Глава 17: Вирус

Воздух в лаборатории пах антисептиком и слабым металлическим привкусом чего-то гораздо менее утешительного — чего-то, что шепчет о неестественном. Шао, едва ли подросток в то время, стоял неподвижно рядом с отцом в стерильной, высокотехнологичной лаборатории. Его руки были аккуратно спрятаны за спиной, его осанка была идеальной, как всегда, отражение дисциплины, вбитой в него с детства. Холодный, непреклонный взгляд Umbrella , его отца, никогда не покидал его. Umbrella был фигурой, чье присутствие было постоянным давлением — невидимым грузом, который давил на все вокруг него, удушая и в то же время непреклонно. Его голос, когда он возникал, всегда был резким, прямым и без места для мягкости. «Продолжай», — рявкнул Umbrella, его тон был лишен теплоты. Он не смотрел на Шао, пока говорил, его глаза были сосредоточены на экранах перед ним, которые отображали ряды генетических последовательностей, закодированных на языке, который Шао не мог понять. «Ты здесь, чтобы наблюдать. А не тратить время». Шао молча кивнул, его сердце забилось немного быстрее, знакомый укол тревоги пробежал по его позвоночнику. Слова его отца всегда имели эту странную, холодную ясность, уверенность, которая холодила кости Шао. Дело было не только в содержании слов — за ними стоял вес. Umbrella никогда ничего не просил . Он никогда не предлагал . Он просто утверждал, как будто все, что исходило из его уст, было негласным законом. И Шао — всегда послушный сын — никогда не осмеливался подвергать это сомнению. Они стояли перед камерами сдерживания, где стеклянные флаконы содержали коллекцию вирусов — генетических аномалий, созданных его отцом, предназначенных для тестирования и, иногда, для более темных целей. Глаза Шао метались от одного стеклянного контейнера к другому, названия на этикетках были размытыми буквами и цифрами, но цель была слишком ясна. Воздух был густым от гула машин, стерильная среда прерывалась слабым звуком флуоресцентных ламп, жужжащих над головой. Единственным другим звуком был стук начищенных ботинок Umbrella по холодному бетонному полу, когда он перемещался между рабочими станциями. «Ты ведь отлыниваешь от учебы, Шао?» — внезапно спросил Амбрелла, его голос был холоден как сталь, и Шао вздрогнул, словно его ударили. «Я работал, отец», — быстро, инстинктивно ответил Шао. Он опустил взгляд, не желая встречаться с пронзительным взглядом отца. Зонт перестал двигаться. «Твоего представления о «работе» недостаточно. То, что ты называешь «работой», — это просто отвлечение. У тебя есть потенциал. Но ты его тратишь. Ты позволяешь себе стать слабым». Грудь Шао сжалась от этих слов. Он уже привык к ним. Но от этого их было не легче слышать. Казалось, отец никогда его не замечал. Не совсем. Он был всего лишь инструментом, отражением успеха, которого добилась Umbrella, подопытным для его холодных, расчетливых методов. Зонт медленно повернулся, и впервые за несколько часов он повернулся к сыну, его лицо было в тени тусклого, резкого света лаборатории. «Хочешь узнать что-то полезное? Тогда смотри внимательно». Его тон был холодным, словно лед, бегущий по венам Шао. Шао не ответил. Он не мог. Его горло сжалось. Он проследил за взглядом отца, когда тот указал на одного из ассистентов в лаборатории — молодых мужчин и женщин, которые носили те же стерильные белые халаты, с пустыми лицами, как будто они уже выписались из своих собственных душ много лет назад. Они двигались механически, следуя командам Umbrella без вопросов. Они были тенями в лаборатории, как и он. Резкий, властный голос Амбреллы снова нарушил тишину. «Видишь это?» Он указал на набор пробирок. «Это последний штамм вируса. Он непредсказуем. Нестабилен. Но результаты могут быть новаторскими. Представьте себе вирус, способный... изменять ДНК человека. Делать его сильнее, быстрее, умнее. А что, если я скажу вам, что он может лечить болезни, устранять слабости? Изменять будущее человечества?» Горло Шао сжалось еще сильнее. Идея была захватывающей, но тревожной. Он видел, как его отец работал над этими вирусами в течение многих лет — наблюдал, как они тестировали штаммы, наблюдал, как люди — реальные люди — страдали ради бесконечных амбиций Umbrella. Однако моральные последствия всегда замалчивались, как будто они не имели значения. «Это сработает?» — спросил Шао, прежде чем успел остановиться. Выражение лица Амбреллы потемнело, и на мгновение его глаза — холодные, расчетливые — встретились с глазами Шао. «Это не твоя забота, Шао. Не думай ни секунды, что твоя работа — задавать вопросы. Твоя работа — учиться. Пойми ценность точности. Пойми важность эффективности. Пойми, что иногда, чтобы изменить мир, нужно что-то сломать». Решимость в его голосе не оставляла места для спора. Шао хотел говорить, хотел сказать ему, что не все должно быть сломано, что должен быть другой путь. Но он знал, что лучше не высказывать свои мысли. Лаборатория не была местом для вопросов. Это было место для послушания. И Шао должен был подчиняться. Всегда. Напряжение в воздухе было ощутимым, когда Umbrella повернулся к верстаку, его холодное, непреклонное внимание теперь полностью было сосредоточено на флаконах. «Ты будешь делать свою работу здесь», — сказал он тем же отстраненным тоном. «И когда ты докажешь, что достоин, ты будешь лидером. Мир ждет следующего большого скачка в науке. Ты можешь стать его частью. Если ты достаточно силен, чтобы справиться с этим». Шао с трудом сглотнул. Он хотел быть сильным. Больше всего он хотел одобрения отца. Но чем больше он видел, тем больше понимал последствия этого одобрения — как оно стоило всего остального. Он посмотрел в пол, его разум был водоворотом мыслей, которые он не осмеливался озвучить. Действительно ли это было то будущее, которого он хотел? Голос Амбреллы прорвался сквозь его мысли. «Ты слушаешь, Шао?» Взгляд отца пристально и холодно устремился на него. «Хорошо. Теперь смотри. Наблюдай. И если у тебя есть вопрос, не задавай его вслух. Ты же не хочешь, чтобы мне пришлось отвечать». Шао напрягся, его сердце болезненно забилось в груди. «Да, отец», — сказал он, его голос был едва громче шепота. Остаток дня прошел в размытии химических соединений, стерильных сред и уроков точности, дисциплины и контроля. Но сколько бы часов ни проходило, Шао не мог избавиться от чувства холодного, сурового ожидания, которое нависало над ним, как облако. Его не просто учили работать. Его формировали — формировали во что-то, что его отец мог контролировать, во что-то, что он мог использовать. Когда наконец пришло время уходить, Шао не почувствовал никакого облегчения. Вместо этого он чувствовал себя более опустошенным, чем когда-либо прежде. Он провел весь день в мире своего отца, и теперь он знал, что у него нет настоящего места в нем. Если только он не был готов стать просто еще одним инструментом — инструментом в гораздо большей машине. Когда они вышли из лаборатории, огни тихо жужжали позади них, разум Шао был полон вопросов, которые он не мог задать. И когда тяжелые шаги Umbrella разнеслись по коридору, сердце Шао упало еще сильнее. Это была не просто лаборатория. Это была тюрьма, и он был ее самым послушным заключенным.