Часть 6: Соль на языке, огонь под кожей.

***

Я не могу спать. Одеяло душит. Тишина слишком звенит. А в голове — только он. Джеймс. Я переворачиваюсь на спину, уставившись в потолок, словно там найдётся ответ на всё. Но там — только тьма. Глухая, вязкая. Давящая. Живот урчит. Смех сквозь бессилие. Серьёзно? Мозг разрушен, душа сыпется на осколки, а тело просто хочет есть? — Редвинг? — шепчу в темноту. —Обнаружена бессонница. Предполагаемый запрос: снотворное, утешение или пища?-четко и сухо. — Еда, — выдыхаю. —Понял. Включаю минимальное освещение . Следуйте за мной. Я встаю с кровати, накидываю худи и иду босиком — ступни касаются холодного пола, от которого вздрагивает всё тело. Сейчас полнейшая ночь,и вряд ли я кого-то встречу в жилом блоке. Все спят. Поэтому накину худи ,этого будет достаточно. В коридоре … тишина. Такая,что скребёт под рёбрами. Я вышла из комнаты. Дверь закрылась за мной с приглушённым щелчком. —В конце коридора лестничный пролёт. Кухня — первый поворот направо после прачечной. — Спасибо. —Всегда пожалуйста. Коридор оказался длиннее, чем я помнила. Или, может, просто казался таким ночью — когда каждый шаг отзывается глухо, будто ты идёшь по собственным мыслям. Красный огонёк Редвинга скользил по стене впереди, освещая путь едва заметной полосой. Словно кто-то рисовал маршрут прямо по стене. Я дохожу до нужной двери. Она открывается плавно, будто отступает сама. Внутри — полумрак,мягкий, янтарный свет от маленькой лампы под навесными шкафчиками. Тихо. Пусто. Или… мне так показалось. Я моргаю, медленно обвожу взглядом кухню — и только тогда замечаю силуэт. Тонкий, вытянутый, сидящий на столешнице у дальней стены. Почти слился с тенью. Елена. Взгляд её уже на мне. Она не двигается, не говорит. Просто изучает. Как будто решает — нападать или шутить. Она поднимает бровь, лениво облизнув ложку с пастой. Я делаю пару шагов вперёд, мягко прикрыв за собой дверь. Свет — тёплый, жёлтоватый, будто лунный, рассыпается на плитке. Кухня, хоть и большая, кажется уютной. Сначала — просто звук. Лёгкий металлический лязг ложки о банку. Потом голос: — Привет — фыркает Елена, не глядя, но зная, что я слышу. — Если на кухне после полуночи слышен шорох — не бойся. Это я, дежурная по ночным дожорам, инспектирую наличие вкусненького. Хочешь чего-нибудь? Я оборачиваюсь. Она сидит прямо на столешнице, босая, с одной ногой подогнутой под себя. На ней старая чёрная майка с обрезанными рукавами и спортивные штаны. Волосы спутаны, будто она пыталась спать, но сдалась. В руках — открытая банка арахисовой пасты, ложка в ней стоит, как знамя. Я усмехаюсь краем губ. — Если ты предложишь еду — я скажу «да». Если выпить –тоже «да». Главное, чтобы не надо было думать. Она наконец смотрит на меня. В её глазах — не сон, не раздражение, а… понимание. Такое, которое не требует слов. — Ну, с выпивкой пока не очень. Алексей всё выпивает..кто успел так сказать,но есть печенье, чай и кое-что странное, что оставил Сэм. Пахнет карри и одиночеством. Я улыбаюсь, искренне. — Тогда — чай и что-нибудь хрустящее. Чтобы хруст заглушил мысли. — Классика, — кивает Елена, соскальзывая со столешницы и почти беззвучно проходя к шкафу. — Ты выглядишь так, будто дралась с собственной головой. Кто победил? — Не уверена, что выживших вообще много, — отвечаю, садясь на табурет у стола. — Знаешь, как бывает: вроде бы всё позади, но мозг не верит. Врет. Рисует. — Мозг — вообще гад, — философски говорит она, гремя коробками. — Особенно в час ночи. Особенно, когда в мыслях..наверное Баки Барнс? Я не отвечаю.Она поднимает на меня взгляд — не насмешливый. Острый, но тёплый. — Он зацепил тебя, да? Я не отвечаю. Она поднимает на меня взгляд, уже теплее . Я только киваю. Медленно. И она молча ставит передо мной кружку. Тёплая. Пахнет мятой и лимоном. — Пей, — говорит она. — Это не спасёт, но хоть горло обожжёт, и на секунду станет тише. Мы сидим друг напротив друга — она с банкой пасты, я — с горячей кружкой в ладонях, прижав её к груди, будто это единственный источник тепла в доме. Елена молчит несколько секунд, будто что-то обдумывает, потом хмыкает: — Не нервничай так. Я вроде что-то местного психолога. Только без образования. Всех вижу, всех чувствую. Она склонила голову, прищурившись. — А сама… тьма, если честно. С приветом, с багажом. Я не могу не улыбнуться. В ней есть что-то такое — обжигающе искреннее, почти беспардонное, но… живое. Это меня в ней очень цепляет. С ней как то спокойно..легко. — Ты мне нравишься, — говорит она прямо, словно между делом, ковыряя ложкой дно банки. — И я реально рада, что в команде теперь есть девушка. Да, Барнс…-она кривится,качает головой.— Но девушка. Это значит, что у меня наконец-то есть с кем поболтать, кому пожаловаться, кто поймёт, как бесит постоянное “держи себя в форме” от мужчин. — Девушка девушку поймёт, — тихо соглашаюсь. — Особенно, если обе — слегка разрушенные версии себя. — А мы тут все такие, — вздыхает Елена. — Просто кто-то в шрамах, кто-то в сарказме. Пауза. — Расслабься. Не обязательно вываливать душу. Можно просто… похрустеть печеньем и не быть одной. Она протягивает мне коробку. — Поболтаем..или просто посидим. Тоже терапия, знаешь ли. — Давай и то, и другое, — говорю. И мы хрустим. В темноте. В тишине. Я долго молчала. Жевала печенье, глядела в кружку, не зная — говорить или проглотить всё снова. Но тишина между нами уже стала почти настоящей — не неловкой, а принимающей. И всё же я её нарушаю. — Просто… не спится.-Я делаю глоток,глубокий вдох.— С сегодняшнего вечера… началась новая жизнь. По-настоящему. Елена посмотрела на меня внимательнее. Глаза у неё, хоть и уставшие, будто впитывают всё, что не произнесено. — Новая жизнь, — повторяет она. — Это ты интересно сказала. Что случилось? Я качаю головой. — Могу рассказать. Но коротко. Если пообещаешь — никаких лишних вопросов. Просто… как девочка —девочке. Пауза. Елена слегка склоняет голову. Её голос становится мягче, тише: — Считай, замуровала. Рассказывай. Я опускаю глаза. Говорю медленно. — Сегодня я была с Джеймсом,мы гуляли в лесу. Он… показал мне кое-какое место. Там очень красиво,спокойно. Замираю. Горло сжимается, но продолжаю: — И рассказал, что моего мира больше нет. Вообще. Ни следа..Что я появилась здесь, как и все остальные — люди, что выходили из порталов — по одной простой причине: вселенная пыталась сохранить хоть что-то,хоть какую-то искру жизни.-Глубокий вдох. —Он говорил, что все остальные исчезли. Но я осталась. Не просто так. Потому что Джеймс протянул руку помощи, и этого было достаточно вселенной, чтобы позволить мне остаться. Чтобы дать мне шанс. Он стал моим якорем. Но я не хочу вдаваться в детали. Потому что в голове всё это — как клубок из нитей, что тянутся в разные стороны, рвутся и путаются.- смотрю на кружку с остывающим чаем..—Я вымотана этими мыслями. Тишина между нами натянулась, как струна. Елена: — Ну… якорь — это хорошо, — говорит она, подмигивая. — Но если честно, мне кажется, он стал не только якорем, а ещё и крепким мужским плечом, если ты понимаешь, о чём я.-она устало улыбается, опираясь на ладонь.-Знаешь… всё-таки Баки — мужчина с большой буквы “М”. Мог бы ведь просто прийти. Ну, постучать в дверь, сказать: “Вот, слушай, у меня к тебе разговор.” Просто. А он взял — и выбрал место. Романтика, ты понимаешь? Такая ненавязчивая, взрослая. Как будто он знает, как должно быть. А ещё.. Баки… он привык быть один. Он не то чтобы прям избегает людей, просто — доверие для него непростая вещь. Он идёт по жизни сам, как может. Думаю, ты понимаешь его, как никто другой. — Ты права… Это и правда была романтика. У него всё… в молчании, во взгляде. Но так точно. Елена лукаво прищуривается: —Только умоляю: если вы оба начнёте одновременно думать и анализировать… что-то точно взорвётся. Мозг — первый кандидат на выход из строя. Не тестируйте его на прочность, ладно? я не могу сдержать улыбку,этот её сарказм.. — Ага, знала, что ты оценишь. Так, давай по делу — поцелуй-то был? Ну-ка, выкладывай, как целуется Зимний Романтик? Я дергаюсь, чуть не поперхнувшись чаем. — Всё! Я больше ничего не скажу, — бурчу, прижав кружку к щекам, надеясь, что покраснение не такое заметное. Елена хохочет. —Подумаешь, первый поцелуй за сто с хвостиком лет…Да и не надо. Оно и так всё видно.- она поднимает брови.— Между вами всё буквально искрилось ещё с утра. — Господи, Елена…ты ужастный психолог. — Не «Господи»—а благослови Барнса. Она кивает серьёзно.— У тебя, Диа, взгляд стал другой. Не такой… потерянный. Я вижу. Значит, он делает что-то правильно. — А ты… — начала я тихо, — расскажешь мне про себя? Не про дежурства и пасту, а про то, что ты стараешься скрыть? Елена глубоко вздохнула, медленно опуская взгляд,будто сейчас решится раскрыть то, что обычно прячет глубоко внутри. Её голос становится тихим, почти шёпотом. — Иногда просто кажется, что я играю в спектакль. Сама перед собой. Сарказм, шутки, эти психологические трюки — всё это как… дымовая завеса. Отвлекаю себя, чтобы не думать. Знаешь, Диа… иногда я чувствую себя совсем одной. Она делает паузу, словно пытаясь подобрать слова. — Как тяжело иногда просто просыпаться и не чувствовать, что ты кому-то по-настоящему нужен. Люди есть, а вот связи — настоящей — нет. И вроде бы я всё понимаю, разбираюсь в себе, разбираю других… а легче от этого не становится. Ты наверное видишь меня сильной, хладнокровной, с юмором — говорит она. — Но внутри… там пустота, которая пугает сильнее любого врага. — Поговори со мной. Может, не сейчас, когда будешь готова. Я здесь. Я сама сломана, и вряд ли сломаюсь сильней, если ты решишься открыть мне свою боль. Я выслушаю, не осужу и, как смогу, помогу. Она улыбнулась с лёгкой грустью. — Ты сама сказала, что теперь у тебя есть с кем поболтать. Так вот — поболтай. Я не настаиваю. Просто знай, когда будешь готова — я буду рядом. Елена усмехнулась и кивнула: — Хорошо, — сказала она с лёгкой улыбкой. — Только не здесь, — и с ухмылкой ткнула пальцем в сторону холодильника, — не среди вони карри. И я вдруг задумалась: — А что тут вообще с питанием? Или вы все на подножном корме? Даже «Гидра» кормила. Елена тяжело вздохнула: — Честно? Я устала готовить на всех. Продукты есть, но никто не готовит. Все едят что попало. Каждый как хочет. Мы тут не так давно обустроились. И с питанием как то все не выходит. Я почувствовала странное желание — вспомнить, каково это — быть живой, настоящей. В той жизни, до программы «Зимний Солдат», я была девушкой, которая любила готовить. Простое чувство — смешивать ингредиенты, создавать вкус, наполнять дом теплом. Мне вдруг захотелось снова почувствовать это. Елена заметила мой взгляд и мягко сказала: — Дерзай. Кухня — в твоём распоряжении, как и всё, что в ней есть. Я улыбнулась, ощущая, как внутри что-то пробуждается. —Пора на боковую. А утром, если нужна будет помощь — зовёшь меня обязательно.— К слову, завтра суббота, — она усмехнулась, — а это значит выходной. База в режиме сна. Не официально, конечно. -она хихикнула. —Доброй ночи. С этими словами она поднялась и удалилась в свою комнату. Я допила чай, глубоко вздохнула и направилась в свою, чтобы хоть немного отдохнуть и начать завтрашний день с тех чувств и действий, которые так давно хотелось вспомнить.

***

Сон так и не пришёл. Я переворачивалась в постели, считала вдохи, пыталась найти тишину внутри себя — но внутри всё гудело. Не тревожно… нет. Просто — живо. Слишком живо. Я сидела на краю кровати, босыми ногами касаясь пола, и вдруг поняла: мне не спится, потому что во мне проснулось что-то забытое. Желание. Простое. Настоящее. Я будто бы возбуждена. Я хочу на кухню. Не за едой. Хочу почувствовать себя просто девушкой. На кухне. Среди кастрюль, с закатанными рукавами, с запахом масла и чего-то поджаривающегося в воздухе. Вспомнить как это быть простым человеком. Отвлечься,во всяком случае раньше так и было. Стараясь ступать неслышно, вышла из комнаты. Коридор был тих. База всё так же спала. Дверь кухни легко поддалась. Холодильник гудел, словно шептал: «Добро пожаловать». Я включила маленький свет над раковиной — тусклый, тёплый. Почти домашний. Оглядев все полки и себя я принимаюсь за дело. На мне всё та же толстовка,если испачкаю не страшно. Сейчас все спят и мой внешний вид , никто не увидит. Волосы собраны в небрежный пучок. Рукава закатаны выше локтей. Левая рука — металлическая, гладкая, холодная, ловит блики света от лампы. На мгновение я замираю, уставившись на неё. Этот блеск… раньше он злил меня. Как будто каждое отражение напоминало: «Ты — оружие. Ты — то, что из тебя сделали». А сейчас я вдруг что-то изменилось, думаю..не обязательно быть тем, что из меня пытались сделать. Я могу быть… просто собой. С этой рукой. Отвожу взгляд, будто закрываю в себе какой-то ящик. Рука касается столешницы — холодная, точная, уверенная. Просто… готовить. Просто забыться. Поворачиваюсь к шкафам, открываю один — достаю кастрюлю. Неспешно, без суеты. Хочется вспомнить, каково это — просто… быть. Без приказов. Без прошлого. Без этого звона в голове. И меня будто уносит в прошлое. Руки будто сами делают все без моего участия. Вода льётся в раковину — прозрачная, настоящая. Падают тонкие капли на металл — я чувствую это даже сквозь протез. Или мне это просто кажется. И пусть кажется. Вытираю руки о полотенце, подхожу к холодильнику — всё спокойно, размеренно. Открываю дверцу в нос резко ударяет тяжёлый, пряный, почти агрессивный запах — карри. Старый, перебродивший, остро-терпкий. —О, чёрт…- лицо автоматически дёргается — брови хмурятся, нос морщится. Я решила похозяйничать и выбросить его. Да простит меня Сэм. Запах и правда не очень. Странное чувство — будто это всё я уже делала. Где-то в другой жизни. Я снова открываю холодильник. Холодный свет льётся на пол, и сразу в глаза бросаются аккуратно уложенные стейки индейки — розовые, плотные, свежие. Чуть ниже — яркие томаты, огурцы, зелень. Мысленно уже вижу, как всё это превращается в готовые блюда. Решение приходит быстро — тосты с индейкой. Лёгкий салат из помидоров с огурцами и тонкими кольцами лука. Но этого мало. Хочется чего-то тёплого, обволакивающего. Бульон… С лапшой. Да, будет и он. Стейков хватит — можно ещё и отбивные сделать. Только бы найти картошку. Я опускаюсь на колени перед нижними шкафчиками. Перебираю аккуратно сложенные пакеты и банки. Вот — вермишель. Мелкая, точно для бульона. Это знак. Значит — бульону быть. Рядом нахожу сетку с картошкой, луковицы и морковь. Всё на месте. Руки бегло набирают воду в большую кастрюлю и ставят её на плиту. Она начнёт греться, пока я займусь мясом. Беру доску, разделываю мясо почти автоматически. Я отделяю косточки, нарезаю куски для бульона — небрежно, крупно. Для тостов — тоньше, аккуратнее. Смотрю на куски индейки… и понимаю отбивные делать — не стоит. Эти удары, грохот, звон доски и мяса — слишком громко. Просто обжарю стейки. Овощи ждали своей очереди. Очищаю всё медленно, с неким странным удовольствием. В голове — пусто. Ни мыслей, ни забот. Только звук ножа по доске и шелест очисток. В этом молчании я отдыхаю. Здесь я — просто руки, просто дыхание, просто ритм. Бульон особого внимания не требует. Пусть варится. Перехожу к салату. Помидоры режу крупно, чтобы сок не ушёл слишком быстро. Огурцы — наискось, тонко. Лук — чуть-чуть, для аромата. Зелень рву прямо руками. Вдыхаю аромат — свежесть и лето. Как же хорошо пахнет. Я забыла все эти запахи. Вдыхаю— растворяюсь . Ставлю сковороду на плиту, наливаю немного масла. Тихий треск, когда оно начинает нагреваться, кажется почти интимным. Обваливаю стейки в лёгкой приправе — соль, перец, немного чеснока. Никакого шума, только аромат, расползающийся по кухне. Тихий жар. Тихая ночь. Тихая радость. И вот стейки готовы. Я достаю пару крупных картофелин, шершавые на ощупь. Беру нож — не овощечистку, а старый кухонный, с которым у меня особое понимание, сажусь на табурет и начинаю чистить. Кожура сходит длинными ленточками, как бумага. Чищу, будто отбрасываю что-то лишнее не только с картошки, но и из себя. Медленно, равномерно. Мелкая работа, но в ней — что-то убаюкивающее. Ставлю на плиту. Пусть варится. Когда вода начинает тихо булькать, аромат становится мягким, домашним. Проверяю готовность вилкой — легко входит. Сливаю воду, осторожно, чтобы не обжечься паром. В кастрюле остаётся только горячий, распаренный картофель. Добавляю кусочек сливочного масла — оно сразу начинает таять, впитываясь в каждый ломоть. Плескаю немного тёплого молока. Идеально. Ставлю кастрюлю на край плиты, накрываю крышкой, чтобы не остыло. Картофель готов. И я будто чуть спокойнее, чуть тише внутри. Тосты. Я подхожу к хлебнице и достаю куски чёрного хлеба с зернами. Вставляю их в тостер. Пока хлеб греется, иду к сковороде. Кладу один тонко нарезанный кусок индейки — для тоста я его срезала заранее. Он начинает шипеть, подрумяниваясь по краям. Пахнет пряно, солоновато. Тосты готовы — вылетают из тостера с сухим щелчком. Горячие, хрустящие. На каждый кладу по кусочку жареной индейки. Добавляю сверху немного зернистой горчицы, пару тонких слайсов маринованного огурца и щепотку рубленой зелени. Сверху — крошка морской соли. Всё просто. Но в этой простоте — точность. Ставлю тарелку на стол. Тосты выглядят скромно, но от них идёт такой аромат, что кажется — утро остановилось, чтобы понюхать. Я стою на кухне, над всем этим простым — и вдруг понимаю: я растворилась. Полностью. Ни мыслей. Только тёплый пар, запах жареной индейки, звон ложки по стеклянной миске с салатом. Вдыхаю глубоко — аромат еды, жареного хлеба, пряностей, чуть влажного воздуха. И в этом вдохе — всё, что мне было нужно. Мозг замолчал. Не притворился спокойным, не ушёл в сторону — именно замолчал. Прекратил гонку. Ни планов, ни тревог, ни фона. Я чувствую, как тело вдруг становится тяжёлым и настоящим. Спина расправляется, плечи опускаются. Словно вынырнула. Просто стою. И в этом — полнота. В этом — то, чего мне так не хватало. Я выдыхаю. Долго, глубоко, почти с удивлением. Всё во мне отдыхает. Всё спокойно. Мир сузился до запахов, до мягких движений рук. Никаких сложных решений. Просто готовить. Просто быть. И в этой простоте — настоящий покой. Время пролетело совсем незаметно. И я только сейчас замечаю — за окном уже не темно. Не совсем светло, но небо уже посветлело, в нём появился мягкий рассвет. Я замираю на секунду, всё ещё в этом спокойствии, в этом уютном тумане, где есть только еда и тепло. И вдруг — лёгкий скрип дверей. — …Ты кто? — раздаётся хриплый голос из-за спины. Я разворачиваюсь так резко, в рука ложка —и я кидаю ее в водящего в двери Сэма —в домашней футболке и штанах, с глазами, как у совы, только что вылетевшей из дупла. Ложка прилетает ему чётко в лоб. От шока он не успел среагировать. — Чёрт, Сэм! — восклицаю. Он хлопает глазами, оглядывается на кухню — на тосты, на аккуратные миски, на кастрюли —на меня и хрипло, с удивлением: —Ауу! Я не знал, что ты… готовишь. Пауза. — Вернее… Я не знал, что бывший Зимний солдат, готовит. Сэм трет лоб и подходит ближе, нюхает воздух. — А ты думал, я просто сплю с ножом под подушкой? — ухмыляюсь, подавая ему тост. — Я думал, ты его только швыряешь,кстати спасибо что ложка,а не нож…-Он садится на табурет, берёт тост и откусывает.— …Ладно. Теперь ты официально шеф. И потенциальная угроза национальной кухне. Это слишком вкусно для такого раннего утра. Сэм сидит за столом с тостом в руке, всё ещё глядя на меня так, будто я только что спустилась с небес. Он щурится, смотрит на сковороду, кастрюли, аккуратно выложенный салат и почти шепчет: — Ты не спишь… ты реально не спишь… ты готовишь… в пять утра… Он мотает головой, как будто пытается проснуться. — что происходит? Я улыбаюсь, вытираю руки о полотенце, не торопясь. — Просто решила отвлечься. Вспомнить, как это — готовить. Просто… побыть в чём-то настоящем. Простом. И у меня получилось.-Пожимаю плечами.— Ты проснулся, а тут уже завтрак. И всё такое душевное. А раз ты уже встал — моешь посуду. Сэм моргает, будто его ударили снова ложкой,но теперь уже по шике. — Посуду?! У нас есть посудомойка! Технологии, между прочим! 21-й век! Я обводу руками мойку с грязной посудой, как фокусник, который только что показал последний трюк. — Великолепно. Тогда я оставляю тебя… и её — тут,а сама пойду отдыхать. Серьёзно. Меня нет. Вообще. Нет-нет. Не зовите. Не ищите. — Ты волшебник, Диа,и очень меткая — говорит он, и смеётся, откинувшись на спинку стула трёт лоб.— Я в приятном шоке. — Ну, если это прям шок, — отвечаю, пряча зевок, — то хотя бы с завтраком. И ухожу, оставляя за собой аромат еды и Сэма, который всё ещё сидит, качает головой и повторяет: — Она готовит. И дерётся.. В пять утра…Барнсы все поехавшие?!..

***

Я захожу в свою комнату, не включая свет. Там полутемно, но уже сереет — утро тихо пробирается сквозь занавески. Сбрасываю с себя толстовку пропитанную запахами, оставшись в чёрном спортивном топе и мягких хлопковых трусиках. Тело тёплое от кухни, от движения, но хочется прохлады. Подхожу к балконной двери и распахиваю её. Воздух входит сразу — свежий, утренний, чистый. Я вдыхаю глубоко. Холод проникает в лёгкие, будто остужает изнутри, но не морозом, а ясностью. Стою так несколько секунд, позволяя себе просто быть. Поворачиваюсь и, не торопясь, иду к кровати. Ложусь, позволяя телу погрузиться в матрас, в это тёплое гнездо после кухни и аромата еды. Медленно забираюсь на подушку — кладу одну поперёк, как любила так делать до всей тьмы во мне. Закидываю на неё ногу и руку, прижимаюсь щекой. Устроилась. В голове тишина. Полная, настоящая. Не звенящая, а спокойная. Всё, что было, отзвучало. Никаких мыслей, только приятная, глубокая усталость. Та, что приходит не от тяжести, а от жизни. От настоящести. Я чувствую себя живой. До кончиков пальцев. Где-то за балконе шелохнулись сосны. Комната наполнилась воздухом, похожим на прозрачную воду. Я прижимаюсь к подушке крепче. Веки тяжелые. Ничего не нужно. Я улыбаюсь едва-едва, чувствуя, как сон подбирается, тёплый, нежный. И просто… засыпаю.

***

Тем временем на кухне. Пар ещё поднимается от кастрюли с пюре. На сковороде — золотистая индейка. Миска с салатом, тосты. Сэм стоит посреди всего этого, держа ложку, как будто сейчас будет её использовать в качестве оружия. Он выглядит не то поражённым, не то духовно сбитым. Входит Баки. В футболке, на нём синие пижамный штанах и босиком, волосы растрепанны. Щурится, нюхает воздух. Баки шутливо, со смешком: — Ну что, Уилсон, теперь ты — кухонная фея? Сэм оборачивается в абсолютном шоке: —Чего?! Это не я! Баки подходит ближе, присматривается к еде. Морщит лоб, вдыхает глубже. Баки: —Пахнет как в… доме нормальных людей. Сэм тихо, почти на ушко: —Я тебе серьёзно говорю — это не я. Баки с любопытством: —Елена решила устроить гастрономическое нападение? Не похоже. Она по утрам максимум кофе и угроза жизни. — Не она. Баки замирает. Смотрит на кастрюлю, потом на сковороду, потом на тосты. Потом на Сэма. —…Тогда кто? Сэм драматично, с театральной паузой: —Диа. Сэм подходит ближе, понижает голос, словно раскрывает военную тайну. —Встаю в пять утра. Думаю попью кофе и поеду до Сары. А тут ..Диа.. Кидается ложками .Решила вспомнить, как это — готовить. Сэм откинувшись на спинку стула, с видом человека, который пережил нечто эпохальное. Тычит пальцем себе в лоб. —Слушай… Я тебе сейчас опишу картину, и ты будь готов. Потому что я до сих пор не могу оправиться от шока. Баки с ухмылкой: —Нука. Сэм театрально, с жестами: Думаю сейчас попью кофе в гордом одиночестве.. ну всё как обычно по субботам. А тут … стоит Диа. Одна. На кухне. На рассвете. В одной толстовке. И всё. Обуви — ноль. И тишина. Волосы — в пучке. Такой неряшливый,вид. Стоит спиной, мешает пюре. Пар поднимается. Свет мягкий. И всё это — как сцена из какого-то фильма, где у главной героини душа лечится через картофель. Баки прищуривается, заинтересованно: —Ого… Сэм наклоняется смеется: —Я, честно, подумал, что случайно вошёл не в кухню, а в рекламу уюта. —Вот оно что…-смеется Баки.— Ты романтик, Уилсон. Прямо вижу, как у тебя там заиграла внутренняя музыка. Сэм ставит точку, поднимая бровь: —Брат… ты такой вид упустил. Ух. Это был момент из разряда «вот почему мужчины теряют ориентацию на местности». Баки смеётся: —А ты уверен, что это не ты теперь поехавший? Сэм поднимает руки: —Если и поехавший — то в правильном направлении. На кухню, где женщина в пучке готовит тосты на рассвете. Баки поднимается из-за стола и с интересом подходит к кухонной стойке, где всё ещё аккуратно разложена еда, приготовленная Диа. Он не торопится — словно хочет, почувствовать каждый штрих этого утреннего уюта. Он склонился ближе, рассматривает пюре, как будто изучает текстуру. Затем переводит взгляд на салат. Баки слегка улыбается краем губ. Он берёт чистую тарелку, неспешно накладывает себе салат. Делает это с уважением, почти с осторожностью, будто берёт не просто еду, а часть настроения, оставленного на рассвете. Рядом — тосты с индейкой. Он берёт один, потом второй, недолго колеблясь. На мгновение просто держит их в руках, вдыхая аромат — хлеб, жареное мясо, немного чеснока и пряностей. Баки чуть качает головой, будто не верит, что это всё действительно случилось. Он наливает себе кофе. Молча, почти церемониально. Струйка горячего напитка наполняет кухню ещё одним запахом — тёплым, горьковатым, бодрящим. И его посещаем мысль,что он снова —дома в 40-вых. Тосты—кофе и салат. С полной тарелкой и кружкой кофе он возвращается за стол, опускается на стул напротив Сэма. Делает глоток и, наконец, говорит спокойно, чуть задумчиво: —Она правда это всё сама сделала? —Я ж тебе говорил — ты кое-что пропустил. Баки кивает, пробует тост и салат. Жуёт молча, но в глазах — наслаждение. И лёгкое удивление, смешанное с чем-то более тёплым. Сэм с полуулыбкой, как бы между делом: —Слушай… ты не переживай, Брат. Баки поднимает бровь, осторожно,жуёт тост. Сэм откидывается на стуле, глядя в потолок: —Ну..что я тут, понимаешь ли, вошёл в святая святых, застал Диа в этом её уютном режиме богини рассвета…Конечно, картинка — мм, хороша. Любому нормальному мужику приятно на такое посмотреть. Баки спокойно, но с лёгкой настороженностью: —.. И что ты этим хочешь сказать? Сэм взгляд становится серьёзнее, голос мягкий: —Я хочу сказать, что ты дурак. Я вижу, как она на тебя смотрит. Как ты на неё. Ясно, как день: это всё — про вас. И если честно? Я рад, что она вот такая, спокойная, настоящая… рядом с тобой становится. Баки молчит, слегка смущён, но слушает внимательно. Сэм снова с улыбкой, уже более игриво: —Но, чёрт побери… Девушка — что надо. Не упусти, Барнс. В следующий раз, глядишь, на утро тебя будет встречать не только тосты , но и улыбка с постели. Баки усмехается, хмурит брови, будто пытается сохранить серьёзность. —Так что действуй, Барнс. Баки жует тост, делает глоток кофе, прищурившись от удовольствия. Сэм наблюдает за ним с той самой ухмылкой старшего брата, который что-то понял раньше остальных. Баки медленно поднимает взгляд, еле сдерживая улыбку. Сэм: —Что?.. —Я уже действую. Сэм подозрительно: —Ты? Действуешь? Баки спокойно, с наигранной серьёзностью: —Медленно, уверенно и без лишних комментариев . —Без комментариев?- фыркает Сэм— С таким лицом? А теперь, прости, брат, но мы живём в Базе, где Диа делает завтрак на рассвете. Что ты ей там сказал, а? Что ты сделал? Что ты натворил в этом лесу, Барнс? Баки ухмыляется, откидываясь на спинку стула: — Ничего,просто поговорили.. Сэм поднимает руки: —Ладно, ладно. Зимний солдат штурмует сердца в тихом режиме. Баки всё это позабавило. Сэм : —Ладно, мистер “я уже действую”. Но если увижу, что ты опять стоишь в двух метрах от неё и молчишь, как памятник… Я вмешаюсь. С романтической речью и гитарой. Не испытывай судьбу. Баки сидит за столом, делает глоток кофе. Сэм напротив — с видом знающего всё про жизнь. На лице — довольная ухмылка. —Серьёзно, Бак, не упусти её. Такая девушка — это прям золото. Действуй уже. Не тяни, а то я начну вмешиваться… с речами и свечами. Баки смотрит на него пару секунд, как будто переваривает эту угрозу. Потом вдруг фыркает,смеётся, по-настоящему. Он откидывается на стуле, прикрывает лицо рукой, с трудом переводит дыхание. —Речами и свечами..Ты?! Ты выйдешь к нам во двор, встанешь под балконом и начнёшь петь что, Сэм?! Хиты 90-х?! —Я могу . Если понадобится. Баки смеётся ещё громче. Сэм пытается держать серьёзность, но улыбается. —Так что не вынуждай. Действуй сам. А то будет песня. И, может быть, хореография. Баки всё ещё смеётся: —Ты — угроза, Сэм. Реальная. Но я уже начал,так что теперь жаль не увижу тебя в танце. —Вот и хорошо. Ради всеобщей психической безопасности. Баки покачивает головой, снова смеётся, уже тише. —Ты просто… ужасный шантажист. С музыкальным уклоном. Сэм бросает взгляд на Баки: —Ладно, я поехал. Сегодня же суббота. А это значит — Сара, племянники, обнимашки, крики, пятна от варенья и мультики на фоне. —Передавай Саре привет. Сэм замирает на месте, медленно поворачивается к нему. Узко щурится. —Нет-нет-нет. Вот с этого момента — никаких приветов Саре. Баки невинно, подняв брови: —Что? Просто привет. Всегда был просто привет. Сэм подходит ближе, с наигранной строгостью: —Ты слишком вежливый для просто привета. Я знаю этот взгляд, Барнс. Сначала “передай привет”, потом “а как она поживает?”, потом “дай я заеду помочь починить крыльцо” — и всё, ты уже в её списке на День благодарения. —Сэм, я вообще-то просто старый друг семьи.-смеётся Барнс. —Именно. Ключевое — старый. Всё. Приветов не будет. Я серьёзно. Ты там не нужен. Это моя личная зона — без Баки. Баки только смеётся и разводит руками. Сэм открывает входную дверь и тут же сталкивается с Еленой, которая только зашла. На ней мягкий спортивный костюм, волосы небрежно собраны. Она поднимает глаза и тут же прищуривается с дежурной усмешкой. —Доброго утро, капитан. Сэм улыбаясь, прищуривается в ответ: —О, ну доброе, доброе. Даже слишком, пока вы тут спите, кое-кто уже успел спасти кухню, мир и завтрак. Елена вдруг втягивает носом воздух, останавливается, поворачивает голову в сторону кухни. —Подожди…О боги ты хочешь сказать, что она… реально не пошла спать… и всё это приготовила? Сэм кивает,разводит руки и уходит. Баки сидит за столом он слышит как Елена спорит с Сэмом, поднимает взгляд и лениво улыбается. —Знала, что Диа в пять утра будет тут, готовить? Елена пожимает плечами, подходит к кофейнику: —Я тебе ничего не скажу. — И как она.. Елена садится рядом, чуть кивает. —Барнс, ты слишком много думаешь. И не по делу. Надо не думать — а делать. Причём делать так, как ты хочешь, а не как “правильно”. Интересно как она?.. загляни к ней. Спроси лично. Баки поднимает брови, криво усмехается. —Снова включаешь психолога? —Нет. Я просто всё вижу. Баки вздыхает, с лёгким раздражением. —Да что же вы все… всё видите? Что ни разговор — “вижу, чувствую, знаю”. Как будто я под микроскопом у каждого.-Он бросает взгляд в сторону, будто стыдясь вспышки.—Прости. —С высоты табурета просто видней. Со стороны всё кажется проще — вот и хочется помочь. Даже если по-своему, криво, но — с добром. Баки молча смотрит на неё. Лицо расслабляется, взгляд чуть теплеет. Он кивает, не спорит. Елена тем временем берёт кружку, хватает с тарелки пару тостов. —Расслабься. Сегодня суббота. Сэм уезжает. Я с Алексеем — на рыбалку.Его тайное русское хобби — не трогать людей и молчать над водой. Она уже почти в дверях, бросая через плечо: —А Джон слинял — бог знает куда. Вы остаётесь вдвоём. Просто… проведите это время хорошо. Она исчезает в коридоре, оставляя Баки в тишине с этой мыслью.

***

Комната Баки. Тишина. Только лёгкое постукивание лап Альпин по моим ногам когда она перекладывается поудобнее. Она устроилась у меня на коленях и мурчит, будто знает, что я не уйду. Почти весь день я просидел вот так — на балконе. Погода сегодня странная — ни дождя, ни солнца. Свежо. Сыровато. Небо серое, но не злое. Просто… усталое. Как и я. После слов Елены — что-то щёлкнуло внутри. “Не думай — делай”, — сказала она. Прямо. Как будто пнула. И вот сижу я здесь, держу на коленях мурчащую пушистую мудрость и думаю:принести Диа завтрак в постель. Поблагодарить. За утреннее тепло от вкусной еды и воспоминание о доме. Но каждый раз, как в голове возникает этот план, он тут же натыкается на старую, знакомую преграду.Что, если это будет воспринято как вторжение? Я опускаю взгляд на Альпин. Она прищурена, полностью довольна жизнью. Живёт здесь. Дышит здесь. Любит, когда её просто держат на руках. — Ну и что ты думаешь? — шепчу я. Она только мурчит громче и тыкается лбом в мою ладонь. Мол: “Просто иди. Перестань думать.” Ветер треплет верхушки сосен. Я вздыхаю.

***

Балконная дверь приоткрыта, и лёгкий ветерок шевелит полупрозрачные шторы, заставляя их колыхаться, как призрачные крылья. Диа лежит на кровати, не двигаясь. В той же позе, в которой заснула. Обнимая ногами подушку. В комнату почти бесшумно открывается дверь. Баки входит медленно, без спешки. На нём простая чёрная футболка, облегающая плечи и руки, тёмные джинсы — всё строгое, как и он сам. Он идёт почти неслышно. Ставит поднос на журнальный стол возле стены: кружка горячего кофе, миску с бульоном, сэндвич с беконом,который сделал сам. Поворачивается.И останавливается. Диа она кажется нереальной. Чёрный спортивный топ обнажает линию груди, и тонкие трусики, слегка оголяют её попу. Мягкая ткань почти сливается с кожей, кожа мягко подсвечена бледным дневным светом. Талия, изгиб спины, лёгкое дыхание. Она выглядит так, будто принадлежит этой тишине. Баки задерживает дыхание. Пульс отзывается в висках. Черти в голове начинают своё беззвучное торжество, и он на секунду позволяет себе быть слабым: подумать, представить, пожелать. Он — на месте этой подушки. Её рука — не на ткани, а на его груди. Её лицо — не утонувшее на полушке , а рядом, близко, слишком близко, чтобы думать разумно. Баки застывает. Глаза изучают её молча, но с жгучим напряжением внутри. Он не приближается. Не дышит громче, чем нужно. Только смотрит. Только чувствует. Только хочет — опасно, глубоко, неостановимо. Он задерживает взгляд ещё на миг — словно запечатывает картину в памяти. «Хватит.» — думает он. Он осторожно подходит к кровати, медленно берёт край одеяла. Движения мягкие, будто боится потревожить её сон, он накрывает её одеялом. Прикрывает бёдра. Баки смотрит на неё ещё секунду. Одеяло мягкое, как прикосновение— как последняя черта между реальностью и тем, что как ему кажется нельзя.

***

Я не открываю глаза. Конечно я слышала как Джеймс зашел в мою комнату. Я чувствую, как его взгляд цепляется за меня. Я остаюсь на кровати, будто не замечаю его присутствия. Спокойствие на поверхности — но внутри всё закипает. Это ощущение, как искра на сухой бумаге — мгновенно вспыхивает желание. Не просто желание… а дерзкий, почти сладкий порыв — поиграть. Провоцируй мужчину. Разожги. Отступи. Дай почувствовать, что почти поймал — и выскользни, как дым между пальцев. В памяти всплывает вчерашний вечер. Как он ушёл — резко, почти внезапно. Что-то хотел сказать, но передумал. И эта недосказанность, эта тишина между строк — она меня сейчас только подогревает. Потому что я могу её использовать. Потому что если он начал игру — я её продолжу. Игра началась. — Я так плохо выгляжу, что ты решил всё это прикрыть одеялом?-Медленно вытягиваюсь, лениво, как кошка на солнце, даже не открывая глаз. Молчу. Улыбаюсь. Пауза. Она тянется, как тень от свечи. А потом — его голос.Глухой. Сдержанный. Бархат с ворсинками стали. — Если бы ты знала, как ты выглядишь. Я накрыл не тебя… а себя. Чтобы не искушаться. Тепло во мне вдруг становится другим. Глубже. Тяжелее. Он не сказал ничего пошлого, но я чувствую, как каждое слово проникает под кожу. Он смотрит на меня — я не вижу, но знаю. Чувствую, как его взгляд скользит по тем частям меня, которые я привыкла прятать. Сейчас главное не проиграть самой в своей же игре. Я приоткрываю глаз. Вижу его —Чёрная футболка, напряжённые плечи, взгляд — усталый, тревожный, слишком искренний для утреннего света. Грудь напряжена. Он сдерживает себя. Не идёт ближе. И от этого — только сильнее тянет. Он выдыхает, и этот вздох будто касается меня. — Я… принёс завтрак, — говорит он наконец, чуть хрипло, по-своему сдержанно.— И кстати спасибо за твой..завтрак. Всё очень вкусно. И… по-домашнему. Я улыбаюсь,медленно, почти лениво начинаю подниматься. Движения — неторопливые, будто во сне. Ткань одеяла скользит с моего тела, обнажая ноги… и бедра. Прохладный воздух обволакивает кожу, и я чувствую, как он смотрит. Этот взгляд — как прикосновение. Обжигающий, плотный, слишком внимательный.Он молчит. Но я слышу, как он вдыхает — коротко, резко. И как будто задерживает дыхание. Его самоконтроль всегда был его гордостью. Но сейчас… он начинает трещать по швам. И тут же он отводит взгляд. — Он… горячий, — быстро добавляет про кофе, как будто это спасёт его. Но я вижу, как в уголках его глаз дернулась тень. И что он сжал челюсть чуть сильнее, чем нужно. Он борется с собой. Снова. А я…Я больше не хочу бороться с собой.Я выспалась. Тело лёгкое, разум чистый. Душа… будто впервые за долгое время дышит полной грудью.После всего — после крови, шума, ошибок, прошлого — я заслужила это утро.И я устала быть той, что боится сделать шаг. Боится просто быть. Сороковые закончились.И мне больше не семнадцать. И если я хочу быть этой новой версией себя — спокойной, уверенной, настоящей — то начну прямо сейчас. Я поднимаю взгляд на него. Не прячу колени. Не натягиваю одеяло. Просто улыбаюсь. По-настоящему. Тихо. И очень искренне. — Спасибо, Джеймс. За кофе. Он стоит напряжённый, будто натянутая струна.Плечи — камень, челюсть — сжата. Он не смотрит. Делал всё, чтобы не смотреть. Чтобы не поддаться. Но я видела — как пальцы на бионике сжимаются в кулак, как взгляд уходит в пол, как губы стиснуты до боли. Но самое главное — глаза. Тёмные, глубокие, желание. Страх. Нежность, которую он прячет даже от самого себя. Я тянусь рукой к волосам, поправляя их, и при этом чуть подаюсь вперёд, зная, как открывается линия декольте на моей груди, как приподнимается край моего топа — слишком тонкий , слишком короткой. Он почти ничего не скрывает. Джеймс всё ещё не двигается. Но я чувствую, как меняется атмосфера. Его тело будто затаилось, словно хищник перед прыжком. И всё же он стоит. И но уже снова смотрит. Я наконец поднимаю глаза и встречаюсь с его взглядом. Он темнее, чем обычно. В нём нет мягкости. Есть напряжение, есть желание. Он на грани — и мне это нравится. Джеймс делает шаг вперёд. Осторожно, медленно. Как будто боится сорваться, если подойдёт слишком быстро. Но в его глазах уже нет сомнений — он понял игру. Понял правила. Только он ещё не знает: я играю, чтобы дразнить, а он ?. Я встаю. Ноги босые на полу, кожа теплеет от легкого утреннего ветра. Подхожу к нему — не спеша, почти плавно. И больше не боюсь себя. Не боюсь его. Не боюсь, что он увидит слишком много. Пусть видит. Я иду к нему — медленно, с тем особенным движением, в котором нет ничего случайного. Плавность в каждом шаге. Провокация в каждом вдохе. Вижу,как напряглись его плечи, как зажаты губы, как сжата бионическая рука. Его сдержанность — это уже не спокойствие. Это ярость, завернутая в плоть. Это волк, который еще не прыгнул, но когти уже вытащил. Поднимаю голову, и наш взгляд встречается. Я не отступаю. Наоборот — подаюсь ближе. Медленно, но намеренно. Границы становятся иллюзией. — Боишься сорваться, сержант? — шепчу я, так тихо, что звук почти тонет между нами. Я поднимаю руки, кладу ладони на его лицо. Он не двигается. Но глаза медленно опускаются, и встречаются с моими. Этот взгляд… он тяжелый, густой, как расплавленный металл. Он хочет — до боли, до ярости. Но он не позволяет себе. Пока что. Ещё держится. Я тянусь рукой к его груди, кончиками пальцев касаюсь ткани футболки,веду вдоль торса вниз. Не спеша. Медленно. Он не двигается, но дыхание становится резче. Мельчайшие дрожания выдают его. Он горит под кожей. — Ты мог бы остановить меня, — говорю чуть громче, позволяя голосу звучать почти нежно, почти ласково. — Но ты не хочешь. Почему? Он молча смотрит. И в этом взгляде всё: сдерживаемая жажда, невозможное терпение, ярость к себе и желание, которое не просит разрешения.Между нами вспыхивает напряжение — будто кто-то поднёс спичку к бензину. Мои пальцы добираются до его живота, кромки футболки и я чуть приподнимаю её. Касаюсь кожи. Горячей. Напряжённой. Такой живой. Джеймс издаёт тихий звук — почти рычание, почти мольбу. Он на грани. — Так сорвись, — прошептала я, приподнимаясь на цыпочки, чтобы шепнуть прямо в его губы. Он больше не сдерживается. Его рука — быстрая, как вспышка молнии — хватает меня за талию, сжимает так, будто боится, что исчезну, будто я не плоть и кровь, а наваждение. В следующую секунду его губы накрывают мои — резко, жестко, без предупреждения. Никакой нежности. Один жар. Чистый, хищный голод. Он целует, как мужчина, слишком долго державший себя в цепях. Губы требовательные, почти грубые, словно он пытается стереть все расстояния между нами, смять всё, что было до этого. Воздух исчезает. Время рвётся. Он не целует — он берёт. И я позволяю. Его руки —уже на моих бёдрах. Сильные. Решительные. Пальцы впиваются в кожу,оставляя белые следы. Губы — горячие, требовательные.Поцелуй — не сладкий. Он Страстный. Во мне — вихрь. Как будто я готова сдаться. Его металлическая рука скользит по моему боку, холодная, контрастная к разгорячённой коже. Пальцы второй руки зарываются в мои волосы, тянут голову назад, открывая шею — и он спускается губами туда, на границу между болью и удовольствием. Я чувствую, как мои колени подгибаются, как тело поддаётся, горит, зовёт. Он отрывается от моих губ, тяжело дышит, лоб почти касается моего. — Не дразни меня больше, Диа, — рычит он мне , голос хриплый, срывающийся. — Я слишком голоден, чтобы играть в полутени.Если я перестану себя сдерживать, — шепчет Баки,— случится то, о чём слишком рано думать. Я всё ещё чувствую его дыхание на своих губах — тёплое, неровное, будто он только что вынырнул из глубины, в которой слишком долго держался на одном вдохе.Он близко. Слишком близко, чтобы делать вид, что между нами ничего нет. Я чувству как его возбуждение упирается в меня. Я смотрю ему в глаза. Они больше не прячутся. Не бегут. Тёмные,как ночной океан, уставшие, полные вины и боли… но сейчас — живые. Горящие. — А если мне не рано?.. — говорю тихо. Почти не дыша.И сама не верю, что сказала это.Но я сказала. И больше не возьму назад. Баки застывает. Не отстраняется. Но будто замирает между прошлым и настоящим, между «можно» и «нельзя». Я чувствую, как сдерживается каждый мускул в его теле. Он борется. Не со мной — с собой. — Диа… — его голос — хриплый, почти надломленный. Он не договаривает. Он берёт меня в свои руки и толкает к стене, к холоду, чтобы жар между нами вспыхнул с новой силой. Его губы снова на моих, язык требует, проникает, жжёт. И я тону. В его жестокой нежности, в его власти, в себе — в той, что больше не боится быть слабой рядом с сильным. Это больше не игра. Это — падение. И я тяну его за собой. Он прижимает меня к стене с такой силой, что воздух вырывается из груди. Грудь поднимается, дыхание рвётся на клочки. Я чувствую, как его тело прижимается ко мне всем весом — горячее, твёрдое, обжигающее. Чувствую как его желание упирается в меня. Его рука скользит по бедру, поднимается выше, цепляет меня за волосы, оттягивает голову назад — и губы снова на моей шее, зубы, язык, дыхание—Я теряюсь. Растворяюсь. Меня будто больше нет. Только чувство. Только он. Каждое его движение кричит о власти. О желаниях, слишком долго спрятанных вглубь. Он больше не человек — он голод, натянутый до предела, готовый сжечь всё, что попадёт под руку. И я — в этом огне. Я вся горю. Грудь тяжёлая, кожа будто дрожит от одного взгляда, губы опухли от его поцелуев, ноги подламываются, и я держусь за него, за это безумие, за то, что сама разожгла. Мои мысли — скомканы, спутаны, как простыни после бурной ночи. Всё, чего я хотела — было вот здесь. Он. Его губы. Его руки. Его жар. Я хотела поиграть. Провоцировать. Удержать контроль. Но теперь я — в ловушке своего же желания. И тогда он замирает. Он останавливается. Резко. Словно что-то внутри него надломилось — но не сдалось. Его лоб прижимается к моему. Грудь тяжело вздымается. Его руки — всё ещё на мне, крепко, властно, но не двигаются. Он не смотрит в глаза — как будто боится, что если увидит меня сейчас, то сорвётся окончательно. — Чёрт, — шепчет он хрипло. Его голос — сорванный, почти больной. — Это… слишком рано. Не так. Не сейчас. Я не понимаю сразу. Сердце стучит в ушах. Я ещё чувствую его на себе, каждый миллиметр его тела. Я хочу, чтобы он продолжил. Чтобы он довёл всё до конца. Потому что я проиграла. Потому что я больше не могу делать вид, будто управляю этим. Но он — отступает.ю Не потому что не хочет. Я вижу это в его глазах. Он хочет до безумия. До грани. Но именно поэтому он и остановился. Потому что не хочет разрушить. Потому что сдерживает зверя внутри. Потому что знает — если дотронется ещё раз, не отпустит. И я… я понимаю. Слишком хорошо. Я остаюсь стоять, прижавшись спиной к холодной стене, тело всё ещё дрожит, губы распахнуты в беззвучный выдох. А он — разворачивается. Медленно. Тяжело. Как будто с каждым шагом отрывает от себя часть меня. Он не уходит — всё ещё стоит, спиной ко мне, будто ждёт… или борется. Я выравниваю дыхание и подхожу ближе, босые шаги едва слышны. — Думаю, начну с душа… — тихо говорю, голос хрипловат от недавнего дыхания, от недосказанности. Он оборачивается. Медленно. Смотрит на меня. Его взгляд уже не обжигает — но и не остыл. Он просто стал тише, глубже. Как медленно текущая река — всё ещё опасная, но сейчас молчаливая. — Отличная идея, — отвечает он, хрипло. И тут же, почти машинально, проводит рукой по своим волосам, будто не знает, куда деть напряжение. Потом смотрит на меня снова. Внимательно. Мягко. И тихо добавляет: — Прости. Это простое слово — «прости» — не звучит слабостью. Оно звучит зрелостью. Он не ушёл, не оттолкнул, не сбежал. Он выбрал остановиться, когда я уже перестала мочь. И теперь — он всё ещё здесь. Передо мной. Сожжённый изнутри, но не сломанный. Я подхожу ближе. Просто тянусь и целую его — легко, без требований. В губы, мягко. Без игры, без пряток. Просто так, как чувствую. Как будто этим прикосновением хочу сказать всё, что не умею словами: я понимаю. я рядом. я тоже горю. Его руки обвивают мою талию. Крепко. Уверенно. Он тянет меня ближе, прижимает к себе. Молча. И я замираю у его груди, чувствуя, как медленно, постепенно — пламя превращается в тепло. — Тогда я в душ, — шепчу с улыбкой, чуть касаясь его губ своими. Он кивает, не отпуская. — А потом завтрак. Мм… только не исчезни. — Не собираюсь. Пальцами провожу по его груди — через чёрную ткань футболки. Он вздрагивает. Я выдыхаю. И медленно отступаю.Прохожу к шкафу, достаю свежую футболку, спортивные штаны, бельё. Я почти дохожу до ванной, но останавливаюсь. Оборачиваюсь к нему — он всё ещё там, у окна, напротив стены напряжённый. — Не уходи, — говорю я тихо, глядя прямо в глаза.— Никуда. И… в себя — тоже не уходи. Я быстро.