Часть 5: И якорь бросил тот,кто тонул.

Большой полутёмный зал. Горит только мягкий верхний свет. Баки сидит, облокотившись на стол, скрестив руки. Сэм рядом — перед ним кружка кофе, но он её не пьёт. Редвинг:  —Соединение установлено. Доктор Стивен Стрэндж на линии. Стрендж голос из Редвинга, слегка сухой: — Не самый удобный способ связи, но, думаю, без фокусов с порталом обойдёмся. Сэм: —Спасибо, что ответил, Стивен. Ты говорил, у тебя есть ответы.  —Ты слышал о структурной деградации мультивселенной? Некоторые реальности становятся… несовместимыми с жизнью. От постоянных изменений, вмешательств, временных скачков. Каждый раз, когда кто-то в её мире пытался переписать судьбу… убить того, кто должен жить… или воскресить тех, кто должен был умереть… Вселенная давала сбой. Пауза. Сэм переводит взгляд на Баки, они переваривают услышанное. Сэм тихо: —Почему именно к нам? —Потому что наша реальность близка по структуре, но… искажение. Разлом в структуре мультивселенной. Как если бы кто-то вытащил кусок пазла из одной картины и вставил в другую, чтобы сохранить её от разрушения. Сэм: —Ты хочешь сказать, её мир… умирает? —Уже мёртв. Или точнее — распался. Она — один из последних обломков. Её присутствие здесь не случайно. Это не было чьей-то волей. Это был выбор самой реальности. Тишина. Звук в комнате словно глохнет. Всё становится чуть тише, чуть медленнее. Баки сидит за столом. Его глаза опущены. Он будто окаменел. Сэм медленно поворачивает голову — смотрит на него. Но Баки не двигается. —В какой-то момент — при последнем вмешательстве, возможно, попытке изменить прошлое — реальность сломалась. Структура не выдержала. Люди, события, само время — рассыпались. Её реальность… рухнула. Не от взрыва, не от войны — от переизбытка вмешательств. Люди там постоянно нарушали порядок. Пытались переписать судьбу. Воскрешали мёртвых, уничтожали время. И реальность сломалась. Баки тихо: —Звучит знакомо… —Да. Это могло быть и с нами. В такие моменты, реальность спасает фрагменты, которые считает жизнеспособными. Не лучших. Не сильнейших. А тех, кто ещё может изменить что-то. Она — один из них. Была вырвана, перенесена сюда. В эту версию мира. —Ты хочешь сказать… это не случайность?-продолжил Баки. —Это… механизм выживания мультивселенной. Мы все думаем, что управляем жизнью. Но иногда реальность управляет нами. Её реальность больше не существует. Потому что больше не вписывается в старую структуру. Она — как новый пазл в чужой коробке. Пауза. Баки смотрит вниз. В его глазах — знакомая боль. —Значит, она здесь потому, что весь её мир исчез. —Случился коллапс.-подытожил Стрендж. Сэм откидывается в кресле.  —А если она захочет вернуться? —Портала назад нет — и не будет. А если попытаться — её сознание растворится. Вы должны это понять: Здесь — её новая жизнь. Или никакая. Долгая пауза.  Сэм смотрит в точку. Баки тихо произносит: —Если она выжила — значит, заслужила шанс.  —А вот тут, Джеймс… уже влез ты. Баки чуть нахмурился. Стрендж: —Ты протянул ей так скажем руку помощи.. Сэм поднимает взгляд на Баки: ..стал её якорем. -перебил Сэм. —В этой вселенной. -продолжил Стрендж.-Как я и говорил: миры, которые рушатся, иногда выбрасывают осколки пытаются спасти хоть что-то. Но не все фрагменты приживаются. Вы сами видели,сюда попали и другие,вселенная пыталась их сохранить…Но они не находили за что зацепиться. Ни смысла. Ни связей. Ни контакта.  Тон Стрэнджа становится немного тише, почти как исповедь. —И они… исчезали. Потому что здесь не было никого, кто бы протянул руку. Кто бы признал их частью этой реальности. Баки опускает голову, прикрывает глаза. Он сделал что-то правильное. По-настоящему. Без приказа. Без расчёта. Просто — по-человечески. И это спасло её. Баки молчит. Его лицо спокойное но в этом спокойствии скрыто много эмоций.  Вся тяжесть её одиночества. Её потеря. Её обрывки памяти. Её страх, которого она не показывает. Он чувствует всё это так, как будто это случилось с ним.  Сэм смотрит на него с пониманием. —А ты протянул ей руку. Сказал пару слов, может, просто не отвернулся. И этого — оказалось достаточно. Мир ухватился за это. За тебя. Ты стал той точкой, благодаря которой она осталась. Ты как уже выразился Сэм —стал якорем. Не магия. Не технологии. Не щит. Простая человеческая связь. И она зацепилась.-продолжал Стрендж. Баки сидит неподвижно.  —А значит — ты уже изменил её путь. Последние слова Сэма звучат тихо, сдержанно, но с теплотой. —Иногда единственное, что удерживает человека на плаву — это кто-то, кто не отступил. Ты не отступил, Баки. Вот и вся магия. Сэм вздыхает, проводит рукой по лицу: —Спасибо, Стрэндж. Короткий звуковой сигнал — связь обрывается. Комната наполняется тишиной. Сэм не сразу говорит. Он просто смотрит на Баки. Тот сидит за столом, опустив взгляд в пол. Металлическая рука лежит неподвижно. Вторая — сжата в кулак.  —Ты сделал всё, что должен был, Бак. Без твоего выбора её бы уже не было. Ты сделал правильно. Не мучай себя.  Пауза.  Баки поднимает взгляд. Глаза не покраснели, но в них что-то дрожит. Что-то очень живое. В нём борются эмоции — всё слишком близко, слишком остро. Он тяжело дышит, но ровно. Плечи напряжены. Баки: —Я сам расскажу ей. Всё. Сэм кивает, с уважением. Не спорит. Только добавляет: —Ты для неё — не просто тот, кто оказался рядом. Ты — причина, почему она осталась. Пусть узнает это от тебя. Баки отворачивается, смотрит в окно. За стеклом вечереет.  Сэм: —Знаешь, в тебе больше света, чем ты думаешь. Баки с иронией: —Ты говоришь, как Стив. —Кто-то же должен. Они оба слегка улыбаются — коротко, по-мужски. Баки в полголоса: —Иногда я боюсь, что во мне ничего не осталось, кроме войны. Но если это помогло спасти хотя бы одного человека… Он смотрит в сторону. Уже мягче: —Значит, может, во мне ещё что-то живое есть. Джеймс встаёт, берёт куртку, накидывает её на плечо. Глубоко выдыхает. —Мне пора. Сэм смотрит на него с приподнятой бровью и ухмылкой. — О-о-о… Я это лицо знаю. Это твоё “я собираюсь делать что-то странное, но думаю, что это нормально”. Баки: — Я пригласил Диа на прогулку. В лес. Я теперь я хочу рассказать ей всё. Не тянуть. Сразу быть честным. Сэм: —Баки Барнс снова идёт на танцы……в лесу. Баки поворачивается к Сэму, прищуривается. Он чувствует что сейчас будет шутка и возможно даже не одна.  —В лесу не танцуют, Баки. В лесу — это обычно маньяки девушек подкараулив— Баки, смерив его смертельным взглядом. Прямым, холодным, почти с армейской точностью. Не нужно слов. Сэм замирает, поднимает ладони: — Шутка не прошла проверку безопасностью. Но я обязан был попробовать, не обижайся. Лес, девушка и Баки Барнс — звучит как начало криминального подкаста. Только в этот раз не ты главная угроза, да? Баки сухо: — Пока не начнут падать деревья — всё должно пройти мирно. — Ну, если только ты не решишь в середине свидания “вспомнить детство” и начать вырезать что-то в коре ножом. Типа Баки был здесь. И тут. И вот тут тоже. «Со снайперкой». — Расслабься, Сэм. Я иду не на свидание. Это просто прогулка. Я попробую быть нормальным человеком, как ты всё время советуешь. —Ну не заставляй даму ждать. Баки покачивает головой, но в его глазах — уже лёгкое веселье. Он открывает дверь, на секунду задерживается, словно собирается с мыслями.Не оглядываясь, говорит: —Спасибо, Сэм. —Всегда, брат. Баки выходит. Дверь тихо закрывается. Сэм остаётся на месте, смотрит ему вслед, немного улыбается. Он поднимает кружку, будто в тост: —Вот и растёт, наш Баки Барнс… наконец-то.  *** Я сижу на краю кровати, натягивая серую толстовку через голову. Она мягкая, немного мешковатая — как раз то, что нужно, чтобы хоть немного спрятаться от всего мира. Джинсы синие, простые, привычные. После холодного душа стало легче. Не хорошо — просто легче. Как будто ты держал слишком тяжелый рюкзак, а потом немного ослабил лямки. Всё ещё давит, но можно дышать. Но даже этот холод не вымыл из меня мысли. Они возвращаются — как эхо шагов в пустом коридоре. Программа. Зимний солдат. Всё ещё во мне. Где-то глубоко. Спит, может быть… но я не уверена, что когда-нибудь проснусь утром и не почувствую её вес. В этот момент в тишину врывается лёгкий стук в дверь. Почти осторожный. Я подхожу к двери, зная, кто там, ещё до того, как поворачиваю ручку. Джеймс стучит так, как будто оставляет мне выбор — открывать или нет. Я медленно поворачиваю ручку. Скрип. Щелчок. Дверь открывается не сразу — я будто даю себе ещё полсекунды, чтобы собраться. И вот — он. Джеймс. Он улыбается — мягко, немного сбоку, как будто знает, что я сейчас чувствую, и не хочет торопиться. Улыбка у него такая… настоящая. Не та, которую носят ради приличия. В глазах — небо в шторм. Глубокие, серо-синие, с искорками,руки в карманах. Как всегда. На нём чёрная куртка, под ней — тёмно-синяя толстовка, почти сливается с джинсами. Всё просто. И всё — про него. Он смотрит прямо на меня, и это как теплый плед в холодной комнате. Я чуть дышу. Мои страхи не исчезли. Они просто отошли в сторону. На задний план. — Привет, — говорит он тихо, как будто боится вспугнуть. — Привет, — отвечаю я, тоже почти шёпотом. — Как ты? Я пожимаю плечами. Он не давит, просто ждёт. — Лучше, чем могла бы быть, — говорю наконец. Он кивает, будто понимает между строк. —Прогуляемся немного. Не далеко. Просто… сменить воздух. Я на секунду закрываю глаза. Программа. Воспоминания. Всё это не уходит, но с ним… как будто я могу не бороться за каждый вдох. — Да. Давай, — отвечаю. — Мне не помешает. Он делает шаг назад, давая мне пространство. И вдруг добавляет: — У меня есть новости. Я поднимаю бровь. — Хорошие или плохие? Баки чуть хмурится, будто сам с собой спорит. — Ещё не решил. Зависит от того, как на них смотреть. — Не люблю загадки, — говорю я, натягивая капюшон. Он усмехается — и эта его полуугрюмость отступает на секунду. — Знаю. Но думаю, ты заслуживаешь знать всё. Так что… расскажу по дороге. *** Мы выходим через задний двор базы — тот самый, где ещё утром Проходила тренировка. Сейчас здесь тихо. Всё будто замерло. Солнце лениво скользит по бетонным стенам, оставляя длинные тени на земле. Джеймс ведёт меня, точно знает дорогу, хотя тропа кажется случайной. Он не говорит, просто бросает короткий, уверенный взгляд через плечо, как бы говоря: «Идём». Баки идёт чуть впереди. Его походка расслаблена, но в каждом шаге всё равно читается сдержанная готовность — та, что никогда не уходит у таких, как мы. Я догоняю его, и мы вместе выходим за задний двор. Отсюда начинается тропа — узкая, почти незаметная в высокой траве, уходящая в сторону леса. Сосны вытягиваются вверх, стройные, величественные, как часовые. Тропа под ногами мягкая, покрытая подушкой из иголок, кое-где проглядывает корень, выступающий из земли, как изогнутая жила. Сквозь листву пробиваются солнечные лучи — лёгкие, тёплые, играющие бликами на земле. Иногда один из них попадает прямо на его плечо, и он кажется не реальным, а частью этой тишины. Мы идём молча. Баки не говорит ни слова, но он улыбается — этой своей улыбкой. Мягкой, неловкой, немного застенчивой, но по-настоящему тёплой. Я замечаю это боковым зрением, и от этого в груди становится странно спокойно. Будто он улыбается не в пустоту, не себе — а мне. Он не торопится. И я — тоже. Тишина между нами не тяготит. Она как защитный кокон, в котором мы идём — два человека, уставших от шума, оружия и чужих голосов. Лес встречает нас запахом хвои и лёгкой прохладой. Высокие сосны тянутся вверх, словно хотят достать до самого неба. Солнце уже клонится к закату, и его оранжевые лучи просачиваются сквозь ветви, расписывая землю золотыми пятнами. Птицы молчат. Только шум шагов по мягкой хвое и редкие щелчки веточек под ногами. Молчание тянется долго. Слишком долго. Наконец я не выдерживаю. — Ты сегодня какой-то… особенно улыбчивый, — говорю, смотря перед собой, стараясь, чтобы голос звучал просто. — Почему? Он улыбается ещё шире, и я чувствую, как он смотрит на меня сбоку, не останавливаясь.  — Честно? Я и сам не до конца понимаю, — отвечает он. — Но мне это нравится. Это ты так на меня влияешь. Я замираю на долю секунды, сердце делает странный рывок, но не подаю виду. Он продолжает, чуть тише: — Последний раз, когда я чувствовал что-то подобное… было на свидании. Давно. До всего этого. Он резко замолкает, будто осознав, что сказал. Я вижу, как он опускает взгляд, будто ловит себя на слове. — Прости. Это, наверное, прозвучало странно… Я просто… — Нет, всё нормально, — перебиваю его мягко. — Мне приятно.  Мы идём ещё немного, и я, собравшись с духом, спрашиваю: — Можно я задам тебе… личный вопрос? — Конечно, — отвечает он без колебаний. Его голос становится тише, но в нём нет напряжения. —Мне интересно… каким ты был до Гидры. До программы.  Он кивает. Тишина. Только шаги и ветер, раскачивающий верхушки деревьев. — Я был обычным парнем из Бруклина, — начинает он. —…это сложно объяснить. Потому что я всё ещё помню его. Парня, которым был. Он был… проще. Лёгким. Он шутил. Много. Иногда глупо. Любил танцевать, даже если музыка была плохой. Мог болтать ни о чём часами. У меня были мечты, прошлое, лёгкость в общении. Я умел смеяться. Стив и я… мы были как братья. Я всегда думал, что должен защищать его. А потом оказалось, что он начал защищать меня. Он улыбается немного грустно. — Потом война. Добровольно. Сражался. И тот поезд… ты знаешь остальное. Гидра, эксперименты, программа, кошмары. Я киваю. Мне и не нужно больше. — Можно ещё один глупый вопрос? — спрашиваю, не глядя. — У тебя нет глупых вопросов, Диа, — отвечает он. — Почему твоя рука не такая, как моя?  Он на секунду хмурится, но не от раздражения — просто вспоминает. —И у меня раньше была серебристая .. с звездой. Старая рука была… напоминанием. Тяжёлым. Чужим. Потом — Ваканда. Они заменили её. Сделали новую. Без символов. Без старых историй. Она легче. И — моя. Я останавливаюсь, смотрю на него. — Красиво. В каком-то смысле.  Он улыбается. Мы стоим под соснами, а сквозь верхушки деревьев пробивается закат. Словно весь лес окрасился в медь. — Знаешь, — говорит он, — я хотел узнать тебя ближе. А получилось, что это ты узнаёшь меня.  Я улыбаюсь в ответ. — Думаю, это честный обмен. Ну что ж… если у меня нет глупых вопросов, тогда… спрошу обычный. — Я смотрю на него сбоку. — Расскажи мне о Стиве.  Баки замедляет шаг. Его лицо немного меняется — не грусть, скорее, что-то тёплое, давно пережитое. Он смотрит вперёд, будто видит того, кого вспоминает.  — Да. Стив был… — он делает паузу, будто ищет правильное слово, — лучшим из нас. Даже когда был худым парнем с астмой — в нём уже тогда было больше сердца, чем у половины армии. Он улыбается, чуть грустно. — Мы выросли вместе. Я считал, что должен его защищать. Всегда. А потом — он стал Капитаном. И оказалось, что защищать умеет он. Лучше всех. Мы были как противоположности, но всё равно держались рядом. Он останавливается, смотрит на меня, в глазах — светлая тоска. — Знаешь… я думаю, Стив, наверное, в любом мире — всё равно Стив. Он просто такой. Улыбка мягкая, почти юношеская, как будто он на миг стал тем самым юношей из Бруклина. Я чуть улыбаюсь, но внутри ощущение как будто меня на шаг отодвинули от чего-то… очень тёплого. Чужого. — У меня не было друга Стива, — говорю я, и голос выходит спокойным, но не лёгким. Не с обидой. Просто как факт. Настроение меняется. Не в худшую сторону — просто становится другим. Тише. Глубже. Баки замечает это сразу. Он немного склоняет голову, мягко, почти шёпотом спрашивает: — О чём ты молчишь? Я медленно выдыхаю. Протягиваю руку, отрываю сухую хвоинку с ветки, перекручиваю её пальцами. — Во время войны я работала медсестрой в госпитале. Тогда ещё не было приказов. Не было программы. Была я… и была она. Пегги…Пегги Картер. Баки чуть удивляется — я чувствую, как он смотрит на меня внимательнее.  — Мы с ней были вместе с самого детства. Всё делали вместе. Она… наверное, была моим Стивом Роджерсом. Я улыбаюсь — по-настоящему, но в этой улыбке что-то из прошлого. — А потом… всё изменилось. Госпиталь сменился на фронт. Потом поезд. Потом Гидра. Я замолкаю, смотрю на землю, потом снова на Баки. — Эксперименты. Приказы. Кровь и… ты и сам знаешь остальное. Я не говорю громко, но слова отдаются эхом между соснами. Баки не отвечает сразу. Он просто смотрит. Так, как умеет только он — не жалостливо, не с ужасом. С пониманием. Настоящим. В его глазах — тяжесть, потому что он узнал в моих словах что-то своё. И в то же время — уважение. Глубокое, молчаливое. Он делает шаг ближе, и его голос почти не слышен: — Ты выжила. И осталась собой. Даже после всего этого. Я не отвечаю. Просто смотрю ему в глаза. И впервые за долгое время чувствую, что кто-то рядом действительно понимает, а не просто слушает. Он чуть наклоняет голову в сторону и шепчет: — Мы пришли. Я оглядываюсь. Поляна вывела нас к озеру. Неожиданно, как будто мир сам раздвинул деревья, чтобы показать это место только нам. Передо мной — деревянный пирс, немного старый, с потёртыми досками и неровными краями, будто его строили не по чертежу, а по сердцу. Он тянется в воду, как мост в покой. Вода гладкая, тихая, только лёгкие волны бегут от берега, переливаясь цветами неба. А небо… Оно пылает. Закат раскрасил горизонт такими оттенками, что кажется, будто кто-то пролил расплавленное золото и апельсиновый свет прямо в воздух. Яркие полосы оранжевого, нежный розовый, глубокий синий — всё это отражается в озере, и невозможно сказать, где заканчивается небо и начинается вода.Мир будто затаил дыхание, замер — только для нас. Я стою на краю тропы, не делая шаг вперёд. Просто смотрю. Пропускаю это место внутрь себя. Словно собираю в лёгкие этот воздух, этот свет, чтобы оставить в памяти навсегда. Баки рядом. Я чувствую, как он смотрит на меня, а не на озеро. Не сразу, но ощущаю его взгляд — тёплый, внимательный. Не пристальный, не навязчивый. Он будто читает мою реакцию, как карту, по которой давно хотел пройти. Он молчит, потому что знает: этот момент не требует слов.  Я немного повернулась к нему. В его глазах отражается закат. Огонь и тишина. И ещё — мягкая, почти неуловимая радость. Как будто он доволен тем, что привёл меня сюда и угадал. Он не говорит «тебе нравится?» — он просто знает. Я выдыхаю. — Это… — шепчу я, не в силах подобрать слово. Оно застревает в горле, распадается в воздухе, как солнечный свет на воде. — …как будто всё остановилось. Баки мягко кивает. Его голос тихий, немного хрипловатый. — Я знал, что тебе здесь понравится. Здесь я успокаиваюсь.  Я медленно ступаю на пирс. Доски под ногами чуть скрипят, но не мешают тишине. Останавливаюсь ближе к краю и сажусь, свесив ноги. Вода гладит мою тень. Закат касается кожи, как лёгкое тепло. Он садится рядом, чуть позади, не нарушая моего пространства. Просто рядом — как будто это самое естественное место для него. Как будто в этом вечере всё стало на свои места.  Я чувствую его присутствие, и впервые за долгое время — полное отсутствие страха. Ни о прошлом. Ни о будущем. Только это место. Этот свет. И его молчаливое, живое рядом.  *** Мы сидим молча. Диа — у самой кромки, свесив ноги к воде. Я — чуть позади, с руками, сцепленными перед собой. И тишина… не пустая. Это та тишина, в которой дышится свободно. Но я знаю — долго молчать не смогу. Не в этот вечер. Я перевожу взгляд с неба на неё. Как свет от заката ложится на её волосы. Как вода ловит её отражение.  Я делаю вдох. Неуверенный, осторожный. Словно боюсь, что слова разрушат этот хрупкий покой.  — Я хотел рассказать тебе новость… — говорю я наконец. Голос звучит тише, чем ожидал. Почти срывается. —  Она не оборачивается. Только чуть поворачивает голову, давая понять: она слушает. Я чувствую, как пальцы сжимаются в кулак. Потому что это важно. И страшно. — Мы с Сэмом… мы разговаривали с Стрэнджем. Он обещал дать ответы и дал.  Я слышу, как в моём голосе прячется колебание. Не от неуверенности — от страха потерять то, что только-только нашёл. А еще я слышу биение ее сердца. Оно спокойное,но сильное. Она бриться услышать что то плохое. — Он рассказал нам о твоём мире… — Я замолкаю, подбирая слова, будто они острые. — О том, что он распался.  Она не двигается. Не перебивает. Просто слушает. Спокойно, снаружи. Но я чувствую напряжение — по дыханию, по тому, как её плечи едва заметно замерли.  Я делаю паузу. В горле пересохло. Но я должен это сказать. —От переизбытка вмешательств. Люди там постоянно нарушали порядок. Пытались переписать судьбу. Воскрешали мёртвых, уничтожали время.И реальность сломалась. Я смотрю на Диа, она замерла. — В такие моменты, реальность спасает фрагменты. Событий. -продолжил я-Времени. Людей… Я не умею выражаться по-научному. Но Стрэндж сказал — вселенная пыталась сохранить хоть что-то. Перенести в эту версию мира.  Я замолкаю..в этой тишине даже ветер кажется более внимательным. — Но люди… они не находили за что зацепиться. Ни смысла. Ни связей. Ни контакта. И они… исчезали.  Она слушаю, каждое моё слово.  Я смотрю на неё, и глаза мои не прячутся. Она не двигается. Не перебивает. Просто слушает.  — А ты осталась. Она поворачивается ко мне. Медленно. В её взгляде нет паники, нет истерики. Только… тишина. Глубокая, как вода под пирсом. Но глаза — внимательные. Её лицо будто не меняется, но я вижу: внутри неё :Вопросы. Мысли. Возможно — боль. Я вдыхаю, будто снова поднимаю что-то тяжёлое: — Стрэндж сказал… что ты осталась из-за меня. Потому что я протянул тебе руку в тот день. Потому что я увидел тебя… по-настоящему. И этого оказалось достаточно. Это сработало как якорь. Вселенная… сделала выбор. Оставила тебя здесь.  Я смотрю прямо в неё. В глаза. Не прячусь. — И знаешь.. Она молчит. — Я ни на секунду не пожалел. Ни о том дне. Ни о том, что ты здесь. Ни о том, что держусь рядом, даже когда сам не знаю, к чему это приведёт. Сердце бьётся громко. Я почти боюсь её реакции. Но она… не отвернулась. Не отстранилась. Просто сидит, как будто держит в себе бурю, которая хочет выйти наружу. *** И каждое его слово ложится на меня тонким, слоем. Я не двигаюсь, не отвечаю сразу. Просто чувствую. Моё сердце не задаёт вопросов. Оно просто отзывается. Мягко, с болью и благодарностью вперемешку. А я чувствую, что именно он — та часть этого мира, к которой я могла прижиться. Не потому что он дал мне шанс. А потому что не отвернулся.  Я смотрю на него. Его профиль — строгий, с резкими чертами, а в глазах — всё мягкое, что он так прячет. В этом контрасте он и есть. Настоящий. Это не просто благодарность. И не просто признание. Это будто бы память, которая оживает заново. Но не про боль. А про то, что кто-то увидел тебя в самый тусклый момент. И остался. Я слушаю Баки, и время будто замедляется. Ветер почти не шелохнёт листья. Озеро замирает. Всё вокруг — тишина, как будто сам мир прижал палец к губам и сказал: слушай. Он говорит о том, что я могла исчезнуть. Что мой мир разлетелся, а люди, которые пытались сюда перейти — исчезли, потому что не нашли за что зацепиться. Я всё ещё молчу, смотрю на воду — спокойную, гладкую, как дыхание мира в этот один-единственный вечер. Но внутри меня всё шевелится, движется. Его слова отпечатываются во мне. Он не должен был. Он не был обязан. Не знал меня. Я была чужой, выброшенной из сломанной вселенной, без лица, без будущего. Просто ошибка во временной линии, которую кто-то другой должен был стереть. Но Баки не стёр. Он остался. Протянул руку, и дал мне остаться. И теперь, когда он рядом, я чувствую, что у меня есть не просто место в этом мире — у меня есть якорь. И это не сила, не программа, не роль, которую кто-то мне навязал. Это человек. Настоящий. Сломанный, как и я. Но живой. Я поворачиваюсь к нему — медленно, осторожно. Он всё ещё смотрит вдаль, но чувствует мой взгляд и поворачивает голову. — Джеймс … — мой голос звучит мягко, но твёрдо. — Я не знаю, что бы со мной стало, если бы ты тогда прошёл мимо. И, честно… не хочу знать. Я никогда не была… лёгким человеком. Я носила всё в себе: злость, боль, страх. Я привыкла, что никто не задерживается рядом. Что все уходят. Что всё — временно. Я делаю паузу. Смотрю ему в глаза. Он не отводит взгляд. — Но ты… ты остался. И за это — я благодарна так, как не умею объяснить словами. В горле встаёт ком. Но я его не проглатываю. Я оставляю его там — потому что это тоже часть меня. — Ты стал для меня… не просто якорем. А точкой отсчёта. Местом, где я перестала быть программой. Баки смотрит на меня. Его лицо не меняется резко — он умеет держать себя. Но в глазах — что-то светлеет. Как будто часть его груза становится легче, просто потому что я сказала это вслух. Он немного склоняет голову, будто смущён, и говорит совсем тихо: — Я бы сделал это снова. В любой версии мира. В любом времени. Я смотрю на него, и в груди всё тихо, но не пусто. Тихо, как в храме, где молчат не из страха, а из уважения. К моменту. К человеку рядом. К тому, что между нами сейчас — нечто большее, чем просто слова. Баки всё ещё держит на мне взгляд. Он ничего не требует. Не ждёт признания. Просто есть рядом. И этим уже многое говорит. Я опускаю глаза, чуть сжимаю пальцы — будто чувствую в них его прикосновение, даже если он не дотронулся. Потом снова поднимаю взгляд. В лицо. В глаза. Честно. Без стен. — Спасибо, — говорю я тихо. -Спасибо тебе…  Я чувствую, как мои глаза становятся чуть влажными, но не отвожу взгляд. Я не хочу прятаться. Сейчас — нет. Не от него. — Это… изменило всё, — добавляю я. Баки чуть кивает, медленно. Он просто смотрит с этим особым выражением, в котором есть и тишина, и тепло, и понимание. Его плечи немного расслабляются. Он будто выдыхает вместе со мной. А потом он говорит, совсем просто: — Ты не одна, Диа. Он какое-то время просто смотрит на меня. И в этой паузе — ни напряжения, ни неопределённости. Только ощущение, что мы оба стоим на краю чего-то важного. Но уже не боимся сделать шаг. Потом Баки встаёт. Медленно. Не спеша нарушать покой вечера. Доски под его ногами мягко скрипят, и он чуть наклоняется ко мне, протягивает руку. — Идём, — говорит он негромко, почти шёпотом. Я поднимаю взгляд. Его ладонь тёплая, открытая, такая простая — и в то же время будто значит всё. Я тянусь и вкладываю в неё свою. И в тот момент, когда наши пальцы сцепляются — я чувствую. Не просто прикосновение. Это будто… принятие. Спокойное, надёжное. Словно он держит не только мою руку, а всё, что со мной было, есть и будет. Я встаю, и он делает шаг ближе. А потом обнимает. Нежно, неторопливо. Так, как будто я — что-то бесконечно ценное, чего он так долго не мог найти, и теперь боится спугнуть резким движением. И я — таю в этих объятиях. Моё сердце, обычно тревожное, всегда настороже, вдруг замирает. Не от страха. От удивительного ощущения дома. Его объятия — не просто касание рук. Это что-то гораздо большее. В них не сила — нет. В них трепет. Бережность. Обещание. Когда он прижимает меня к себе, весь мир исчезает. Нет больше базы. Нет программы. Нет прошлого. Есть только этот момент — когда моё дыхание сливается с его, когда его ладони держат меня так, будто я могу исчезнуть, если он отпустит хоть на секунду. И всё внутри меня сжимается и раскрывается одновременно. Словно я — стекло, на которое впервые за долгое время падает тёплый свет. Я чувствую, как его подбородок касается моей головы, как его сердце бьётся рядом с моим. Не ровно — чуть чаще, как будто он волнуется.  Он. Баки Барнс, прошедший огонь, боль,подчинение программы … сейчас боится не боли, а того, как он ко мне прикасается. И это делает всё только реальнее. Он замирает. А потом его голос — низкий, тихий, но наполненный тем, что не может сломать даже тысяча зим — раздаётся у меня над ухом: — Если ты позволишь… я буду рядом. Всегда. Я замираю. В этих простых словах — не просьба. Не присяга. Это выбор. Он ждёт. Не ответа — разрешения. — Я сделал выбор — говорит он. — И он не изменится. Он на секунду делает паузу. А потом — тише, с дрожащей уверенностью: — Если ты позволишь… ты будешь моей. А я — твоим. И в этих словах — не пафос. Не обещания, которые стираются ветром. В них что-то древнее. Настоящее. Простое, как ладонь, протянутая в темноте. И сильное, как сердце, которое решило не бояться больше. Баки чуть отстраняется. Его ладонь тёплая , немного шершавая от времени и войн — мягко берёт меня за лицо. Пальцы проходят по скуле, по виску. Он смотрит мне прямо в глаза. И я тону. В этих глазах — всё. Глубокие, как ночь, но не тёмные. В них отражается закат, лес, и что-то такое, что нельзя выразить словами. Тихая боль. Память. Упрямое тепло. Ощущение, что он так долго держал в себе этот взгляд — только для меня. И я понимаю: он видит меня насквозь. Видит не только то, кем я стала… а всё, через что прошла. И не отворачивается. Я задерживаю дыхание. Всё внутри меня будто растворяется в этих глазах. Словно я — вода, и он держит меня своими ладонями, не позволяя растечься. А потом — он снова прижимает меня к себе. Осторожно. Будто я что-то совсем маленькое. Хрупкое. Редкое. Как будто всё, что осталось в этом мире важного — уместилось в моих плечах. Он прижимается щекой к моей голове, а потом мягко, почти неуловимо целует меня в макушку. Я слышу его дыхание, и в нём есть дрожь. Он держит меня крепче. — Я никуда не денусь, Диа, — шепчет он. — Ни сейчас. Ни потом. Ни через год. Я чувствую, как сердце пропускает удар. — Потому что… — он чуть замирает, но не прячет больше, — ты — та, кто мне был нужен. Всегда. Даже когда я ещё не знал, что ищу кого-то. Мои глаза закрываются. Я вдыхаю его запах кожи, чуть прохладного воздуха, впитанного в ткань куртки. И в этой тишине, в его словах, в том, как он держит меня — я, наконец, верю. Я не просто осталась. Я пришла туда, где меня ждали. Всё вокруг замерло. Не просто вечер. Не просто лес. Даже время будто затаило дыхание. Я почувствовала, как у меня слегка дрожат пальцы. Неуверенность? Нет. Это трепет. Тот самый редкий, почти забытый женский трепет — когда ты не сражаешься, не защищаешься, не упрекаешь себя за слабость. Ты просто чувствуешь, как тебя держат — как женщину. Как кого-то нужного. Как сокровище. Я смотрю на Баки, и мои губы разомкнуты, будто я всё ещё ищу дыхание. А сердце уже давно шепчет вместо слов. — Я… — мой голос чуть дрожит, но он чист. Когда я только начала говорить — он уже смотрел на меня. Но в этот миг его взгляд изменился. Он не просто слушал. Он начал вглядываться. Будто каждое моё слово становилось для него ниточкой, по которой он осторожно шёл, боясь сорваться — и одновременно не в силах остановиться. Он смотрел мне прямо в глаза, глубоко, внимательно, будто искал в них не ответ — а дверь. К моим настоящим чувствам. К истине, которую я всё ещё не произнесла, но уже держала в себе. Я чувствовала, как его взгляд будто впивался в меня мягко, как воск от свечи — не обжигая, но оставляя тепло. Ничего не говорил, не перебивал, не торопил. Просто смотрел. В его глазах — напряжённая тишина. Не из страха, а от силы момента. Он ловил каждое моё дыхание, каждый едва заметный изгиб губ, каждое колебание ресниц. Как будто боялся, что, стоит моргнуть — и всё исчезнет. Я исчезну. Или спрячусь за словами, как раньше. Но я не пряталась. Смотрю на него — прямо, без попытки спрятаться. И в этот момент он, кажется, замирает. Его взгляд будто темнеет — от волнения, от облегчения, от чего-то, что не поддаётся словам. Я добавляю чуть тише, с улыбкой, в которой вся я: — Я твоя. Эти слова выходят легко. Неловко, немного смущённо, как у той, кто давно не говорила ничего, что не продиктовано болью или долгом. Но в них — всё, что он должен знать. Джеймс..Медленно. Как будто боится спугнуть этот момент. Его ладонь снова находят моё лицо. Пальцы нежно скользят по линии скул, по вискам, замирают у шеи. Его взгляд сначала в моих глазах — тёмный, глубокий, как вода ночью, но с тёплым отблеском звезды внутри. А потом — он скользит вниз, на мои губы. Не спеша. И снова поднимается к глазам, будто спрашивает: можно? Я не отвечаю вслух. Я просто чуть склоняю голову вперёд. Очень мягко. Очень искренне. И он целует меня. Этот поцелуй — не страсть. Не жажда. Это как будто дом обрёл дом. Он касается меня осторожно, почти с благоговением. Как будто я — что-то редкое, слишком прекрасное, чтобы торопиться. В его губах — всё, что мы не могли сказать словами. Прошлая боль. Молчаливое принятие. Годы одиночества. И то, как вдруг кто-то пришёл — и не испугался остаться. В этом поцелуе — не начало. Это — возвращение. К себе. К нему. Друг к другу. Я чувствую, как он осторожно притягивает меня ближе, будто хочет раствориться в этой близости. И я позволяю. Его бионическая рука мягко скользит по моей спине, словно запоминает изгибы, будто боится, что это всё — просто сон, который развеется, стоит только дышать слишком резко. Его вторая живая,теплая и такая ласковая ладонь остаётся у моего лица, под пальцами — мой висок, щека, теплая кожа, которая будто впервые в жизни чувствует прикосновение без боли, без приказа, без страха. Его губы касаются моих — осторожно, с замиранием, будто он спрашивает, не словами, а касанием: точно можно? И я отвечаю—прижимаюсь ближе, не прячась, не сомневаясь. Моя правая рука тянется к его затылку — медленно веду пальцами по его волосам.  Он будто просит: позволь мне остаться. И в ответ получает всё. Наши губы встречаются снова. Уже чуть увереннее. Но всё так же трепетно, так же бережно. Он целует меня, как будто каждая секунда этого момента — драгоценность. Как будто мы оба знаем: слишком многое было потеряно. И потому теперь — ничего нельзя сломать. Я чувствую, как его губы задерживаются на моих чуть дольше. И в этой мягкой, спокойной близости, где нет больше прошлого, а есть только мы — я понимаю: я здесь. Он дал мне шанс остаться. А я — позволила ему войти в моё сердце. Его губы отрываются от моих лишь на мгновение. Мы остаёмся так близко, что дыхание смешивается. Лоб к моему лбу. Его глаза всё ещё закрыты — будто он боится открыть их и увидеть, что всё исчезло. Я чувствую, как его рука на моей пояснице немного дрожит. Не от слабости — от того, сколько он держал в себе. От того, как долго не верил, что вот это — возможно. Что кто-то останется. Смотрю на него — близко-близко. Почти шепотом говорю: — Я здесь… Джеймс. И тогда он смотрит на меня. Его взгляд меняется. В нём — такая глубина, такая хрупкая, настоящая нежность, что моё сердце невольно сжимается. Он будто видит меня впервые. Не просто лицо. Не просто девушку он видит душу. И вдруг он обнимает меня снова. Не спеша. Как будто хочет сохранить эту точку времени. Его дыхание — чуть глубже, чуть напряжённее. *** Джеймс держит меня за руку. Не крепко — просто достаточно, чтобы я чувствовала: я не одна. И что теперь, наверное, уже никогда не буду. Мы идём обратно по лесной тропе. Молча. Но это уже не та тишина, что была раньше — тяжёлая, настороженная, будто что-то должно случиться. Теперь — в ней покой. Он рядом. Я рядом. Этого достаточно. Иногда он слегка сжимает мою руку, будто проверяет: всё ли ещё на месте. Я тоже проверяю. Тоже сжимаю в ответ. И чувствую, как изнутри разливается тепло. Этот контрас моей теплой руки и его прохладной бионической. Он вызывает мурашки по телу. Видны огни базы. Становится прохладнее, но мне не холодно. Он рядом. Джеймс не торопится. Его шаги — уверенные. Когда мы заходим во двор, где недавно ещё проходили тренировки, мне вдруг становится странно тепло от воспоминаний. Теперь это место — почти священное. Здесь началось всё. У входа в жилой блок он снова поворачивается ко мне. Не говорит ни слова. Просто останавливается и смотрит. Я чувствую, как его глаза мягко скользят по моему лицу — будто ещё раз запоминают, что я здесь, что я — настоящая. — Я провожу тебя до комнаты, — тихо говорит он. И я киваю. Мы поднимаемся в тишине по лестнице. Он идет на полшага позади, будто охраняет, будто закрывает от мира. А я… Я иду, и мне впервые за долгое время не хочется быть сильной. Я просто… позволяю себе быть. У двери я останавливаюсь. Разворачиваюсь к нему. Он подходит ближе. Не торопится уходить. В его взгляде что-то спокойное, но глубокое.  — Отдохни, — говорит он. — Тебе нужно. Я киваю. — Ты тоже, Сержант Барнс.. Ты заслужил. Он мягко улыбается — не той усмешкой, что прячется за маской, а настоящей, тёплой. Пальцами осторожно касается моих волос, убирая прядь за ухо. И смотрит так… будто в этом взгляде уже вся жизнь. Без спешки. Без страха. — Доброй ночи, Диа, — говорит он почти шёпотом. — Доброй ночи, Джеймс , — отвечаю я.  Он не уходит сразу. Просто стоит. Смотрит ещё пару секунд. А потом — он подошёл ближе. Его рука легла на мою — ту, что держалась за дверную ручку. Осторожно. Не останавливая, а будто напоминая: ещё не всё. Я обернулась. И всё произошло за одно дыхание. Его глаза — тёмные, глубокие, решительные. Он смотрел прямо в меня, будто хочет убедиться, что может…что имеет право. А потом он наклонился — чуть ближе, чем в первый раз. Его губы коснулись моих — неуверенно, но с подступающей силой. Это был поцелуй, в котором было больше огня. Резкого ,горячего, зрелого. Мужского. В нём чувствовалась сдержанная страсть, тихий голод. Как будто он так долго держал это в себе, что уже не мог больше. В этом поцелуе больше не только нежности, но и чувства, что копилось долго, глубоко. Как вода за плотиной, которая наконец дала трещину. Он целует меня так, будто боится снова потерять. С каждой секундой в этом поцелуе становится больше — дыхания, страсти, его ладоней, что теперь обхватывают моё лицо с большей уверенностью. Его пальцы чуть крепче прижимаются к моим скулам, а губы словно ищут в моих — спасение, обещание, ответ. Я тону. В этом поцелуе, в этом огне, что согревает изнутри. В нём — признание. Желание. Жажда . Я отвечаю ему смело. Моё тело прижимается ближе, я ощущаю, как его грудь тяжело вздымается. Руками провожу по ней. Он дышит, как будто слишком долго был под водой. Как будто мои губы — воздух, которого ему не хватало. Его рука скользит к моей талии — не грубо, а жадно и бережно одновременно. Он держит меня ближе, сильнее. Но всё ещё с тем трепетом, как будто боится, что я исчезну, если он на мгновение ослабит хватку. И он вдруг отстраняется. Лоб к моему. Глаза закрыты. Голос — хриплый, сдержанный: — Прости… я не смогу… Не смогу сдержаться. Я смотрю на него. Он дышит тяжело, как будто борется сам с собой. И мне не нужно ничего взвешивать. — Баки… — я улыбаюсь. Мягко, спокойно. — Не думай. Не бойся. Просто будь собой. Я беру его за руку и прижимаю к своему сердцу. Оно безумно стучит.  — Я уже никуда не денусь. Он открывает глаза. И в них — что-то такое, от чего у меня перехватывает дыхание. Будто весь мир в его груди вдруг стал тише, яснее. Он снова тянется ко мне, целует коротко, но с глубиной, которая обжигает до самой души. Мы стоим в полутьме коридора. Дверь приоткрыта, ночь уже окутывает мою комнату. Но в нас — свет. Он касается моего лба губами, как печать,смотрит на меня чуть дольше, чем нужно. Словно запоминает. Словно хочет ещё что-то сказать, действовать но решает остановиться—пока нет. А потом, чуть склонив голову, улыбается. Этой своей чертовски очаровательной улыбкой. Той, от которой у меня сжимается грудь. И в то же время — всё внутри расправляет крылья. — Доброй ночи, Диа, — тихо, с хрипотцой говорит он. Я киваю. — Доброй ночи, Джеймс. Он отступает на шаг, не отводя глаз. В нём что то борется.  А потом поворачивается и уходит. Спокойно. Уверенно. Словно в его шаге — ритм нового будущего. Я стою в дверях, не сразу заходя в комнату. Смотрю ему вслед. Закрывая дверь. Прислоняюсь к ней спиной и прикрываю глаза. На губах ещё пульсирует тепло его поцелуя. А внутри — пожар. *** Дверь за мной закрылась мягко, почти беззвучно. Я стою спиной к ней, будто мне всё ещё нужно время, чтобы догнать самого себя. Мои ладони всё ещё помнят её лицо. А губы — её дыхание. И этот вкус, её вкус, он будто врезался в память… глубоко, намертво. Я медленно прохожу к кровати,снимаю куртку сажусь на край. Спина согнута, локти на коленях. Снимаю носки.. мне нужно остыть. Смотрю в пол,закрываю глаза и вижу — ее. То, как она смотрела на меня перед тем, как я коснулся её губ. Без страха. Без защиты. Без маски. Она просто была… настоящей. Моей. — Чёрт… — выдыхаю почти беззвучно, и только теперь замечаю, как учащённо бьётся сердце. Рывком скидываю толстовку. Я прохожу в ванную,захожу в душ не включая свет. Холодная плитка под босыми ногами возвращает в тело. Но не в разум. Разум всё ещё с ней. В том взгляде. В её дыхании, когда она приблизилась ближе, чем когда-либо. В губах, что раскрылись мне навстречу — смело, нежно, без страха. И в голосе, дрогнувшем от чувств, но не от сомнений: “Я никуда не денусь.” Я включаю воду. Холодную, почти ледяную. Я думал, что у меня всё под контролем. Что за эти годы я научился держать чувства в узде — как оружие в кобуре: всегда под рукой, но не на виду.  А теперь…Одно её движение — пальцы в моих волосах, лёгкие, тёплые — и я будто снова тот парень, которому двадцать. Я чувствую, как во мне всё будто рвётся наружу: не просто желание — голод.  Я её хочу, но не телом — телом тоже, да, чёрт побери, да — но я хочу быть рядом. Сейчас я чувствую себя тем самым юнцом, который впервые не знает, куда деть руки. Я сдаюсь. Не перед ней — перед собой. Перед этим телом, которое вдруг стало неуправляемым,и перед желанием, которое я слишком долго прятал за самоконтролем. Я стою под ледяной водой. Она падает с шумом — тяжело, с напором, будто хочет меня пронзить. Капли бьют по плечам, по груди, стекая по шрамам, по металлу, по коже, но не гасят пламя. Не спасают. Штаны стали тесны до боли — даже боль не вытягивает из этого состояния. Я срываю их с себя — почти с раздражением. Они падают на холодный кафель,и ледяной воздух тут же касается того места,где минуту назад жила сдерживаемая буря. И я — стою. Обнажённый, уязвимый, но не от холода. Я понимаю: желание — это не враг. Это просто напоминание, что я всё ещё жив. Мысленно я снова держу её. Моя рука на её спине. Пальцы скользят по шее, по линии ключиц, в тот момент, когда она выдохнула сквозь поцелуй. Этот звук…Он расплавил всё, что я годами держал под замком. Я веню себя за то что сорвался,позволил себе чуть больше чем мог контролировать. Я чувствую, как внутри меня бушует нечеловеческая страсть, взрыв эмоций, который невозможно удержать. Слишком долго жил в одиночестве, слишком долго не знал, что значит чувствовать по-настоящему, по-человечески — трепет, боль, желание. И сейчас всё это переполняет меня, захватывая с головой. Я не могу позволить себе потерять контроль,не могу навредить ей своими желаниями, своей бурей внутри. Я понимаю что если не дам себе выдохнуть, если не разрядиться — просто взорвусь.  Он решает принять холодный душ — не только чтобы обжечь тело, но и чтобы дать себе слабину, позволить себе ту разрядку, которую нужно сделать.  Его рука — теперь без преград — скользит по телу, проводя по коже, которая горит от желания, словно под ней горит пламя, способное сжечь всё на пути. Его рука — сильная, грубая, изломанная годами боли, но всё ещё пугающе красивая. Под кожей — живые вены, будто следы бурь, что однажды пронеслись сквозь него и так и остались, навсегда. Вены вздуваются под напряжением, словно сами дышат, следуя за каждым движением. Эта рука знает, как убивать. Но сейчас она двигается иначе. Медленно. Почти мягко. Его рука сжимает, гладит, ищет облегчение в каждом движении, в каждом касании. Дыхание становится тяжёлым, прерывистым, наполняется темной смесью желания и потребности — не просто снять напряжение, а раствориться в этом чувстве, стать им. Вода стекает по спине, холодная, но это лишь усиливает контраст с пульсирующим жаром, который прорывается изнутри. Он не спешит, медленно ведёт себя к нужному рубежу, не позволяя страху или сомнениям вмешиваться. Каждый вдох — борьба, каждый жест — освобождение.  Дыхание срывается. Не сразу — сначала он дышит медленно, глухо, как зверь, выжидающий в темноте. Но с каждым движением его руки, с каждой вспышкой жара внутри, это дыхание становится другим. Глубже. Резче. Воздух вырывается из лёгких, хриплый, влажный, как будто каждое прикосновение разбивает его на куски. Он почти стонет, но сдерживается. Вместо звука — тишина, наполненная хрипами, прерывистыми вдохами, напряжёнными выдохами сквозь стиснутые зубы. Он сжимает себя сильнее, двигается уверенно, будто руками вырывает из себя всё накопленное за годы молчания, сдержанности, одиночества. Дыхание сбивается, грудь вздымается резко, губы приоткрыты в беззвучном выдохе. Внутри — огонь, почти нестерпимый, как будто он горит изнутри, и сам себе позволяет это. И именно тогда она приходит к нему. Не наяву — в мыслях. Но настолько ярко, что он ощущает её, как будто она рядом. Диа. Её губы — сначала нежные, тёплые, почти робкие… а потом смелые, полные. Он чувствует, как его тело откликается сильнее. Он стискивает челюсть, но мысленно уже не может остановиться. Он вспоминает изгиб её спины — точный, изящный. Как её кожа светилась в полумраке. Как хотелось провести ладонью по этой линии от шеи до поясницы, медленно, сдержанно, чтобы запомнить каждую тень, каждое тепло под пальцами. И её волосы… чёрт, какие они были мягкие. Когда она наклонилась ближе, они коснулись его щеки. Он чувствовал их каждой порой. Они пахли терпкой, дикорастущей вишней, сладкой, почти пьянящей. Этот запах не отпускал его до сих пор — как заклинание, как метка на коже. Грудь вздымается резко. Каждый новый толчок внутри — как всплеск, и дыхание тут же сбивается, как шаг по льду в самый момент трещины. Он не контролирует его полностью — дыхание движется по-своему, почти животно. И в этот момент, в пике напряжения, он срывается — в мыслях всё ещё с ней, внутри её образа, её дыхания, её прикосновений. Он стонет глухо, почти болезненно, как будто его разрывает изнутри зверь. Это не просто разрядка. Это выплеск боли и желания, страха и одержимости. Это её след в нём, даже сейчас, даже здесь. Он кончает резко, глубоко выдыхая, опираясь на холодную плитку, дрожа от слабости и жара, который не уходит, даже когда всё уже прошло. А потом — тишина. И в этой тишине он шепчет: — Прости, Диа… Я просто… не могу иначе. Тело Баки обмякло, как после боя. Он всё ещё опирается лбом о холодный кафель, пальцы чуть дрожат, грудь ходит тяжело. Вода всё так же стекает по коже, почти ледяная… но внутри — жар не уходит. Он не смыт. Пустота накрывает его не сразу, а медленно. Как тень, что крадётся из угла. Он не чувствует облегчения. Ни капли. Только оголённые нервы и чёткое, болезненное осознание: Он сорвался. Он представил её. Коснулся себя, думая о ней. О её теле, губах, запахе кожи. Сделал её частью своей жажды — в самый хрупкий, уязвимый момент, когда она только узнала, что её мир мёртв. — Чёрт, — шепчет он себе под нос. — Я не должен был. В груди ноет, не от страсти теперь — от вины. Внутри него живёт зверь, и он знает это. Он умеет быть мягким, умеет защищать, но когда желания прорываются — они становятся голодом, которому нет конца. Это та часть «Зимнего солдата» что осталась с ним.  Она не заслуживает этого. Не заслуживает, чтобы я даже в мыслях касался её вот так. Он зажмуривает глаза, вжимается в стену, будто хочет стереть себя. Это не просто влечение, Баки. Признай это. Ты проваливаешься. Ты снова чувствуешь. Он медленно выключает воду, проводит рукой по лицу, вытирая капли. Стоит, тяжело дыша в темноте. Надо держаться. Ради неё. Ради того, кем я хочу стать рядом с ней. Я хочу быть тем, в ком она найдёт спасение. Даже если сам до сих пор тону.