзию в сторону, останется только помилование матери, регулярный надзор за его собственной палочкой в течение последующих двух лет и пожизненное заключение отца в Азкабане. И такие райские условия бывшему Пожирателю смерти достались совсем не за его храбрость. Это голос Гермионы Грейнджер в зале Визенгамота оказался невероятно убедительным. У него не было возможности поблагодарить её. Она ошеломила судебное заседание своим внезапным появлением в качестве свидетеля защиты. Худая и бесцветная, она чеканила судьям тщательно подготовленные аргументы. Говорила про то, как он не опознал Поттера в поместье, как не попытался убить его в Выручай-комнате. Каким глупым и слабым он был под постоянным страхом расправы над его семьей. Как он не решился убить Дамблдора. Как фактически он не убил никого. Она упомянула даже Чемпионат мира по Квиддичу, заявив, что это Драко Малфой предупредил её о рейде, грозившем ей смертью, как магглорожденной. Она вытянула из своей головы бледно-голубые нити воспоминаний и опустила их в Омут памяти в подтверждение своих слов. Грейнджер вглядывалась в застывшие лица судей и говорила о выборе, которого у него не было. В конце она выудила из маленькой сумочки стопку пергаментов с прецедентами о помиловании при гораздо более отягощающих условиях. Когда она закончила, зал молчал. Он и сам не мог произнести ни слова даже после заседания - настолько его поразило её появление. Драко был уверен, что она ненавидит его. Винит в смерти Дамблдора, эскалации войны и, в конечном счёте, смерти Гарри Поттера. Но она, кажется, не чувствовала к нему ничего. Грейнджер так быстро покинула Министерство, что он даже не смог встретиться с ней взглядом. Раньше его замутило бы от одной только мысли поблагодарить магглорожденную. Он бы назвал её грязнокровкой и отверг всякую помощь. Теперь же, когда ни палочка Тома Реддла, ни Нагайна не угрожали жизни его и его семьи, в голове стало неожиданно ясно и спокойно. Он был благодарен Грейнджер за избавление от заключения в Азкабане. Он был благодарен Поттеру за убийство узурпатора и главного героя своих кошмаров в течение последних трёх лет. Он был благодарен за право никого не убивать. Поэтому все три месяца до возвращения в Хогвартс он, как мантру, репетировал свою короткую и сухую речь со словами благодарности для Грейнджер. Драко терпеть не мог ощущение долга на собственных плечах. Но он видел свою мать, приводящую в порядок родовое поместье, пьющую чай на балконе, мирно спящую по ночам и наконец чувствующую себя дома в безопасности, и не мог не быть благодарным святому золотому трио. Поттер погиб, встреча с Уизли откладывалась на неопределенный срок. Оставалась лишь Грейнджер, решившая вернуться в Хогвартс. Первого сентября весь день он с раздражением ловил себя с участившимся сердцебиением и вспотевшими ладонями. Он был готов к тому, что она в ответ разозлится, оскорбит и даже ударит его. Был готов к разочарованию и презрению в её глазах. Но никак ни к абсолютному равнодушию. Драко стоял от неё в трёх шагах на платформе Хогвартс-экспресса, когда нашёл в себе храбрость поздороваться с ней. Грейнджер же будто и не узнала его. Он уже видел подобную отрешенность на другом лице - Нарцисса Малфой не жила, а лишь существовала, как только Волан-де-Морт избрал Малфой-Мэнор своей резиденцией. Грейнджер, точно призрак, поднялась в пассажирский вагон, не встречаясь ни с кем глазами. Малфой преследовал её до самого купе, расположившись в соседнем. Затем не удержался и от того, чтобы проводить её до карет с фестралами, а после и до Большого зала. Он ощущал себя чёртовым маньяком, но неотступно следовал за ней и после пира до Гриффиндорской башни. А Гермиона Грейнджер всё это время лишь изображала жизнь. Его опасения только подтвердились на первой паре по зельям. Когда она порезала палец разделочным ножом, он не увидел в ней испуга или удивления от нечаянной оплошности. В её глазах читался интерес. Затем ложка со смертельным зельем у губ и абсолютное отсутствие смущения от того, за чем её поймали. Кровавые царапины на шее у затылка, отсутствующий взгляд. Гермиона Грейнджер страдала тяжелой депрессией и только отсутствие воли и сил не позволяло ей покончить с собой. После пары по зельеварению Драко ещё какое-то время преследовал её по территории Хогвартса. Она побродила у озера, прошлась около гремучей Ивы, слишком близко подбираясь к радиусу поражения её ветвей - Малфой буквально не сводил с неё кончика палочки. Затем она зашла к Хагриду и просидела в его недавно построенной хижине около двух часов. Доведя её до портрета Большой дамы, Малфой не выдержал и наложил на ведьму чары слежения. Чары были довольно сильными, а оттого заметными и при большой внимательности объекта могли быть легко обнаружены. Но Гермиона даже не вздрогнула, скрывшись в своей гостиной. На его правом предплечье тотчас появились очертания часов, под которым его собственным почерком выводились инициалы Гермионы Грейнджер. Он взмахнул палочкой и прошептал заклинание обнаружения. На периферии нарисованного циферблата появились надписи: “Хогвартс”, “Запретный лес”, “Хогсмид”, “вне территории”. Он зачаровал минутную стрелку и та уверенно указала на “Хогвартс”. Он прикоснулся к стрелке волшебной палочкой и по её длине выстроились буквы “Гриффиндорская башня”. Уже вечером, лёжа в своей кровати за зелёным пологом он добавил на свою новую татуировку внутренний круг с двумя большими зонами “Безопасность” и “Смертельная опасность”. Часовая стрелка лениво переползла в безопасную половину. Его совершенно не мучала совесть. Драко чувствовал ответственность за её жизнь и, сохранив её, собирался таким образом отдать долг и ей, и Поттеру. По его глубокому убеждению, ни один здоровый волшебник не лишил бы себя жизни добровольно. И он снимет чары слежения, как только Грейнджер окружит себя старыми друзьями и перестанет бродить по Хогвартсу, как неприкаянный призрак. Он даже извинится перед ней при необходимости. А пока он собирался изредка поглядывать на циферблат, просто чтобы выкинуть неожиданное чувство беспокойства из головы. Как же он ошибался. Легкий электрический разряд в правом предплечье разбудил его в понедельник, седьмого сентября. Он в непонимании уставился на прикроватные часы - 05:43. Правое предплечье снова пронзила зудящая боль. Он уставился на чернильные часы. Стрелки указывали на “Хогвартс” и “Смертельная опасность”. Какого чёрта? Он поднялся с кровати и, натянув ботинки, бесшумно вышел из комнаты. На ребре минутной стрелки после прикосновения палочки высветилось “Северная башня”. Чертыхнувшись, Драко помчался к гипотетическому месту смерти.