Поимка Проклятого Принца и Ярость Короля

      Привезли его без сознания, в спецконтейнере для чувствительных к Силе. Охотники, бледные и помятые, докладывали с остатками страха:       — Ваше Величество, он... как искропчела! Даже во сне, кажется, чувствует опасность. Поймали только потому, что взяли хитростью и газом. До этого... трое наших в реанимации после "мирного" задержания. Он не убивал, но ломал кости с какой-то... неестественной легкостью. Быстрее, чем глаз может моргнуть.       Они выкатили контейнер в тронный зал. Силовое поле отключили с шипящим звуком. Тело Совина безжизненно обмякло на холодном каменном полу. И тут Король, подходя, замер.       Первое, что бросилось в глаза – волосы. Длинные. Не черные, а глубокого, теплого каштанового оттенка, словно спелая кора редкого дерева Монтрессора. Они были удивительно густыми, мягкими на вид, и заплетены в длинную, аккуратную косу, лежавшую теперь на полу, как измятый шелковый шнур. Эта коса, символ терпения и ухода, выглядела поразительно чужеродно на фоне его поношенной одежды контрабандиста и синяка на скуле.       Длинные волосы. Священный символ защитника и власти, который Совин был лишен с детства и который он осмелился не только отрастить в изгнании, но и носить с таким достоинством, заплетая в тугую косу, словно истинный аристократ. Это был немой укор, плевок в лицо всем запретам и насмешкам прошлого. Я достоин. Я – не изгой. Я – наследник. Король почувствовал, как ярость и что-то еще, более темное и неопределенное, сжали ему горло. Как он СМЕЕТ? Как он смеет носить ЭТО с таким... совершенством? Триумф от поимки смешался с бешенством и странной, почти болезненной завистью к этой невозмутимой аристократичности, сохранившейся в грязи подполья.       Он медленно опустился на одно колено рядом с братом. Его взгляд скользнул по избитому лицу Совина, по его коже здорового медного оттенка – цвету подавляющего большинства его подданных, цвету его отца... и цвету тех, кто убил его мать. Он задержался на закрытых веках, скрывавших кошмарные глаза, а затем притянулся к этим длинным, каштановым волосам и идеальной косе. Его рука в перчатке из тончайшей дюрастали непроизвольно сжалась, костяшки побелели, прежде чем он протянул ее к косе брата...       Пальцы коснулись косы. Волосы действительно были невероятно мягкими, шелковистыми под дорогой тканью перчатки. Он провел пальцами по плетению, ощущая его плотность и порядок. Этот акт почти нежного касания был полен леденящего презрения. Затем его рука скользнула вверх по косе, к основанию шеи Совина, и дальше – к его подбородку. Большой палец грубо приподнял подбородок брата, заставляя его безвольную голову запрокинуться назад. Кожа под перчаткой была холодной, липкой от пота и дорожной грязи.       — Посмотрите, – его голос, низкий и шипящий, был обращен к охотникам и страже, но глаза, сузившиеся до щелочек, не отрывались от лица Совина, – Посмотрите на этого бродягу. Он крал крохи со столов, спал в трюмах вонючих кораблей... но возомнил себя принцем. Возомнил, что может носить ЭТО. Его палец подчеркнуто провел по линии подбородка, оставляя грязный след на бледной коже.       — Знак благородства. Знак МОЕГО дома. Знак чистоты крови, которую он осквернил самим своим рождением!       Его пальцы не убрались. Они нежно, почти интимно сместились вниз, к боковой стороне шеи Совина, туда, где под челюстью прощупывался крупный сосуд. Через тонкую перчатку Король искал... и нашел. Слабую, но отчетливую пульсацию. Неровную, как у загнанного зверя, но – живую. Одновременно он почувствовал то едва уловимое, но настойчивое покалывание Силы, исходившее от всего тела брата, даже в бессознательном состоянии. Жизнь и Сила. Два доказательства того, что это существо, несмотря ни на что, выжило и даже обрело силу в изгнании. Это сочетание – мягкость волос под перчаткой, хрупкость подбородка в его руке, пульс жизни под пальцами и статический гул Силы – вызвало в Короле волну такого острого, противоречивого чувства (ярость, зависть, отвращение, непостижимое влечение к этой тайне), что он резко отдернул руку, словно обжегшись. Он встал, отряхивая перчатку с преувеличенной брезгливостью.       — Цирюльника! – его голос сорвался на резкий, металлический крик. – Немедленно! И бритву! Его глаза, полные холодной ярости, буравили косу на полу. — Снимите с него этот... паучий шелк. До последнего волоса. Пусть все видят уродство, которое он пытался скрыть под маской принца. Пусть он запомнит, каким вернулся домой – обритым нищим, каким и родился! Он ткнул пальцем в сторону контейнера: — А потом – в карбонит! Немедленно! Пока эта... тварь не очнулась!       Пока цирюльник под присмотром ошеломленных стражников грубо перерезал ножницами тугую косу у самого основания (она упала на камень, как отрубленная конечность), а затем бритвой снимал остатки волос с головы Совина, Король стоял неподвижно, наблюдая. Его лицо было каменной маской, но в кулаке, сжатом за спиной, дрожала та самая перчатка, что только что ощущала мягкость волос, хрупкость подбородка и навязчивый пульс жизни в ненавистной шее брата. Тело Совина оставалось бездвижным, лишь когда лезвие бритвы прошлось по чувствительной коже висков, по его лицу пробежала едва заметная судорога.       Когда последний волосок был сбрит, оставив лишь синяки и царапины на бледной коже, синюю, замерзшую фигуру Совина доставили в тронный зал и установили как мрачный трофей. Король обратился к народу через голосети: — Народ Монтрессора! Предатель Совин, сеявший смуту и раздор, понес кару! Силами, недоступным простым смертным, я обратил его в вечный камень! Пусть его замерзший лик служит предостережением всем врагам Короны!       Легенда о «Короле-Чародее», способном обращать в камень, подействовала. Страх на время придавил мятеж. Но имя «Злой Король» прилипло намертво.