Соломинка. 1/?

Шесть месяцев свободы.

Шесть месяцев, Карл.

Без Фёдора. Без его вечных “я вас породил — я вас и убью”.

Свобода?

Чёрт, да.

И за эти шесть месяцев я видела, в общем-то… только трёх человек. Ну… или клонов… или как там нас классифицируют. Первую — Клео. Моя любимая ведьма-невидимка. Она тише тени. Стесняется даже своего отражения. Но когда ты живёшь с ней в одной квартире… Ты узнаёшь кое-что любопытное. Например, что читать чужие мысли — это оружие массового поражения! И да. Мы его использовали. В основном против… Ну, кого там? А, точно. Пика. И, конечно же, этого ходячего катастрофического хипстера — Вару. Я не знаю, кто из них двоих тупее в плане скрывать мысли. Пик например Его внутренний монолог — это прямой эфир в стиле “Я хочу убить Вару… но не сейчас… А может сейчас… Нет, ладно, кофе попью.” Вару… Ну, Вару — это ходячая открытка с подписью “САМЫЙ ГЕНИАЛЬНЫЙ ПЛАН” И каждый его гениальный план мы с Клео читали заранее. Прямо по шагам. С выносом мозга, подробностями и жалкой попыткой что-то скрыть. — Клео, что там у него? — спрашивала я, раскладывая карты Таро для антуража. — Он хочет притвориться тренером по фитнесу… и втереться к богатым дамам… — Ооо, ну-ка, доставай попкорн. — всегда говорила я Есть вещи, к которым ты никогда не готов. Например, когда Вару внезапно выигрывает спор. Или когда Пик… улыбается. Или когда Данте просыпается раньше двух дня. Но то, что случилось сегодня… Это не просто из этого списка. Это… Фантасмагорическое. Клеопатра Моя Клео. Та самая Клео, которая раньше краснела, если кто-то здоровался с ней в коридоре. Клео, которая проводила вечера, сидя у окна с книжкой и чашкой ромашкового чая. Клео, чьи мысли звучали как “пожалуйста, пусть меня никто не заметит”. ЭТА КЛЕО… …собиралась на съезд фанатов истории. Не на лекцию. Не в музей. НА СЪЕЗД. Где люди наряжаются в костюмы прошлого и орут друг на друга про эпоху Возрождения. Где устраивают баталии на знание фактов. Где знакомятся. Где СОЦИАЛИЗИРУЮТСЯ. И знаете, что? Она даже не дрожала. Она стояла перед зеркалом — В этом её офигенном образе: — Загорелая кожа, — Её фиолетово-синие волосы, собранные в такую причёску, что я чуть не свистнула, — Кроп-топ кремово-лилового цвета — Аксессуары - две змеи и другие золотистые украшения, — Шаль цвета спелого инжира с бахромой, — И этот взгляд… Не робкий. Не стеснительный. Уверенный. Как будто вся эта чёртова жизнь — её сцена. Я честно… Я офигела. Прям так, что на пару секунд даже забыла, как дышать. Я обрадовалась за неё. Сильно Не потому что “Ой, как хорошо, что ты наконец вышла из своей скорлупы!” Нет. Потому что она сделала это САМА. Потому что хотела. Потому что могла. — Будешь скучать? — спросила она, застёгивая браслет. — Я? — я усмехнулась. — Да ну. Подумаешь. Пару часов тишины… наконец-то высплюсь. — Угу. — Она кивнула. Но перед тем как выйти, наклонилась ко мне и тихо сказала: — Я вернусь вечером. Постарайся не развалить квартиру. Я наблюдала, как она садится в машину, закидывает сумку на заднее сиденье, поправляет волосы. И уезжает. И вот. Я осталась одна. Пять минут. Десять. Час. Я сидела на диване. Смотрела в потолок. Прокрутила три подкаста. Проверила соцсети. Посмотрела старые мемы с Вару. СКУЧНО. Прям до зубного скрежета скучно. Вот ведь. Кто бы мог подумать… Обычно я мечтаю, чтобы все оставили меня в покое. А теперь, когда квартира ТИХАЯ… Это невыносимо. Я шла к Пику, как на работу. Просто… чтобы не свихнуться. Проверенный метод: Пришёл, поболтал о чём попало, ушёл — норм. И в этот раз всё шло по плану. Мы сидели, обменивались парой слов, я рассказывала ему, как Клео уехала на свой исторический фест, он кивал, вставлял что-то про Вару и его “гениальные бизнес-идеи для дураков”. Всё было тихо. Спокойно. Почти идеально. Пока не раздались… фанфары. Серьёзно. ФАНФАРЫ. И из дальней комнаты, с разворота, вышел… Куромаку. Я, кстати, не видела его шесть месяцев. Последний раз — на квартирном переезде, когда он таскал коробки и командовал, как генерал на войне. Тогда он был… ну, норм. Наш стандартный средний «Фёдор-версии-клон» — метр семьдесят пять, короткие волосы, холодный взгляд. В общем, типичный зануда с намёком на трефу. А сейчас… Я чуть не спросила, где тут выход в морг. Перед нами стоял… Ну как стоял. Торчал. Прям как вытащенный из японского нуара — бледный, вытянутый в росте где-то до метра девяносто пяти. Как будто кто-то взял его, поставил в ведро с удобрениями и добавил мутаген. Лицо — острое, скуластое, с тёмными кругами под глазами. Не просто “не выспался”, а “добро пожаловать в лигу умерших”. Кожа — белее, чем моя чёрная кофточка. Тело — вытянутое, сухое, как будто его отжали и забыли положить назад. И, чёрт возьми… Этот пучок. Его короткие серые волосы когда-то выглядели аккуратно. А теперь… Он завязал их в гигантский пучок на затылке. И вот этот кадр в халате, похожий на разгуливающий труп в домашней одежде, подошёл к Пику, смотрит на него так, как будто сейчас продаст ему философский трактат, и говорит ровно, без эмоций, чуть глухо: — ЗАКАЖИМНЕ… — и тут на одном дыхании… —филадельфиюунагицунамагуросякесливочныйвулкандраконроллтемпуракалифорниямисосуп… Я закончил с паспортами! Пик моргнул. Пик моргнул. Секунда. Другая. — Чё?.. — сказал он наконец. Даже он, Пик, эталон невозмутимости, выглядел так, будто ему только что сказали, что завтра конец света. А я?.. А я стояла рядом, буквально в двух шагах, в своей чёрной одежде, с руками в карманах, и… Он меня не заметил. Потому что, конечно, без очков Куро ни черта не видит, а я в своей чёрной майке как бы… СЛИЛАСЬ СО СТЕНОЙ. И в этот момент я поняла одну вещь. Да, я замечала, что Клео со временем менялась. Чуть выше стала. Пальцы длиннее. Подбородок тоньше. Щёки — впали. Но это было плавно, по капле, по миллиметру. Каждый день — незаметно. И потому… Я не осознавала, что они меняются. Что они… стали собой. Я стояла, прислонившись к косяку, глядя на это ходячее недоразумение в халате и пучке, и не удержалась: — Кур, чё ты так… подрос? — спросила я, с той самой ленивой насмешкой, что обычно используешь, когда друг вдруг неожиданно становится похож на вытянутый огурец с глазами. Он вздрогнул. Не просто — “ой, кто-то меня окликнул”, а так, как будто я пульнула в него дротиком. Повернулся ко мне слишком резко, словно его дёрнули за внутреннюю пружину, и — да будет вам известно — покраснел. И это было не что-то там невинное, а прямо вот настоящая алая краска, которая залила его скуластое, осунувшееся лицо. И знаете, что было смешнее всего? Он не выглядел так, будто ему стыдно. Он выглядел так, будто сам охренел от того, что повёл себя, как полный идиот. — Эмма? Что… что ты тут делаешь?.. — выдавил он, и голос у него предательски дрогнул. Я вздохнула и чуть склонила голову, будто это был разговор на кухне, а не театральная сцена с участием бледного привидения в халате. — Да так… зашла просто. Скучно. Как там с паспортами? Он моргнул. Пожал запястье тонкими пальцами, выдохнул так, будто только что пробежал марафон, и попытался собрать остатки своего фирменного ледяного спокойствия. — В… Всё готово… К… Который месяц?.. — спросил он, протягивая слова, словно тянул за собой всю тяжесть существования. Я вскинула бровь. — Июнь. Тишина, а потом — — ЧТО?! Это “что” разнеслось по комнате, как выстрел. Пик, который до этого сидел с лицом, как каменная стена, издал нечто похожее на шипящий смешок. Я, честно, чуть не прыснула. Скрестила руки на груди. — Июнь, Кур. Шестой месяц. Мы уже полгода, как живём без Фёдора, если ты вдруг не заметил. Он посмотрел на меня с выражением абсолютного… ужаса. — Я… Я думал, это… ну… максимум февраль… — пробормотал он, чуть не захлебнувшись воздухом. Я прищурилась: — Ага. Конечно. — Так. Я на работу, — вдруг сказал Пик, и это было почти как команда, брошенная сквозь зубы. Только вот… Он при этом… Тихо хохотал. Тихо. Глухо. Сдержанно, но с тем самым едва заметным углом губ, который у него появлялся только в двух случаях: когда кто-то вел себя, как полный идиот… или когда он видел, как Куромаку краснеет при слове “Июнь”. Пик встал с дивана, потянулся, будто ему до смерти надоело сидеть в этой комнате с нами, хотя я-то знала — это просто его коронная тактика “исчезаю, пока вы тут варитесь в своей дичи”. — Ты серьёзно? — бросила я ему в спину, когда он шагнул к двери. Он чуть обернулся, глянул на меня через плечо — и его глаза чуть-чуть, почти незаметно, прищурились. — Работа, Эмма, работа Кто-то же должен держать лицо, пока гении бюрократии впадают в анабиоз. И ушёл. Спокойно. Медленно. С той самой походкой, как будто вся эта комедия с “февралём” его вообще не касалась. И вот мы остались одни. Тишина, повисшая после ухода Пика, вдруг стала какой-то… странной. Типа той, что бывает, когда ты внезапно замечаешь, насколько пусто вокруг. Я склонила голову, скрестив руки на груди, и бросила ему так… между делом: — Может, прогуляемся? Всё вполне безобидно, да? Ну, просто выйти, подышать, проветрить голову. Он, конечно, душнила та ещё, но, во-первых, не фанат патриархальных штучек, а во-вторых — с его комплекцией и общим весом его скорее я на плечо закину, чем он меня. Так что, ну, чего бы и нет? Но тут… Его лицо — вот это его вечно-каменное, с налётом “я смотрю сквозь тебя” — начало медленно… ползти. Не физически. Нет. Но выражение “я серьёзный, холодный, уставший Куромаку” сменилось на что-то, что я могла бы назвать… Материнским. Вот серьёзно. Прям та самая мимика, как у взрослого, который слышит, как пятилетний ребёнок спрашивает: “А почему нельзя конфету просто так?” И вдруг — ОН НАКЛОНИЛСЯ. Понимаете? Он, чёртов Куро, специально наклонился ко мне, чтобы быть со мной на одном уровне! И так мягко, вкрадчиво сказал: — Эмма, несмотря на то, что ты крайне хороший и комфортный для меня человек… я не питаю к тебе никакого романтического интереса. Я надеюсь, что это не отразится на наших дружественных отношениях… По правде, я— Я не знаю, что он сказал дальше. Честно. Мозг просто отключился. Потому что я стояла, и всё, что звучало в моей голове, было: “ЧЕГО?!” Как… он… МОГ… подумать… что у меня к нему есть ХОТЬ КАКОЙ-ТО интерес?! У меня — к этому ходячему синдрому хронической усталости, к этому скелету в халате, к этому энциклопедии по унынию?! Я моргнула, переварила… и выдала: — Ты чё попутал? И сказала я это так холодно, так спокойно, что в воздухе повисло ровно столько фраз, сколько можно было услышать между строк. Он моргнул. И мне даже показалось… Он искренне не понимал, почему я удивилась. Куро. Твою же… Мать. — Так, соломинка, — сказала я, прищурившись, и ткнула в него пальцем, почти касаясь его халата. — Встречаемся через часа два. Рядом с метро. И если ты об этом хоть ещё раз подумаешь — тебе пипец. Он даже не моргнул. Спокойный. Как айсберг. — Хорошо, — выдохнул он ровно, будто я только что попросила его подать соль. — Просто… чтобы не вышло неловкой ситуации, я решил, что прагматичнее будет— — Ладно, Ку. Ладно. — перебила я его, махнув рукой. Потому что если я сейчас дам ему договорить, он начнёт лекцию о “предотвращении потенциально социальной неловкости” и я — клянусь! — кину его в ближайший мусорный бак. Он кивнул. Слегка. Почти невидимо. И вот на этом мы и разошлись. Потому что даже у меня не всегда хватает сил переспорить Куромаку, особенно когда он включает своего внутреннего адвоката. Но да… Соломинка. Чертовски точное слово.