Глава 63: «Под холстом»

Толпа разошлась с главной арены, голоса всё ещё притихли после трагедии, свидетелями которой они стали. Цирковой оркестр играл теперь тише, и его меланхоличные ноты клубились, словно дым, под высоким брезентом. Има и Шао молча шли вместе с толпой к центру. Вокруг них витал аромат сахарной ваты, жареного теста и лёгкий металлический привкус дождя, надвигающегося откуда-то из-за стен палатки. Огни карнавала мерцали на лицах, ещё недавно раскрашенных радостью, но теперь омрачённых тревогой. Смех вернулся осторожными вспышками, словно проверяя, безопасно ли снова его испытывать. Има замедлила шаг, увидев боковые шатры – места менее величественные, чем главная сцена, но полные более тихих чудес. Она молча потянула Шао за рукав, ведя его к тускло светящемуся шатру поменьше, где табличка над пологом гласила: «Кабинет живых редкостей». Внутри свет стал ещё тусклее, сменившись тёплым янтарным сиянием масляных ламп. Воздух был насыщен ароматом старого дерева и воска. Длинные тени тянулись по стенам, играя с формами экспонатов. Женщина в бархатном пальто приветствовала их таким глубоким поклоном, что её цилиндр почти касался пола. Её взгляд, тёмный и острый, как обсидиан, задержался на Име на мгновение дольше, чем следовало, словно она что-то знала. «Вы пришли в ночь, которую помнит цирк», — пробормотала женщина, и её голос скользил, словно шёлк по стеклу. «Некоторые говорят, что трагедия обостряет магию». Има не ответила, но ее пальцы сжали ручку кружки-фламинго, которая лежала у нее в сумке. Они двинулись глубже, мимо стеклянных витрин, в которых хранились невозможные вещи — скрипка, сделанная целиком из стекла, крылья бабочки, приколотые к бархату, но все еще дрожащие, словно стремящиеся взлететь, книга, которая сама переворачивала свои страницы. Шао наклонился к аквариуму, где плавала одинокая золотая рыбка, медленно кружась. Её чешуя переливалась разными цветами: то синим, то золотым. «Мне кажется, или она… моргает нам?» — прошептал он. Има слабо ухмыльнулась, хотя глаза её оставались настороженными. «Может быть, он пытается нам что-то сказать». Чем глубже они погружались, тем сильнее экспонаты размывали грань между реальностью и вымыслом. Занавес неожиданно раздвинулся, и из зала выскользнул юный артист – мальчик не старше пятнадцати лет, с раскрасневшимися щеками и нервно бегающими глазами. Он нес тюк с костюмами и замер, увидев их. «Вам пока не следует здесь быть», — быстро сказал он, бросив взгляд в сторону задней части палатки. «Они всё ещё… устанавливаются». «Что сзади?» — спросила Има. Мальчик замялся, переминаясь с ноги на ногу. «Такие номера, которые зрители никогда не увидят». Мальчик замялся, переминаясь с ноги на ногу. «Такие номера, которые зрители никогда не увидят». И вот, прежде чем кто-либо из них успел заговорить снова, какой-то далекий шум нарушил тишину — внезапный взрыв неистовых криков откуда-то со стороны главной палатки. Это был не рёв толпы и не крик инспектора манежа. Это было что-то более резкое. Настойчивое. Шао взглянул на Иму. «Ты хочешь…?» «Да», — сказала она, уже направляясь на звук. Выйдя на ночной воздух, они увидели волну паники, охватившую зрителей. Артисты спешили к палаткам для переодевания. Музыка к тому времени уже совсем стихла. Мимо них, бормоча себе под нос, проковылял клоун с размазанным гримом. Има успела уловить лишь одну фразу, прежде чем он скрылся из виду: «…прямо как балерина…» По ее спине пробежал холодок. Она ещё не знала, что происходит. Но она понимала, что ночь ещё далека от завершения.