Глава 66: «И шатёр снова дышит»

К утру цирк выглядел почти очаровательно. Яркие флаги легко колыхались на ветру, а запах жареного теста и сладкого кофе витал между палатками, словно лёгкая подкупающая память. Мимо пробегали дети с воздушными шарами в форме мифических зверей. Клоуны махали руками на ходулях. Из динамиков лилась музыка – заводная, механическая, слишком бодрая для собственного удовольствия. Но Има не улыбнулась. Она сидела одна за раскладным столиком возле небольшого киоска, наблюдая, как мужчина с механической точностью наполняет аппарат для сахарной ваты. Её кружка – сегодня утром это снова была та самая, с потёртым фламинго – покоилась между ладонями, чай в ней был нетронут. Кусочек сахара лежал на салфетке, медленно разлагаясь на солнце. Шао ушел несколько минут назад, чтобы «что-то проверить», хотя он не сказал, что именно, а она не спросила. Она чувствовала, как цирк пытается перестроиться под дневную логику. Но под поверхностью — под раскрашенными лицами и ритмичными движениями представления — что-то всё ещё шевелилось. Канат исчез. Она проверила дважды. Там, где он висел прошлой ночью, высоко в сумраке главного шатра, был только воздух. Защитная сетка тоже исчезла, а лестницу-платформу увезли, словно она никогда и не была нужна. Никто не говорил о балерине. Никаких листовок с её лицом. Никакого списка актёров. Даже имени. Как будто ее никогда не существовало. Има снова прошла мимо животных. На этот раз они не издали ни звука. Тигры неподвижно лежали в своих клетках, глаза были открыты, но не моргали. Одна из лам смотрела прямо на неё, когда она проходила мимо, не двигаясь, не жуя, просто глядя. Она прошла мимо клоуна, который поправлял грим в треснувшем зеркале возле своего фургона. Когда она проходила мимо, его отражение не последовало за её движением. Оно застыло на мгновение дольше, чем следовало, а затем улыбнулось ещё долго после того, как он остановился. Вернувшись в зону с закусками, Шао вернулся с двумя завёрнутыми пирожными и банкой сока. Он молча поставил их на стол и сел напротив неё. Она смотрела, как он открывает банку, как его руки двигаются осторожно и методично. Глаза у него покраснели, словно он не спал. «Вы снова видели карточку?» — спросил он после долгой паузы. «Нет», — ответила Има. «Но я чувствую, что это всё ещё со мной». Дурак. Слепое движение вперед. Мимо прошла девочка с нарисованной обезьянкой на плече. Обезьянка встретилась взглядом с Имой и оскалила зубы – не в ухмылке, не в угрозе. Что-то странное. «Они слишком много улыбаются», — пробормотала Има. «Кто?» Шао поднял взгляд. Она покачала головой. «Все они». Он не спорил. На краю площадки худой мужчина в расшитом блёстками пальто начал играть на концертино. Музыка была медленной, с придыханием. У Имы по коже побежали мурашки. Казалось, никто этого не замечал. Она повернулась к своей кружке с фламинго, медленно подняла её и отпила. Чай был ледяным. А был ли он когда-нибудь горячим? Она поставила его и встала. «Я хочу снова увидеть палатку», — сказала она. Шао не стал возражать. Он последовал за ней. Внутри воздух был неподвижным и тяжёлым. Сиденья были пусты, и пылинки кружились в пробивающемся свете. Центральный ринг, когда-то ревущий акробатикой, теперь был безмолвен. Но что-то было нарисовано на земле. Спираль. Грубая, стремительная. Как будто проведённая каблуком или волочащимся пальцем ноги. Има подошла к нему. Холст над ней тихонько зашептал. В голове снова промелькнули эти слова: «Она ходит по канату, словно по тротуару». Она сжала губы, пытаясь заглушить воспоминание. Одно из больших зеркал, использовавшихся для костюмов, было оставлено у стены шатра. Проходя мимо, она взглянула на своё отражение и на мгновение краем глаза заметила пятнышко белой краски. Она вытерла его. Там ничего не было. Но палатка… еще дышала. А снаружи снова начала собираться толпа.