Там, где развенчиваются мифы

Сон к нему сегодня как-то совсем не шёл. Леви лежал в кровати неподвижно, уставившись в потолок. В голове устало прокручивался утренний разговор с «психоправкой», как он её мысленно окрестил. Как и ожидалось, никакого эффекта он не заметил. Она всё задавала ему свои аккуратные вопросы, словно он мог рассыпаться от пары её неосторожных слов. Такое отношение не то чтобы раздражало его, но казалось глупым. Неужели не видно, что ему многое пришлось пройти и перетерпеть в этой жизни и что всего лишь слова просто не могут оказать на него какой-то ощутимый эффект? Впрочем, надо признать, что это было не так уж отвратительно, как могло бы. Просто бесполезно. Он не планировал возвращаться туда снова. Очередное утро началось с уже привычного резкого пробуждения. Леви вытер пот со лба, выравнивая дыхание. Сегодня это был лес, его старый отряд… Надо бы связаться с Армином, узнать, как у мальца дела. Леви пытался не думать об этом, но как только мысли зацепились за Армина, они метнулись к ночному кошмару и неизбежно остановились на Энни. Они вроде разослали приглашения на свадьбу всем своим друзьям. Армин заикался перед ним об этом. Неумело и осторожно, но Леви тогда лишь смотрел на него и молчаливо размышлял, как далеко некоторые могут зайти в проверке прочности его терпения. Армин так и не смог открыто спросить: будет ли он присутствовать на свадьбе. А Леви где-то в глубине души хотел осадить его. Хотел сказать что-то вроде: какая же дырявая у тебя башка… какая короткая память… Хотя иногда Леви казалось, что только он один полностью застрял где-то в прошлом. Где-то в памяти. Он и Микаса — которая, так же как и он, стала отшельницей. Только она целыми днями сидела у могильного камня своего мальца, а Леви — в инвалидном кресле. И всё же… он не хотел бы оказаться на её месте. Он всегда предпочитал пустоту такому сценарию, в котором оказалась Микаса. Одиночество всегда было для него залогом того, что в любой момент можно вернуться в эту тихую, бездушную и пустую гавань. Как будто бы он и не уходил оттуда. И просто продолжать идти дальше. Когда необходимо продолжать, несмотря ни на что, — только так и можно жить.

***

Письма на остров до сих пор просматривались правительством Марли и отправлялись в одно и то же время и только в одном-единственном посту. Добирался Леви долго, пару раз привычно игнорируя тихое шушуканье где-то за спиной. Коляска сегодня казалась ему особенно тяжёлой. Совсем теряю хватку, — сухо подумал он. В голове всплыли образы УПМ, ощущение полёта на тренировочных полигонах корпуса за стенами. Иногда ему казалось, что тот человек, который мог вытворять невозможное в небе, — уже не он. Какой-то далёкий, идеализированный его образ. Откуда-то из давно прошедшего прошлого, которое никак не отпускало. Помещение поста радовало запущенностью. Несколько вымученных, угрюмых работников, пара людей — наверняка эльдийцы, которые, как и он, сбежали с острова после Гула, но всё ещё не сожгли все мосты. Это и не удивительно, учитывая, сколько людей погибло за всё время борьбы с титанами, особенно после того, как Эрен окончательно пошёл вразнос… Каждый знакомый человек, каждый контакт казался людям спасительной соломинкой. Лекарством от одиночества. Пусть и временным и для некоторых не всегда действенным. Леви вынул аккуратно сложенное письмо и отдал его персоналу на проверку. Армин придумал некие ключевые слова, которые легко было вставить в письмо и которые складывались в нужные им послания, понятные только им двоим. Леви сидел в кресле и ждал. В здание поста зашла молодая женщина. Леви не мог её не узнать. Конечно, она тоже захочет отправить письмо своему жениху. Энни сутуло и быстро прошла сквозь помещение, намереваясь отдать своё письмо на проверку. Её взгляд мельком скользнул по Леви, который просто за ней наблюдал. Но она прошла мимо. Словно они и не знакомы. Где-то в глубине души он пожелал ей сдохнуть прямо на месте. Захлебнуться собственной мочой и сдохнуть. В теории он мог бы относительно незаметно последовать за ней, когда они будут покидать здание, мог бы заманить её в разговор — она бы клюнула. И просто пырнуть ножом пару раз. Армин никогда бы не узнал. Но он бы её потом оплакивал. Оплакивал бы больше, чем Леви «оплакивал» тогда свой отряд. Зная Армина, он бы реально разрыдался и глотал свои сопли. А ведь она так и не извинилась. Даже не попыталась. Боялась, что он её убьёт? Видела по глазам, о чём он думает? Чушь… эта тварь просто не хотела. Просто решила, что её простило уже достаточное количество людей. И именно из‑за этих людей она знала, что он её не тронет. Вот и решила, что незачем даже притворяться, что ей, блять, жаль. Умом он понимал, что ей промыли мозги. Понимал, что она никогда не знала его отряд. Но… это ему никак не помогало. Когда его письмо приняли, Леви просто толкнул колёса своего кресла, приводя себя в движение, и молча покинул пост. Леви даже не знал наверняка, кто из его бывших сослуживцев живёт в Марли, как и он. Вот ему и казалось, что здесь заперты он и эта белобрысая мразь. Улицы всё так же были заволочены туманными серыми облаками. Вечная серость. Хотя на дворе стояла середина июля…

***

День для Джен не задался с самого начала. Всё было как-то слишком сумбурно, сложно. Много бюрократической тягомотины, где ей приходилось доказывать кучке оставшихся у власти богатеев, почему её бесплатные программы психологической помощи для особо уязвимых групп населения важны и нужны. Леви у её офиса больше не появлялся и не звонил, чтобы записаться на приём. Может, у него нет телефона? Она знала, что прогресс на Паради всё ещё не на том уровне, что в Марли, но всё же более вероятным объяснением было именно то, которое он дал ей лично в прошлый раз. Сегодня как раз прошла неделя. Уже почти подошло время её обеда, в который она приняла его в прошлый раз. Джен накинула лёгкую куртку, взяла сигареты и вышла на улицу. Леви не было. Что ж… — подумала женщина. Её мысли вернулись к их первой сессии. Она вообще довольно долго её осмысляла, пытаясь выработать стратегии общения с ним и работы — на случай, если он всё же передумает и придёт. У неё не было других пациентов с Паради. Были только те, кто их знал, поэтому Джен хоть что-то да знала о том, как всё устроено на острове. Знала про Разведку, знала, чем они занимались. Леви определённо был очень закрыт. Не шёл на контакт, не открывался. Опять же, было ли это из‑за того, что он изначально не хотел идти в терапию, или же он такой всегда и со всеми — Джен не знала. Но не удивилась бы. Отрешение от эмоций — вполне распространённый механизм психологической защиты. Иногда, только отключив человечность, можно справиться с ужасами войны. Только вот когда всё заканчивается, если не попытаться вернуться в нормальное русло, получается то, что получилось у Леви — полное опустошение, потеря смысла. Джен знала, что совсем отключить себе эмоции и чувства невозможно. И если заталкивать всё слишком глубоко и слишком долго — хорошим это не заканчивается. Рано или поздно всё выливается наружу: в психозы, в полнейшую потерю контроля, в суицид или насилие, направленное на других. Если он придёт, то мне нужно как-то узнать, возникают ли у него мысли о том, чтобы покончить с собой… Но он так и не пришёл.

***

Леви сидел в коляске недалеко от кровати. В квартире было чисто. Есть он не хотел, заняться было нечем. Он мог бы… Леви оборвал собственную мысль. Для этого уже всё равно слишком поздно.

***

Две недели спустя, когда Джен привычно вышла на улицу на свой заслуженный перекур, она увидела его. Леви с невозмутимым и отрешённым видом сидел в коляске, его взгляд был устремлён на неё. Джен приветственно улыбнулась ему. — Рада, что ты решил прийти. Он не нашёлся, что ответить. Просто скупо кивнул. Почему она должна быть этому рада? Она ведь делает это бесплатно. Рада, что может покопаться у меня в голове? Или это трюк, который все мозгоправы используют? — Тогда пойдём? — она открыла для него дверь. Леви снова занял место напротив её кресла. Он чувствовал себя странно, некомфортно. Для чего он к ней припёрся? Неужели так истосковался по человеческому общению, что в конец сошёл с ума? — Расскажи, как прошли твои недели? — она мягко начала разговор. Но он ничего не ответил. А ты сегодня даже менее разговорчив, чем в прошлый раз… — подумала Джен, уже зная, что для неё эта сессия будет очень сложной. — Леви, скажи мне, почему ты всё же решил прийти ещё раз? — её тон был мягким, спокойным. Он снова просто промолчал, только раздражённо фыркнул, словно сам вопрос — или ответ на него — был ниже его достоинства. — Хорошо, — спокойно сказала Джен. — Есть ли что-то конкретное, о чём ты хотел бы сегодня поговорить? Взгляд его холодных глаз цепко держал её лицо. — Об искуплении. О прощении. Джен уже почти ожидала, что и этот вопрос он проигнорирует. Но он ответил. Начало положено. — И кто должен получить это прощение и искупление? — Один… человек. — Этот человек — ты? — Нет. Джен медленно кивнула. — Хорошо. А что этот человек сделал? — Если спросить остальных, то как будто бы уже и ничего. Если спросить меня — то она заслуживает смерти. Джен напряжённо впитывала его слова. Он не говорил и не отвечал прямо, но у неё было стойкое ощущение, что сейчас ей сказали довольно много. Много важного. — Мнение о том, что мы всегда должны всех прощать, — миф. Ты не обязан ломать себя только ради того, чтобы успокоить чью‑то совесть. — У неё нет совести. Нет раскаяния. Никогда не было. Джен на мгновение замолчала. — Ты… мог бы рассказать мне немного подробнее? Леви устало вздохнул. — Когда мы были на острове и ещё не знали, что есть и другие люди, один из ваших так называемых воинов Марли убил мой отряд. А сейчас… те, кто тогда считал её предателем… ведут себя как ни в чём не бывало. Даже женятся на ней и пытаются пригласить меня на их грёбаную свадьбу. Джен внимательно слушала его. — Они её простили? Все, но не ты? — голос мягкий, не осуждающий, а просто уточняющий. — Я не знаю, что они сделали. Но она не сделала ничего. Нихрена. Для того чтобы её простили. Она долгое время находилась среди нас. У неё было много времени, чтобы понять, что мы не… — он остановился, но Джен и так поняла, что он имел в виду. — И я понимаю, что ей просто промыли мозги пропагандой, но мне насрать. — А что она сказала тебе лично? Леви потёр лицо, как будто стремился стряхнуть усталость. — Ничего она не сказала. Ведёт себя так, будто меня не существует. Тварь знает, что я вряд ли её убью, потому что она выходит замуж за… человека, которому я не хочу… делать больно, — было видно, что каждое слово давалось ему сложно. Леви и сам не до конца понимал, зачем он ей это рассказывает. До этого просто молча злился у себя в голове, даже для себя не до конца это проговаривая, — не до того было. Джен какое-то время молчала. — Это… очень обидно. Больно. Не только потому, что она ведёт себя так, будто о таком можно просто забыть. Но и потому, что все остальные ведут себя так же. Всё же… ты с ними сражался бок о бок намного дольше, чем они были знакомы и близки с ней. Ведь так? Его глаза чуть заметно расширились, внутри вдруг стало тяжело. Да, эта… мозгоправка была права. Где-то в глубине души в нём сидела ярость. Не только на Энни, но и на Армина. На всех остальных, кто остался в живых и как будто бы… выбрал эту суку. Эту суку, которая ничего не потеряла, ничем и никем не пожертвовала ради них. А он… блядь, каждый раз подбирал эту неблагодарную мелюзгу с земли, тащил за собой. Армина так вообще спас, отдав ему сыворотку вместо Эрвина. — Почему… — он выдавил из себя, не зная, как облечь этот вопрос в оконченное предложение. Джен было принципиально важно не класть ему сейчас слова и мысли в рот. — Почему что? — нежно и аккуратно спросила она. Леви нахмурился ещё сильнее. — Все ожидают от меня… хуй пойми чего. — Что ты всегда всё поймёшь? — Не знаю, — его голос был низким и злым. Он замолчал, а потом продолжил: — Даже Армин… никак… ничего не сказал. Хотя он прекрасно знает, что она сделала. И всё равно этому придурку хватило наглости заикнуться о приглашении на свою блядскую свадьбу. Джен слушала его внимательно. Это был первый раз, когда Леви более или менее рассказал что-то подробно. Даже упомянул имя. — А ты сказал ему прямо, почему не хочешь идти? — мягко спросила она. — Нет, — Леви посмотрел в сторону. — Почему? — Какой смысл? — Он бы знал, что у тебя творится на душе. Вы же достаточно близки? — Как видишь, недостаточно, чтобы ему было важно не выводить меня из себя. Ему или… кому бы то ни было другому. Джен замолчала, задумавшись. — У тебя есть ощущение, что никто не ставит тебя на первое место? Тебя и твои чувства? Леви смотрел на неё холодным, тяжёлым взглядом. Потом отвёл глаза чуть в сторону. — С чего бы им ставить меня на первое место? Обычно так делают с теми, кого на данный момент трахают. Как оказывается. — С того, что дружба дорогого стоит. Вы прошли бок о бок столько тяжелейших испытаний. — Мы не друзья и никогда ими не были. Я был их офицером. — Твои чувства важны, Леви, — мягко, но непреклонно сказала она. И Леви захотелось ответить колкостью, осадить наивную девку за такие слащавые, тупые высказывания. Но прежде, чем он успел ей что-то сказать, она продолжила: — И ты вправе их озвучивать прямо. Вправе ожидать от близких тебе людей, что они будут с ними считаться. Беречь их. Уважать их. Леви устало вздохнул. — Какая чушь… — А что именно в этом кажется тебе чушью? Леви смотрел на неё. Безучастно разглядывал её лицо. Слишком наивная. Слишком ранимая. Какие, нахуй, чувства? — То, что чувства зачастую не имеют значения. Каждый делает то, что должен. А чувства только мешают принимать верные решения. — …Возможно, на поле боя это именно так. Как единственная стратегия, при которой шанс выживания самый большой. Но вне битв… вне войны… сейчас, когда всё уже позади… Леви перебил её: — Предлагаешь мне начать всем изливать душу и орать, как прокажённая девка: «Вы меня обидели»? — он презрительно скривил губы, его голос был холодным, как и его взгляд. Боль и злость. Обида, — отметила про себя Джен. — Не совсем. Но я бы предложила тебе поговорить с Армином. — И что мне ему сказать? — Ты мог бы спросить у него, понимает ли он, почему ты не хочешь идти на свадьбу. Почему не принимаешь — и, возможно, никогда не примешь — его невесту. Можешь установить свои границы. Можешь попросить его больше не поднимать с тобой эту тему. — Думаешь, этот засранец сам не понимает? Понимает. — Мы не можем знать наверняка, что у него в голове, — сказала она. Когда Леви ничего не ответил, она добавила: — Ты заслуживаешь быть для кого-то на первом месте, Леви. Его глаза зацепились за её. Что за сопливый бред?.. Но вслух он произнёс лишь: — Не было такого опыта. — Что насчёт твоих родителей? — очень аккуратно и нежно произнесла она, но тут же об этом пожалела: стоило ей только произнести эти слова, как его взгляд стал совершенно ледяным, будто он полностью закрылся от неё. Леви молчал. Джен тоже. Она понимала, что сейчас давить на него нельзя. Кабинет вдруг показался ей слишком маленьким. Она смотрела на мужчину перед собой. Огромные шрамы на лице. Один глаз наверняка хотя бы частично потерял зрение. Два пальца отсутствовали. Инвалидная коляска. Кожа бледная, да и сам он казался ей довольно худым. Для мужчины — довольно низкий рост. Всё в нём кричало о тяжёлой судьбе. Сколько же ужаса ему пришлось пережить? — подумала про себя она. — Сколько ужаса он до сих пор переживает каждый день? Какое у него самое счастливое воспоминание? А какое — самое болезненное? Мысли кружились в её голове, и все они были сейчас сосредоточены на нём. У неё не было уверенности в том, что она сможет по‑настоящему ему помочь. Уже было понятно: его связь с эмоциями и чувствами давно и серьёзно нарушена. Он наверняка снова и снова делал осознанный выбор — не чувствовать. Возможно, уже и слишком поздно. Возможно, он слишком многое пережил. И теперь, если всё раскопать, достать наружу из чертогов его разума… может быть, он просто не выдержит. Да и какая у него может быть счастливая жизнь? Не станет же Джен убеждать его, что после жизни в аду можно найти любимое дело, завести детей и жить припеваючи. Возможно, из‑за инвалидности он уже и не способен… Так в чём же может быть его спасение? Наконец Леви нарушил тяжёлую тишину. — Мать. Отца я никогда не знал. Джен хотела задать вопрос, но он её очень резко перебил: — Нет. Не лезь. — Тон был настолько безапелляционным, что Джен решила поддаться и не стала копать дальше. По крайней мере — пока. Когда их сеанс закончился, она чувствовала себя выжатой как лимон. Впереди была ещё пара пациентов. Она отвлечённо подумала, что сегодня вечером ей точно надо выпить…

***

Леви задумчиво толкал колёса своей коляски по направлению к дому. Он всё же снова к ней пришёл. Ему самому было… стыдно, что ли, от того, что он там снова показался? Он сам не понимал, что чувствовал. Просто знал: эти чувства были неприятными. Не понимал, чего ожидал, когда снова к ней заявился. Зачем… Но он снова и снова повторял себе, что всем, даже ему, иногда хочется хоть какого‑то живого общения. Всё же она была первой, с кем он говорил больше пары минут за последние почти восемь месяцев. В голове снова всплыла её фраза: «Заслуживаешь быть для кого‑то самым важным»… или что‑то в этом роде. Леви качнул головой. На его памяти люди никогда не были «самым важным». Всегда была цель, ради которой все — и он в том числе — постоянно чем-то жертвовали. Шли по головам, убивали, теряли товарищей снова и снова. Переживали ужасы. Ради общего блага. Ради будущего, ради мира и спокойствия. Он ведь спокоен? Больше не надо бороться за выживание. Впервые за всю его жизнь. Да, он видел во времена Разведки солдат, которые сходили с ума, когда кто‑то из их близких погибал на поле боя. Но это их собственная слабость. Их выбор — слишком сильно к кому‑то привязаться, зная, что каждый из них в любой момент мог сдохнуть. Такой выбор был заведомо проигрышным, и Леви раз за разом наблюдал, как такие люди ломались. Его круговорот мыслей снова вернулся к Армину. Да что бы он вообще мог ему сказать? Сам он эту тему поднимать не будет, да и Армин наверняка больше не осмелится лезть с приглашениями… Всё же эта Хольт странная. Слишком простая. Наивная, наверное. Такая бы точно не выжила, если бы родилась на Паради. Если бы попала в Разведку. Хорошо, что она там не родилась, — отвлечённо подумал он, толкая свою коляску вперёд.

***

Джен устало кинула свои вещи на кресло. Её дом был новым, недавно отстроенным, что в нынешние времена большая редкость. После Гула большинство людей жили в полуразрушенных постройках, но она приложила максимум усилий, чтобы организовать себе хотя бы подобие нормальности. Всё же было бы невозможно помогать другим людям, если бы она сама сошла с ума. У всех были свои стратегии, как справляться с болью от потерь. Она прямиком направилась на кухню, откупорила вино и выпила прямо из горлышка. С бутылкой в руках вернулась обратно в гостиную и достала свои заметки. Хотя у всех сейчас были похожие травмы и проблемы, Джен упорно искала к каждому свой ключ — как будто только в этом и заключалась вся человеческая индивидуальность. Остаткам человечества надо как‑то жить дальше. Она не была исключением. Цель и смысл помогали. Диверсификация смыслов жизни. Опасно ставить всё на одну лошадку, это все знают. Но не тогда, когда дело доходит до личных отношений. Раньше Джен сама ставила на «одну лошадку». Когда‑то в прошлой жизни. И что из этого вышло? Она до сих пор считала чудом то, что смогла соскрести остатки себя со дна и как‑то привести свою жизнь к понятному руслу, к рутине. А если бы она не могла сейчас заниматься своим делом? Не имела бы рутины, смысла? Что бы с ней тогда было? Мысли сами вернулись к Леви. Я была бы такой же пустой, как и он. Девушка тяжело вздохнула, делая очередной глоток. Как ему помочь? В чём его ключик? Помочь найти его смысл? В чём он может заключаться? Да и… до того, как дойдёт до поиска смыслов, нужно хотя бы частично переработать травмы прошлого, — в этом Джен была уверена. Она вздохнула, откладывая записи. Нет, я не могу себе позволить погружаться в его терапию вне наших сеансов. Джен отвлечённо посмотрела в окно. Надо бы сходить на кладбище… давно я не видела их… — подумала она, и на душе снова стало невыносимо грустно.