Глава 9. Сила и слабость

Фракс

Утро только начинает просыпаться, солнце лениво лезет из-за горизонта, окрашивая всё в это мерзкое, липкое золото, которое нормальные люди называют «прекрасным рассветом». Туман медленно ползёт по земле, цепляется за башни и верхушки деревьев. Я сижу на крыше оранжереи, свесив ноги вниз, и грею в руке бутылку отличного вина, которое прочищает горло не хуже сапожной щетки. Отсюда видно всё. Деревушка на юге, блеск реки на востоке, темная громада леса на севере… и, главное, эта срань — тонкая, почти прозрачная завеса, как плёнка на глазу, растянутая над землёй. Защитный купол, накрывающий не только само поместье, но еще дохрена земли вокруг — даже небольшой кусок леса. Магия, настолько плотная и сильная, что от неё чуть ломит зубы. Твоя магия, Сайлар Севрин. Твоё ёбаное желание всё контролировать. Твоё проклятое «мне принадлежит всё, чего я касаюсь». Даже если это чужая жизнь. Я ненавижу тебя. Ненавижу с того чертова дня, который помню слишком ясно, хотя и хотел бы вырвать из памяти. Когда в хаосе боя ты — мой друг, мой товарищ — вдруг рухнул, сбитый с ног проклятием какого-то гребаного чернокнижника. Я бросился к тебе, чтобы увидеть, как вязкая чернота расползается вверх от шеи, заливает твое лицо, как гниль. — Нет, Сай, не смей подыхать! — орал я, как идиот. — Тут всё к хренам рухнет без тебя! А как же твои чертовы планы? Ты еще не сделал даже половины того, что хотел! Твои глаза закрывались, и я уже знал, что больше они не откроются. Не должны были открыться. Но тебя, упрямый ублюдок, это не устроило. Чудовищная боль пронзила меня — словно саму мою суть с хрустом разодрали на куски. Мир погас, вывернулся мясом наружу, сжался до точки боли в груди. Я выл внутри, но не мог издать ни звука. Это длилось один бесконечный удар сердца — а потом отпустило. И тут же пришла другая боль — слабое мерзкое жжение в груди. А твои глаза открылись, и чернота отступила, втянулась обратно. Я ненавижу тебя, Сайлар Севрин. Ненавижу за то, что ты всё ещё жив, когда по всем законам магии и богов должен был сдохнуть в тот день. За то, что, спасая свою шкуру, ты разорвал мою связь с моим миром и привязал к себе, посадил на цепь, как пса. За то, что каждый день я чувствую, как это ебаное проклятие продолжает пытаться сожрать тебя, но не может, потому что ты сбрасываешь его на меня. Я ненавижу тебя, за то, что ты сделал это. Потому что если бы ты спросил, готов ли я сделать это для тебя, я бы согласился, не раздумывая. Но тебе плевать на людей, эгоистичный ублюдок. Ты сам нихера не чувствуешь и не думаешь, что кто-то может чувствовать. Ты использовал меня, а теперь используешь её. И за это мне хочется собственными руками свернуть тебе шею. Меня выворачивает наизнанку от того, как она тоскует. Как ты не даешь ей ни крохи тепла — и смеешь запрещать даже думать о том, чтобы найти это тепло где-то еще. Запрещаешь мечтать. Запрещаешь дышать. Как будто она твоя вещь, игрушка, которая должна ждать, пока хозяин снизойдет до нее. Ты посадил её в золотую клетку, и хуже всего то, что она сама закрыла за собой дверцу. Она всё равно тянется к тебе, как дура. Всё в ней тянется — взгляд, руки, дыхание. Как будто ты — ебаный воздух, без которого ей не жить. И это бесит меня сильнее всего. Потому что я хочу ее. Хочу до безумия, так что не могу спать, так, что каждое её движение врезается в меня, как нож, — и это ненормально. Этого не должно быть. И так же сильно я хочу, чтобы она была счастлива. И в этом всё дерьмо, Сайлар — для счастья ей нужен ты. И это рвёт меня на куски. Я смотрю вниз — Кая выходит из дома и направляется к конюшне. На ней костюм для верховой езды — тёмные брюки облегают стройные бедра и сочные ягодицы, короткий жакет подчёркивает изящную талию. Волосы собраны высоко, открывая тонкую шею, на которой я жажду оставить свою метку. Слишком желанна для того, кому не положено желать. Даже просто глядя на неё, чувствую, как всё внутри сжимается и горит. Я даже в этом не могу сдержаться, поэтому и избегаю ее уже почти неделю. Она старается. Взяла на себя поместье, все хозяйственные дела. Может, просто чтоб занять руки и голову. Может, чтобы хоть с кем-то говорить. Может, чтобы заслужить крохи уважения и благодарности от этого ледяного выродка. Думаю, что я такой же эгоистичный ублюдок, как и Сайлар. Потому что тоже бросил ее — из-за этих ебучих чувств, которые прорываются наружу, как сорняки сквозь камни. Я не должен так поступать с ней. Должен быть рядом. Поддерживать. Веселить. Чего бы мне это ни стоило.

***

Аш’Тар чует Сольвейг и нетерпеливо рвется на леваду, но я удерживаю его на медленном шагу. Соловая кобыла идёт по кругу резво, легко. Белая грива взлетает и падает на каждый шаг, мягко бьёт по шее. Кая держится в седле уверенно, руки нежно держат повод, спина пружинит в такт движениям лошади. Щеки раскраснелись, вырвавшаяся из прически прядка играет на ветру. Я направляю своего коня к ней. Кая замечает меня — напрягается, в ее глазах вспыхивает настороженность. — Не смотри так, — говорю я с ленивой усмешкой. — Обещаю, ни один демон сегодня с цепи не сорвётся. Она молчит, но я вижу, что плечи ее расслабляются. — Ну, не переставать же из-за всякой ерунды разговаривать, — продолжаю, подбираясь к ней сбоку. — Всё равно тебе, кроме меня, тут поболтать особо не с кем. Уголки её губ подрагивают, и она смеётся. По-настоящему, легко, и в этот момент я понимаю, что Кая действительно рада меня видеть. И это… приятно. Ради этого смеха я готов многое терпеть. Мы катаемся некоторое время, как будто между нами все нормально, как будто я не хочу затащить её в сарай у конюшни и целовать до тех пор, пока она не забудет, как дышать. Она смеётся, поправляя поводья, а я гляжу, как солнечные блики скользят по её лицу и прячу непрошеную мысль о том, как легко было бы сейчас протянуть руку и коснуться. — Тебе не надоело круги тут наматывать, — спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Поехали в лес, прогуляемся. Она тут же качает головой. — Сайлар запретил выходить за пределы магического купола. Я фыркаю так громко, что Аш’тар от неожиданности дёргает ухом. — Будь его воля, он бы жить тебе запретил. Ты же как в клетке, маленькая госпожа. Она поджимает губы и хмурится — сама понимает, что я прав. — Эй, я же с тобой, — говорю я мягче. — Я защищу тебя от кого угодно. Не бойся. Будет весело, и мы ненадолго. Она колеблется, взгляд уходит в сторону — и я уже думаю, что откажется, побоится Сайлара. Но ее глаза вдруг теплеют. — Ладно, — кивает она. — Поехали. Маленькая бунтарка. Я ухмыляюсь и трогаю Аш’тара, подгоняя его вперёд, и он отзывается, будто тоже рад вырваться за пределы этой золотой клетки. Лес встречает нас прохладой и свежестью, в которой смешались запахи хвои, влажной земли и недавнего дождя. Воздух густой, сладковатый — вдохнёшь, и будто невидимый груз с плеч соскальзывает. Над головой тонкими, звонкими голосами переговариваются птицы, где-то в глубине ветвей перекликаются кукушки. Тени от сосен ложатся на тропу мягкими, расплывчатыми пятнами. Под копытами пружинит мох, тихо шуршит сухая хвоя. Аш’Тар постепенно успокаивается, поддается этой лесной дремотности, перестаёт рваться вперёд. — Самая нелепая смерть, которую я видел, — а поверь, я насмотрелся на разное, — случилась на осеннем балу у лорда Реорена лет семь назад. Леди Оравея Дорейн тогда заявилась в платье из живых цветов. Красота была невероятная, пахло так, что слезы на глаза наворачивались. Весь зал за ней хвостиком бегал, как пчёлы за мёдом. Вот только ближе к ночи цветы начали закрываться… и приоткрыли, так сказать, завесу тайны. Под лепестками была только тончайшая прозрачная ткань, так что панталоны леди Дорейн в тот вечер произвели не меньший фурор, чем ее платье. Кая громко смеется, и я улыбаюсь, довольный, что получилось развеселить ее. — А что же смерть? — спрашивает она, успокоившись. — Смерть? — Ну, ты сказал, что это была самая нелепая смерть, что ты видел. — Ах, это. Лорд Кавель подавился орешком, закашлялся и рухнул с балкона прямо в фонтан. Там и захлебнулся. Не очень впечатляюще. Она прикусывает губу, чтобы не рассмеяться снова, и отворачивается, глядя в сторону тропы. Едет чуть впереди, и я, сам того не желая, ловлю взглядом линию её плеч, плавный изгиб спины — любуюсь всей ее тонкой гибкой фигуркой. И именно в этот момент невидимая петля захлёстывает горло. Воздух перестаёт доходить до лёгких, мышцы сжимаются в судороге. Я хриплю, хватаюсь руками за шею — бесполезно, там ничего нет. Силы утекают, в ушах звенит, мир сужается до боли в груди и одного проклятого имени, которое я шиплю сквозь зубы: — Сайлар… Почуял, сука, что я увёз её, что отошёл слишком далеко. Держит на поводке, ублюдок, чёртов хозяин, дёргает так, что мир двоится. — Фракс? — Кая испуганно тянется ко мне. — Нужно… вернуться, — выдавливаю сквозь хрип. Разворачиваю Аш’Тара, конь почти сам рвёт в галоп — чувствует мою ярость и отчаяние. Лес мелькает вокруг зелёной размытостью. Кая срывается следом — лицо бледное, губы сжаты. Ненавижу тебя, Сайлар Севрин, за то, что ей приходится это видеть.

***

Стоим, как два сопливых подростка перед злым батей. Кая не смеет глаз поднять, стоит и вся трясется от страха. — Ты нарушил правила, — отчитывает он меня, сверля ледяным взглядом. — Вытащил мою жену за пределы защиты. Поставил ее жизнь под угрозу. Я сжимаю кулаки, так что суставы хрустят. — Ебал я твои правила, Сайлар, — шиплю в ответ, зная, что нарываюсь. — Ладно ты меня на цепь посадил, но её-то за что? Девчонка тут с ума сходит от скуки с тобой. Он чуть прищуривается. — А ты, значит, развлекаешь? — спрашивает, четко отделяя каждое слово. — Мою. Жену? — Да, блядь, развлекаю! — я уже не могу остановиться. — Ты же не способен развлечь. Твою. Жену. Даже трахнуть ее нормально не можешь. Лицо Сайлара темнеет — буря близка, вот-вот обрушится на меня. — Это не твоё дело, — холодно цедит он. Все еще держит себя в руках, ледяная тварь. — А вот нихуя, дружище! — я уже почти кричу, чувствуя, как кровь стучит в висках. — Из-за нашей ебучей связи я чувствую всё, что ты делаешь. И всё, чего не делаешь. Она не заслуживает такого отношения, ублюдок. Ты хоть раз поцеловал её? Свою жену? Он молчит. — Вот так! — выплевываю я и, прежде чем Кая успевает отпрянуть, хватаю её за плечи и впиваюсь в рот. Она застывает на мгновение — и этого мига хватает, чтобы мир исчез. Я теряю голову от нежности этих мягких губ, хочу внутрь, жадно толкаюсь языком, но она не пускает. Лихорадочно дергается, ладони упираются мне в грудь. Слишком слабая, чтобы оттолкнуть демона. Слишком сладкая, чтобы я оторвался сам. Мне плевать, что Сайлар сейчас, вероятно, испепелит меня на месте — я вжимаю ее в себя что есть сил, вбираю её запах, её тепло. Если это последний глоток воздуха в моей жизни, я готов сдохнуть прямо сейчас. Ледяная магия обжимает горло, как стальной ошейник. Меня отрывает от Каи, от пола, резко дергает вверх, как тряпичную куклу. Аура Сайлара заливает все вокруг, такая тяжелая, что стены начинают дрожать. Кая всхлипывает и оседает, не выдержав этого давления. Я ощущаю, как взрываются его эмоции — бешеный гнев, дикая ярость — кажется, он никогда в жизни не чувствовал с такой силой. А в центре этого вихря — безумная испепеляющая… ревность? Я захлёбываюсь собственным дыханием, но ухмыляюсь сквозь хрип: — Ну давай… убей меня, Сай. Он сжимает сильнее. В его глазах — абсолютная темнота, в моих — все расплывается. — Только не забудь… — выдавливаю из последних сил, — что сам сдохнешь… без меня… друг. В последнее слово я вкладываю всю свою ненависть, выплевываю, как яд, надеясь, что оно прожжет его насквозь. Кая бросается к Сайлару, едва держась на ногах. Вцепляется в его поднятую руку, которой он контролирует меня, повисает на ней. — Отпусти его, пожалуйста! Отпусти! — умоляет она. Сайлар поворачивает к ней ледяной взгляд — хладнокровный и безжалостный. — Я ведь предупреждал тебя, Каэлианна, — говорит он, и его голос звенит от напряжения. Она замирает, не сразу понимая, в чем он обвиняет ее. Глаза наполняются слезами. — Ничего не было! Я клянусь! — кричит отчаянно, но он с силой отталкивает ее. Кая падает, ударяясь локтями об пол, поднимает голову, смотрит на него снизу вверх, как побитая, но преданная собака. — Почему ты так злишься, если тебе всё равно? — шепчет она. — Ты ведь не любишь меня… — Любовь — это слабость, — отрезает Сайлар, и в голосе хрустит лед. — Я не могу позволить себе слабость. Но я буду защищать то, что принадлежит мне. И тут до меня доходит. Остатки воздуха в лёгких вырываются хриплым смешком, который быстро переходит в безумный, истеричный хохот. Они оба смотрят на меня как на психа, а я не могу остановиться. Хриплю, с трудом вырывая слова из горла: — Твою мать, Сайлар, какой же ты тупой идиот! Слабость, говоришь? Так это твои грёбаные чувства в моей башке? Он на мгновение застывает — ноздри раздуваются, будто пытается втянуть побольше воздуха — и вдруг ослабляет хватку и медленно опускает меня на пол. Я плюхаюсь на задницу, потирая свою несчастную шею, и продолжаю ржать — и от облегчения, и от абсурда происходящего. Сайлар задумчиво смотрит на меня сверху вниз. Магия стягивается к нему обратно, как послушный зверек. Кая сначала дергается ко мне, но сразу останавливает себя — боится снова разозлить мужа. Только глядит непонимающе то на него, то на меня. Отсмеявшись немного, я выдыхаю и поворачиваюсь к ней. — Твой очаровательный супруг — законченный придурок, маленькая госпожа, — я притворно качаю головой. — Он решил, что чувства для него так же опасны, как стрела в брюхе, и скинул их мне, как все остальное. Так что это не я в тебя влюбился, девочка. И слава Видящему — я ведь чуть не сбрендил от этого. Кая медленно переводит взгляд на Сайлара. Он молчит, сжимая челюсти. А я просто отваливаюсь на спину, продолжая смеяться. Какой же ты мудак, Сайлар Севрин.