Глава 2. В самом сердце ярмарки

Игорь и Маша шли по оживлённой ярмарке, и их глаза разбегались от изобилия красок, звуков и ароматов, словно они попали в калейдоскоп чудес, вращающийся под ласковым солнцем, которое здесь светило непривычно ярко, почти магически, отбрасывая неестественно чёткие, резкие тени. Воздух был плотным от запахов мёда, тёплого дерева и возбуждённых, но странно напряжённых толп. Каждый прилавок, каждый шатёр манил своей уникальностью, словно приглашая заглянуть в мир древних ремёсел и забытых тайн. Вот показался кузнец, чьи молот и наковальня отбивали ритмичную дробь, создавая замысловатые узоры на раскалённом металле, а искры летели во все стороны, подобно крошечным звёздам, рассыпающимся в воздухе, словно салют. Рядом с ним — гончар, чьи руки, словно по волшебству, превращали бесформенный кусок глины в изящный кувшин, из которого так и хотелось испить ключевой воды, или в тонкостенную чашу, способную хранить тепло самых сокровенных мыслей. Запах свежеиспечённого хлеба, только что вынутого из жарко натопленной печи, смешивался с ароматом жареного мяса, аппетитно шкварчащего на вертеле, а из-за угла доносились задорные частушки, сопровождаемые заливистым звоном бубенцов, создавая атмосферу безудержного веселья и народного гулянья, которое, казалось, никогда не закончится. «Это не похоже на Египет, совсем не похоже. Там была древняя, сухая, хищная тьма. А здесь... здесь живая сказка, но в ней что-то неестественное, как чересчур яркий фильтр на фотографии, — думала Маша, сжимая руку Игоря. Она вспомнила слова Алисы о «перекодировке матрицы сказки». — «Надеюсь, эта сказка не окажется испорченной, как та первая новелла. Та царевна-манипуляторша… Она была слишком реальной, слишком жестокой для волшебства». Внешне здесь царило абсолютное счастье, но интуиция Маши, обострившаяся после пережитых ужасов, шептала ей, что под этой яркой обёрткой кроется какая-то трещина, какая-то фундаментальная неправильность. Она заметила, как быстро уходят улыбки с лиц торговцев, когда они отворачиваются от покупателей, как нервно держат за рукава своих детей матери, словно боятся, что те вот-вот исчезнут, и как часто люди оглядываются, словно ожидая удара или внезапной беды. — Ох, Игорёк, смотри, какие диковинные вещи! — воскликнула Маша, указывая на лавку с расписными деревянными игрушками, которые, казалось, вот-вот оживут и пустятся в пляс, подхваченные невидимым ветром. — И как будто всё такое… настоящее! Не как в музее, где всё застыло под стеклом, безмолвное и чужое, а живое, дышащее, словно каждая вещь имеет свою душу и собственную историю, которую так и хочется узнать! Игорь кивнул. Его сознание обзорщика уже начало анализировать и сортировать информацию, а взгляд притягивал к себе небольшой пятачок, где собиралась толпа, словно магнитом, притягивающим всё вокруг. Оттуда доносились звонкие голоса, смех и переливы старинных инструментов, словно играла сама русская душа, раскрываясь в мелодии, что заставляла сердца биться чаще. — Ты права, Машуль, — ответил Игорь, приобняв Машу за талию, чувствуя её тепло и мягкость, которые дарили ему ощущение дома, надёжного убежища от любых невзгод. — Чувствую, нам сюда. Кажется, там что-то интересное происходит. Давай-ка поближе посмотрим, что за праздник души здесь творится, какая диковинная забава завлекла столько народу и держит их в таком восторге, что они забыли обо всём на свете, кроме веселья. Они протиснулись сквозь толпу, которая всё плотнее сжималась вокруг центральной площадки, словно живое кольцо, стискивающее добычу, предвкушая зрелище. И вот перед их взором предстал колоритный ансамбль, который, казалось, был собран из самых разных уголков Руси, и каждый музыкант принёс сюда частичку своей земли, своего уникального звучания. Он состоял из четверых балалаечников, у одного из которых была массивная контрабас-балалайка, создающая глубокий, раскатистый бас, от которого вибрировала земля и всё вокруг. Рядом с ними расположились баянист, чей инструмент переливался всеми оттенками народного наигрыша, от весёлого до задумчивого, перкуссионист со звонким бубном, барабанщик, чьи палочки выстукивали чёткий, пульсирующий ритм, и дудочник, чья дудка издавала пронзительные, но мелодичные звуки, проникающие в самую душу. — То не чёрная туча затучилась... — затянули балалаечники, чьи голоса были полны надрыва и фальши, словно они не пели, а скрипели старыми дверями, которые не смазывали сотню лет, и каждый звук резал слух, пробирая до костей. Вместо эпической мощи были слышны лишь цинизм и небрежность. — Туча! — под удары барабана, словно громовые раскаты, провозгласил басом баянист. Его голос был таким же фальшивым и неприятным, как голоса балалаечников, вызывая отвращение. — То не сильные громы грянули... — Громы! — Куда едет, собака, царь Додон? — вдруг пропели балалаечники. В их голосах сквозила откровенная издёвка, наглость и презрение, которые невозможно было скрыть, словно они упивались своей дерзостью, словно исполняли запрещённый, крамольный панк-рок в составе оркестра народных инструментов. — Собака! — пробасил баянист, и весь ансамбль взорвался хохотом, который был неприятен слуху, словно скрежет железа по стеклу, пробирающий до костей. Толпа смеялась вместе с ними — нервно, злорадно, словно зрителям разрешили выпустить наружу накопившуюся желчь. Игорь слегка поморщился от услышанного, и его губы сжались в тонкую линию. В его голове промелькнули десятки мыслей: «Что это за невежество, ядрён батон?! Это же просто оскорбительно! Царь-то хороший, судя по всему, центральная фигура, монарх ведь, августейшая особа. Ну неужели он заслужил то, как его поносят эти лабухи? Это и есть искажение, о котором говорила Алиса! Это не просто крамольная песня, это перевёрнутая мораль! Защитники народа высмеивают власть, а народ это одобряет? Ну что за бардак?! Да за такое на Руси в острог сажали!». Слышать, как кто-то оскорбляет, по слухам, хорошего царя, который заботился о своём народе и был для него отцом, для Игоря, привыкшего к честности и справедливости, было несколько в новинку, и это вызывало у него внутреннее возмущение, которое нарастало с каждой секундой, словно буря в душе, готовая вырваться наружу. Его кровь закипала, и он чувствовал, что просто обязан вмешаться, чтобы восстановить справедливость и, что самое главное, вернуть сказке её правильный тон. Как критик, он не мог терпеть халтуру и деструктив даже в волшебном мире. — Игорёк… — прошептала Маша, испуганно глядя на Игоря. — Они что, совсем страх потеряли? Разве можно петь такие вещи про царя? Помнишь, Алиса говорила, что здесь искажена мораль? Это оно и есть! Пойдём отсюда, это опасно. — Не волнуйся, Машуль, это поправимо, — твёрдо ответил Игорь, в голосе которого появилась стальная решимость. Он снова чувствовал себя нужным, словно его призвали исправить баг в матрице. — Так говорить однозначно нельзя. Это не просто неуважение и оскорбление, это крамола и деструктив. Сейчас они у меня все разом заткнутся. Я изменю тональность и направление этого выступления. И, сделав два шага вперёд, обзорщик громко кашлянул и начал атаку на музыкантов: — Так, трубадуры недоделанные, блин, ну-ка, на хрен, фермату взяли! Концерт окончен! Какая ещё, к бесу, собака?! Его голос прозвучал громче, чем он ожидал, привлекая внимание нескольких зевак, которые обернулись на его слова, словно по команде, а их смех внезапно стих. В воздухе повисло напряжённое, опасное молчание. — Не дам вам, негодным, про царя такие песни похабные петь! Это же возмутительно! Это несправедливо! Так поносить того, кто, возможно, денно и нощно печётся о своём народе, словно отец о детях своих?! Игорь решительно протиснулся сквозь толпу, которая расступалась перед ним, словно воды Красного моря перед Моисеем, к самим музыкантам. Его лицо выражало неподдельное негодование, каждая чёрточка его кричала о возмущении, о готовности защищать правду, чего бы это ни стоило. — Ну что это за репертуар, господа хорошие? Крамола, да ещё и такая заунывная, что хочется плакать от тоски, а не веселиться! — начал отчитывать ансамбль Радаев, скрестив руки на груди, словно грозный судья, прибывший вершить правосудие. — Вы что, совсем забыли, что такое настоящее искусство? Нет бы что-нибудь массовое, близкое народу, что-нибудь такое, чтобы душа развернулась, а потом обратно свернулась! Чтобы ноги сами в пляс пошли, а сердце пело от радости! Чтобы каждый чувствовал себя частью чего-то великого, единого целого! А вы что? Вы тут позоритесь! Вы убиваете саму идею музыки, превращая её в дешёвый фарс, в насмешку над искусством! Музыканты, опешившие от такой резкой, но авторитетной критики, на мгновение замолкли, а их инструменты замерли в воздухе, словно поражённые громом. Баянист, самый старший из них, окинул Игоря внимательным взглядом, словно пытаясь разгадать его тайну, а затем, слегка усмехнувшись, произнёс, отставив баян, словно принимая поражение, но не без нотки ехидства и вызова: — Так, а что ж спеть-то, боярин? Уж просвети нас, неразумных, какой же репертуар угоден твоему слуху? Мы люди простые, что прикажут, то и поём. А приказов нынче, знаешь ли, мало, да и те всё больше про Додона… Скучно живём, боярин, вот и злимся. — Оскорбительное петь не надо! Я тебе, дядь, может, Америку открою, но тут стража царёва ходит. Услышат крамолу — вжик алебардой, и всё. Секир-башка! Уноси готовенького! А потом и вам, и мне, и всем здесь будет невесело. И никакой ярмарки не будет, а будет сплошная тоска и горе! — продолжил читать нотации «бойз-бэнду» Игорь, и его голос звучал, как набат, призывая к пробуждению. — Говорю ж, надо что-нибудь массовое петь, близкое народу. Как это… Тили-тили, трали-вали, это мы не проходили, это нам не задавали… Вот что-нибудь наподобие. Что-нибудь, что заставит сердца биться быстрее и ноги плясать, словно они сами рвутся в бой! — А ты только скажи, надёжа, как… А мы переймём! Мы обучимся всему, что ты велишь! — нашёлся балалаечник, глаза которого загорелись любопытством, словно в них зажглись искорки надежды на лучшее будущее. Он чувствовал, что этот путник несёт с собой настоящую, незамутнённую энергию, которую они давно не слышали. — Это всегда пожалуйста, товарищи! — с улыбкой кивнул Радаев, почувствовав, что получил полный контроль над ситуацией. — Музыка Александра Зацепина, слова Леонида Дербенёва. Из кинофильма «Иван Васильевич меняет профессию». И он запел очень глубоко, проникновенно, пока музыканты ловили мотив и пробовали подыграть, сначала неуверенно, но затем всё увереннее, вплетая в мелодию свои инструменты, словно создавая единое целое, настоящую симфонию, давая искажённому миру прикоснуться к чистой, неподдельной эмоции: Счастье вдруг в тишине постучалось в двери... Неужель ты ко мне? Верю и не верю! Падал снег, плыл рассвет, осень моросила... Столько лет, столько лет где тебя носило? Вдруг, как в сказке, скрипнула дверь. Всё мне ясно стало теперь. Столько лет я спорил с судьбой Ради этой встречи с тобой! Мёрз я где-то, плыл за моря… Знаю, это было не зря! Всё на свете было не зря, Не напрасно было! Пока Игорь пел, вокруг собралось огромное количество народа. Все были так ошарашены необыкновенной песней, которая, казалось, была написана специально для них, что слушали, разинув рты, боясь пошевелиться, чтобы не нарушить магию момента, которая окутала ярмарку, превратив её в зачарованное место, где время остановилось, а их сердца вспомнили, что такое настоящая радость. Цинизм спадал с их лиц, как старая, ненужная шелуха. Радаев продолжал петь, и его голос разносился над толпой, проникая в каждую душу, затрагивая самые тонкие струны и пробивая броню цинизма, навязанную обитателям здешних мест некой тёмной силой, о которой он даже не знал, но догадывался: Ты пришло, ты сбылось, и не жди ответа… Без тебя как жилось мне на свете этом? Тот, кто ждёт, всё снесёт, как бы жизнь ни била, Лишь бы всё, это всё не напрасно было… В песню вклинился голос высунувшегося в окно высокого терема царя, словно Всевышний с небес провозгласил, не в силах сдержать эмоций: — Танцуют все! Ансамбль, вдохновлённый Игорем и царским приказом, разошёлся так, что при повторе припева ускорился, и ярмарка ожила, превратившись в огромный танцпол, где каждый чувствовал себя свободным и счастливым, отдаваясь ритму музыки и магии момента, забыв обо всём на свете, кроме чистого, неподдельного веселья. Маша, засмеявшись, обняла Игоря, и они сделали несколько задорных пируэтов, не смущаясь толпы. В зелёных глазах Маши сияла радость, которую Игорь так любил. «Вот она, победа добра! — подумал он, улыбаясь и чувствуя, как их с Машей миссия здесь обретает смысл. — Пусть маленькая, но настоящая! Мы можем починить эту сказку, но сначала нужно понять, что её сломало». Как только «выступление» закончилось, царь выбежал из терема и устремился к Игорю, Маше и ансамблю. Его лицо сияло от восторга, словно он только что обрёл нечто ценное, давно потерянное, а его внешний вид был несколько неряшлив: корона сидела набекрень, а на дорогом кафтане была видна небольшая клякса, что говорило о его полном безразличии к этикету в момент душевного подъёма. — Боярин, как ты это сделал? — удивлённо спросил монарх, у которого чуть не слетела корона. Его глаза горели любопытством, как у маленького ребёнка. — Что это за песня диковинная, что заставила моё сердце петь, а ноги — плясать?! И почему я её раньше не слышал?! — А это, царь-надёжа, хит семидесятых годов двадцатого века, — с улыбкой ответил Игорь, слегка поклонившись монарху, словно отдавая дань уважения. — Из кинофильма про царя, между прочим. Просто вот господа нехорошие крамолу про вашу августейшую особу петь себе позволили, вот я и поставил их на место, объяснив, что есть песни, что душу возвышают, а есть те, что её чернят, принося разрушение. Сказывали, у вас тут крамольные песенки горланить нельзя, а я человек принципиальный, не люблю несправедливость и всегда готов заступиться за правду, где бы я ни оказался. Царь хлопнул себя по лбу, осознав, что Игорь говорит правильные вещи. — Вот это по-нашему! Ты истинный богатырь и чудесный исполнитель, боярин! Ты восстановил правильный ход вещей! А то я сижу грустный весь день, мрачнее тучи! — хлопнул в ладоши царь, просияв, словно солнце выглянуло из-за туч, освещая всё вокруг. — Думал, что никогда больше не услышу такой дивной мелодии! Я тебя обязательно награжу! — А чего приключилось, Додон… не знаю, как вас по батюшке? — обратилась к монарху Маша сочувственным тоном, полным искреннего участия. Её голос был мягким, как шёлк, и сразу расположил царя к откровению, разрушая официальный барьер. — Что вас за грусть-тоска съедала, что вы мрачнее тучи были? — Тут, красна девица, две причины, — пожаловался царь, тяжело вздохнув, и его плечи опустились от безысходности. — Первая — петушка моего золотого украли, который у меня роль будильника выполнял да царство от врагов оберегал, словно дозорный, не смыкающий глаз. Вторая — повадилась к нам сила какая-то тёмная соваться, портить атмосферу, воровать вещи и пугать народ, так что житья от неё нет. Разбойничают, собаки, будто в своём доме! Ой, сложно об этом так вот рассказывать, но, наверно, придётся… А как вас зовут хоть, добрые люди, что принесли в моё царство такую радость? — Игорь я, царь-батюшка, — представился Игорь с серьёзным взглядом, который не предвещал ничего, кроме решимости. Его голос был твёрд. — Со мною Машенька моя. Мы прибыли из земель далёких, где сказки народные любят и чтут, а музыка живёт в сердцах людей. Мы с Машенькой представляем сферу, так сказать, развлечений. Досуга, проще говоря, массовой культуры и искусства. Ты, царь-батюшка, расскажи нам подробнее, что за сила тёмная и что приключилось? Мы готовы выслушать тебя и помочь, чем сможем, ведь добро всегда побеждает зло, а свет рассеивает тьму. — Прошу вас во дворец, — сделал приглашающий жест Додон, и его лицо вмиг стало задумчивым, словно он погрузился в глубокие размышления. — Там и поговорим. Подробно расскажу о моём горе и о напастях, что на моё царство обрушились. А вы пока отдохнёте с дороги, подкрепитесь, да подумаете, как быть. Ведь вместе и совет вернее, и решение найдётся быстрее, а сила — в единстве. И Игорь с Машей, почувствовав, что их приключения в сказке только начинаются, двинулись за царём, предвкушая новые загадки и испытания, которые, как они знали, обязательно приведут их к чему-то важному и удивительному, к новой главе их невероятной истории жизни, полной волшебства и смелых подвигов. Они понимали, что попадание в этот мир не было случайным — их забросила сюда искажённая книга, а их первая задача уже ясна: спасти царя Додона и его золотого петушка, чтобы восстановить равновесие в этой сказке, очистить её матрицу от скверны.