Воспоминания: Истоки Тирана и Побег Совина

      Мысли унесли его в прошлое, к первым записям на тех самых картах памяти. Это были не просто дневники – это были хроники гнева молодого Принца, задолго до того, как к нему прилипло прозвище «Злой». Он видел, как его отец, Король Теодорик IV, слепо доверял советникам, чьи карманы ломились от кредитов Техносоюза и Банковского Клана. И он знал свою собственную историю, ту, что шептали в коридорах замка, пока не стала официальной правдой.       Юный Принц, будущий Злой Король, был старшим сыном Теодорика. Но его рождение окутывала тайна. Его мать, Элира, была иноземной любовницей Короля, привезенной из далекого северного мира, где кожа жителей была бледной, как лунный свет, а волосы – льняными или золотистыми. Для Монтрессора, населенного людьми с теплым, медным оттенком кожи (как у самого Теодорика и у Совина), она была диковинкой. Теодорик искренне любил Элиру. Когда она родила сына, мальчик унаследовал ее алебастровую кожу и светлые волосы, что вызвало шепоты и косые взгляды при дворе. Но Король не просто признал сына – он открыто демонстрировал свою привязанность к ним обоим.       Позже, по политической необходимости, Теодорик женился на знатной монтрессорской аристократке, Леди Карии, чтобы укрепить союз с могущественным домом. Этот брак подарил ему королеву – но Кария умерла при родах, оставив лишь слабого, жалкого младенца с жуткими желто-красными глазами – Совина.       Горе Теодорика по Карии было формальным. Его сердце принадлежало Элире. Через год он официально женился на своей возлюбленной, возведя ее на трон, а ее сына – своего первенца – объявил законным наследником, Первым Принцем Монтрессора. С этого момента алебастровая кожа наследника перестала быть диковинкой – она стала знаком особого статуса, знамением королевской воли.       Элира, новая Королева, была не просто красива. Она была умна, добра (что было редкостью при дворе) и принесла с собой галактическую образованность. Она стала для юного Принца не только матерью, но и первым учителем, открыв ему мир за пределами Монтрессора. Он боготворил ее. Именно от нее он унаследовал любовь к знаниям. К восьми годам Совина он уже свободно говорил на десяти языках, включая основной галактический, язык Хаттов и наречия соседних систем – это был их общий труд, их тайный сад в мире интриг.       Но счастье было недолгим. Когда Принцу было десять лет, Элира пала жертвой дворцового заговора. Старые советники и недовольные аристократы, чье влияние пошатнулось с приходом «чужеземной выскочки», подсыпали ей в вино редкий, не обнаруживаемый стандартными сканерами яд с далекой планеты. Смерть была мучительной и медленной. Юный Принц, запертый в своих покоях под предлогом «опасности заражения», не смог даже попрощаться.       Он лишь слышал ее приглушенные стоны сквозь толстые двери. Эта смерть стала для него не просто потерей – она была предательством и доказательством гнилости старого порядка Монтрессора. Она выжгла в его душе все тепло, оставив лишь холодную ярость и железную решимость.       Любовь он стал воспринимать как смертельную уязвимость. Он поклялся сокрушить коррумпированную знать и построить сильное, современное королевство, где подобное предательство было бы невозможно. Единственным достоянием стала Власть – холодная, рациональная, дающая контроль.       Внешне юный Принц был красив, словно воплощенная статуя. От отца он унаследовал высокий рост, царственную осанку и густые волосы теплого золотистого оттенка. Его черты были безупречны: высокий лоб, прямой нос, сильный подбородок. Но после смерти матери в его глазах цвета темной стали поселилась вечная тень – холодная, отстраненная, оценивающая мир лишь с точки зрения полезности и угрозы. Его бледная кожа, наследство матери, стала не предметом гордости, а молчаливым напоминанием о ее судьбе и его отчужденности. Он носил ее как шрам.       И вот контраст был перед ним ежедневно: он – наследник, выкованный предательством и болью, и Совин – живое воплощение всего, что он ненавидел в старом Монтрессоре: суеверия (его глаза и Сила), слабость (его болезненность в детстве), и связь с теми самыми родами, чьи интриги, как он верил, погубили его мать. Медная кожа Совина была нормой, но для Принца она стала цветом косности и яда старых элит.       «Совин… – писал молодой Принц с холодной, аналитической жестокостью. – Плод отравленного древа этого королевства. Его глаза – знак дикости, которую я искореню. Его существование – напоминание о гнили, которую я выжгу каленым железом. Ради нее. Ради Монтрессора, который должен стать сильным...»       Но были и другие унижения, казавшиеся мелкими, но ранившие Совина глубже. На Монтрессоре издревле существовала традиция: длинные, ухоженные волосы были священным символом. В глубокой древности считалось, что они накапливают силу духа и оберегают воина-защитника от проклятий в бою. Позже эта традиция закрепилась исключительно за высшей аристократией – теми, чьи предки когда-то действительно стояли в первых рядах, защищая народ. Теперь это был просто знак власти и происхождения. Но для Совина, читавшего в библиотеке древние хроники о героях-защитниках, длинные волосы стали тайной, страстной мечтой. Символом не власти, а благородства, силы и защиты, которых его лишили.       Однако ему, «проклятому отродью», отращивать волосы запрещалось. Раз в месяц придворный цирюльник под присмотром стражи грубо состригал его волосы почти «под ноль», под смешки пажей и унизительные комментарии брата. «Уродству и так хватает места, чтобы сиять, – язвил Принц. – Зачем ему еще и грива дикаря?» Эта процедура была для Совина едва ли не больнее физических толчков.       За этим фасадом страха и унижения скрывался не по годам развитый ум. Лишенный всего, Совин нашел убежище в Королевской Библиотеке. Там, среди древних фолиантов и новейших голокронов, привезенных корпорациями, он жадно поглощал знания. Стратегии древних полководцев Монтрессора, звездная навигация, основы экономики, даже труды по психологии – все шло в ход. Он изучал карты планеты, схемы замка, отчеты о новых технологиях. Он знал о строительстве Столичного Космопорта, знал о маршрутах залетных торговцев и контрабандистов, знал, как работает система безопасности (и где ее слабые места). Это знание было его тайным оружием, единственной надеждой в мире, где его ненавидели за то, каким он родился. Он вынашивал план. План побега.       И за несколько дней до убийства отца он почувствовал это — не страх, не тревогу, а ясное, неоспоримое знание. Что-то надвигалось. Что-то неотвратимое. Если он не уйдет сейчас — не уйдет никогда.       Он не бежал в панике. Не метался по коридорам, не оглядывался в страхе. Его побег был методичным. Он давно готовился. Изучил расписание караулов, запомнил потайные хода слуг, нашел слабые места в охране. Он знал, что его старший брат, уже тогда носивший в себе холодную ярость, не оставит его в живых. Принц, будущий Злой Король, не говорил об этом вслух. Никто не знал. Но Совин понял.       В ту ночь, когда заговорщики подсыпали яд в кубок Теодорика IV, Совин уже шел по темному тоннелю под замком. Он не видел смерти отца. Не слышал предсмертных хрипов. Он просто знал, что оставаться — значит умереть. Его побег не был бегством. Это был расчет. Он пробрался в Нижний Город, нашел грузовой шаттл, спрятался среди ящиков с провизией. Когда корабль взлетел, он не испытал облегчения. Лишь удовлетворение. Он выжил.