Там, где пьют чай

В этот раз Леви был у её клиники даже раньше, чем обычно. Ночью он практически не смог поспать. Слишком интенсивные кошмары, которые, похоже, вконец его вымотали. Раньше он мог не так сильно обращать на них внимание — новые дневные ужасы, битвы с титанами заставляли ночные кошмары блекнуть и отходить на второй план. А теперь готовка и мучения, когда он принимал душ, уже не были способны заглушить ночные образы. Его «мозгоправка» вышла на улицу. Вот кто выглядит свежо, — отвлечённо подумал он, окидывая взглядом её не слишком строгое платье и волосы, которые сегодня почему-то слегка вились. — Привет, — она улыбнулась ему. Не сильно, чуть заметно, но её выражение лица было дружелюбным и тёплым. Будто бы и в самом деле рада его видеть. Она всем своим пациентам так… — пронеслось у Леви в голове, и он сам не до конца понимал, было ли это утверждением или немым вопросом. В ответ он сухо и чуть заметно кивнул вместо нормального приветствия. Всё их взаимодействие с самого начала заставляло его чувствовать себя не в своей тарелке. Он никогда не тратил время на бесполезные мелочи вроде взаимных приветствий и прочей ерунды — не видел в этом смысла. Да и на разговоры о том, что у него в голове, тоже. Максимум, что он мог бы вспомнить, — это пара нравоучительных речей Эрвина, когда он только вступил в Разведку, в тот день, когда погибли Фарлан и Изабель. Как-то раз Ханджи попыталась расспросить о его внутреннем мире, но он тогда пнул её ногой. И что теперь?.. Теперь он сам прикатил на своей коляске разговаривать с этой молодой девкой, которую видит всего третий раз в жизни. Внутри поселилось какое-то усталое опустошение. Она привычным движением приоткрыла для него дверь. На этот раз доктор не спешила начинать сеанс, не нарушала их молчание. Что же так? Язык проглотила? Уже поняла, что тут ничего не исправить? — Так и будешь, как рыба, глазами хлопать? — ровным холодным тоном спросил он. — А ты? — а вот её тон был мягким, с еле заметной улыбкой на губах. Она что, тащится, когда с ней разговаривают как с говном? Или просто притворяется? Он уничижительно посмотрел на неё. — Расскажи мне о своём самочувствии. — А по мне не видно? Цвету и пахну. — Ну, про «пахнешь» — это, конечно, да… — задумчиво протянула она, серьёзно на него смотря. И Леви напрягся. Сильно. Блять, я что, воняю? — Расслабься, я шучу, — тут же мягко добавила она с лёгкой, дружелюбной улыбкой на губах. — Охуеть как смешно, — безэмоционально отозвался Леви. — Прости. Подумала, что нам нужно немного разрядить обстановку, — мягко произнесла Джен. — О чём мы сегодня будем говорить? Откуда мне знать? — Сама решай. Джен на секунду задумалась. — Какое твоё самое счастливое воспоминание? Его глаза чуть заметно расширились — он никак не ожидал подобного вопроса. А потом кабинет погрузился в тишину. Счастливое воспоминание… Его мозг стремительно проносился сквозь бесконечную череду борьбы и утрат, пытаясь выхватить что-то хорошее, что он до сих пор помнил. На ум ничего не приходило. Были, конечно, моменты относительного спокойствия, но он не назвал бы их «счастливыми». Там просто отсутствовала боль, не надо было драться. Счастливое воспоминание… Какое оно может быть? Всё время в Разведке — бесконечная кровавая полоса блядской борьбы. До этого Подземный Город — грязь, убийства, нужно было постоянно смотреть по сторонам, чтобы тебя не накормили говном или не трахнули в жопу. А может, и то, и другое, или чего похуже. …А что было до этого? Кенни, мёртвое тело Кушель. Мать… Он очень смутно помнил своё раннее детство. Но один раз они пили чай. Он был вкусным. Мать тогда улыбалась и о чём-то с ним смеялась. Да и он… смеялся тоже. Леви вздохнул. Как-то слишком глубоко погрузился в воспоминания. — Почему ты спрашиваешь? Джен внимательно смотрела на него. — Потому что для человека, который очень долго боролся, порой легко забыть, зачем он это делал. А твоё воспоминание может стать для нас маленькой подсказкой. Леви задумчиво, устало и без особого энтузиазма хмыкнул. Его лицо не отразило ни одной эмоции. — Хочешь сказать, всё, что было, — ради того, чтобы я мог распивать чаи с матерью? Она давным-давно мертва, — его тон был абсолютно ровным, глаза смотрели прямо на неё. — А что именно делает это воспоминание самым счастливым для тебя? Леви вдруг захотелось встать с этой проклятой коляски и отвесить ей леща. Хотя… — он тут же опомнился, — она какая-то слишком нежная даже для чего-то такого. — Как это понимать? — Например… это был какой-то особый день? Почему ты выбрал именно это воспоминание? — Потому что других нет, — сухо ответил он. — …Значит, по принципу контраста с остальной жизнью? — нежно и аккуратно спросила она. — Сколько тебе было лет? — Пять, четыре. Не помню. — А сколько сейчас? — Тридцать семь. Джен немного удивилась. Несмотря на шрамы, очень тяжёлый взгляд и манеру общения, она всё же предположила бы, что он моложе. Но… тогда получается, последнее… и единственное хорошее воспоминание у него было тридцать…три–два года назад? Как такое может быть? Неужели ничего…? — Неужели ничего больше нельзя назвать счастливым воспоминанием? Может быть, найдётся что-то ещё? — мягко уточнила Джен. — …Ничего такого. Бывали моменты, когда можно немного расслабиться. Джен стало его жаль. Хотя она и пыталась никак не показать это своим выражением лица, Леви, видимо, всё же заметил, потому что нахмурился, а его взгляд снова немного заледенел. — Такова жизнь. Этот мир жесток, такие, как я, к этому привыкли. …Если он сейчас не случайно угадал мои эмоции, то это тревожный звонок… Что ещё можно у него раскопать помимо ПТСР, депрессии, алекситимии… Теперь ещё наклёвывается какая-то эмоциональная контрзависимость? Надо узнать про детство… — Да, мир жесток, — согласилась она, — но он и прекрасен тоже. Леви какое-то время молчал. — Люди продолжают жить… — тихо сказал он. — Что насчёт тебя, Леви? — очень-очень мягко произнесла Джен. — Что насчёт меня? Я умер там, на поле боя. Осталось только это тело. Джен долго всматривалась ему в лицо. Затем медленно встала с кресла. Боль. Борьба. Для него они понятны. Сейчас — только они. Она приблизилась к его креслу и нагнулась над ним. Практически нависла, оперевшись руками на его подлокотники с двух сторон. Леви напрягся. Что она творит? Но он не шевельнулся. Никак не показал ни удивления, ни напряжения. Его руки были скрещены на груди, и он знал, что даже в своём нынешнем состоянии всё ещё может с лёгкостью свернуть ей шею, если понадобится. Несколько секунд Джен напряжённо всматривалась в его глаза. Серые, ледяные. Глубокие. Скрывающие столько… боли. А затем она резко занесла руку и дала ему довольно сильную пощёчину. Джен буквально заставила себя вложить в неё почти всю силу. Если она хотела добиться от него хоть какого-то прогресса — мямлить было нельзя. Леви ошарашенно посмотрел на неё. Медленно повернул голову обратно. Но всё ещё не двинулся. Не предпринял никаких попыток долбануть охреневшую девку в ответ. Прежде чем он успел что-то сказать, Джен прервала его: — Что чувствуешь? — Что ты охуела и, похоже, хочешь сдохнуть. — Неприятно? Если что-то чувствуешь — значит, ещё жив. Так что пока не умер — борись. Она впилась в него пламенным взглядом, всё ещё нависая над ним. Выжидала. Либо её выходка подействует, либо приведёт к катастрофе. Какое-то время Леви так же прожигал её взглядом. Он умел так мастерски скрывать свои эмоции, что Джен даже близко не понимала — треснет ли он её сейчас в ответ, обложит матом или ещё что… Но потом… он вдруг еле заметно ухмыльнулся. И даже как-то не зло. Черты лица чуть смягчились. Как будто она его чем-то насмешила. — …Только не привыкай. В следующий раз могу не сдержаться. Джен какое-то время смотрела на него. Её взгляд тоже смягчился, как только она заметила лёгкую полуухмылку на его губах. — Хорошо, прости, — произнесла она мягко, немного улыбнувшись ему. А потом отошла и снова села в своё кресло напротив. — Ты всегда так работаешь с клиентами? Или только со мной? Джен против воли улыбнулась уже по-настоящему. Тут же мысленно себя одёрнула. Это была опасная территория, на которую она, как его психиатр, не имела права заходить. — Только с тобой. С остальными как-то удаётся справляться без рукоприкладства. Леви даже захотелось улыбнуться ей в ответ. Но эмоция, как обычно, не отразилась на лице. Джен вздохнула. — Леви, я понимаю, что тебе жизнь кажется бессмысленной. По сути, прямо сейчас она такая и есть для тебя, потому что твой смысл был в борьбе за выживание. А в исполнении своего смысла мы и видим свою важность. В Разведке… тебе и твоим товарищам было жизненно необходимо, чтобы ты был сильным. Чтобы выживал, несмотря ни на что. И потом… когда вы открыли континент… когда снова пришлось бороться, но уже против людей. А потом… Гул… — она на секунду замолчала, но продолжила: — И сейчас тебе кажется, что бороться уже не за что. Да и смог бы ты? С нынешними ранениями и их последствиями? — её голос был ровный, глаза смотрели на него мягко. Леви молча слушал её. В чём-то она была права. …В чём-то?.. Да во всём она была права. На языке вязким привкусом осела горечь. — И что ты предлагаешь? Джен смотрела так, будто пыталась прожечь в нём дыру. — Предлагаю бороться. Но уже за себя. Не за мир. Не за «мир во всём мире» и не против кого-то. А за себя. — …Что это должно означать? — Это означает, что нам нужно попытаться докопаться до того, что может сделать тебя счастливым. Он холодно усмехнулся. — Тебе не приходило в голову, что такому, как я, недоступно «простое человеческое счастье»? Не после всего, через что мне пришлось пройти. Приходило. Конечно, приходило, — мысль пронеслась у неё в голове против воли. Но вслух она произнесла лишь следующее: — Та пустота, что ты ощущаешь, — последствие долгих лет постоянных травм. Но это не ты. Настоящий ты, со своими желаниями, эмоциями… где-то глубоко спрятан под этой грудой защитных механизмов. — Некоторые вещи меняют людей, и обратной дороги уже нет. — Если есть такие вещи, значит, ты можешь поменяться снова. Тебе точно может стать лучше, чем сейчас. — Мне не плохо сейчас. Джен выжидающе посмотрела на него. — А если на мгновение позволить самому себе быть честным? С самим собой. Ты можешь даже не проговаривать это вслух. Но, Леви… тебе сейчас хорошо? Ты готов прожить так всю оставшуюся жизнь? Нет, мне не хорошо. Он, конечно же, ничего ей не ответил. — Давай попробуем ещё раз. Я хочу, чтобы ты попытался представить то воспоминание с матерью, когда вы пили чай, — сказала Джен мягко. Леви просто смотрел на неё. — Как её звали? — …Кушель. — Леви даже не помнил, когда в последний раз произносил её имя вслух. Наверное, когда она была ещё жива, а он был мальчишкой. Странно сейчас, спустя столько лет, сказать это… ей. — Красивое имя, — Джен немного улыбнулась ему. — Попробуй представить себя в этом воспоминании. Прямо мальчиком. Можешь закрыть глаза — так будет проще. Леви секунду смотрел на неё, но потом медленно закрыл глаза. Почему я делаю всё, что она мне говорит? — пронеслось у него в голове, прежде чем он попытался погрузиться в давнишнее воспоминание. — Где вы находитесь? — её голос был тихим, спокойным, как маяк, задающий Леви направление. — Дома. За столом… на балконе. — Что ты ещё можешь видеть? — Город. Огни. — Вы пьёте чай? — Да… Кушель уже разлила его по чашкам. — Вы говорите о чём-то или просто смотрите на город? — Разговариваем. Но… не помню, о чём. Мы… смеёмся. Она смотрит на меня и смеётся. — Хорошо… — мягко произнесла Джен. — Скажи, что ты чувствуешь? Леви нахмурился. Что он чувствует? Что чувствует тот мальчишка? — Не знаю. — Хорошо, — мягко сказала она. — Смотри на Кушель. На свою маму. Вспомни её лицо в тот момент. Она смотрит на тебя — как? — …Видит меня. Смотрит только на меня. Радуется… только… мне, — Леви говорил медленно, с трудом выдавливая из себя каждое слово. — Кто ты для неё? Леви нахмурил брови. — Её сын… Кто ещё? — Да. Её сын. Единственный и самый любимый, — произнесла Джен мягко. А потом замолчала, давая ему паузу. Леви долго молчал. Его пальцы сжали подлокотники своего кресла. — …Да. У неё был я. И я… был самым… важным для неё. — И ты это чувствовал. Ты был ей нужен. Был любим. — Да. — Не потому, что ты сильный. Не из-за того, что мог сделать… А просто так. Просто потому, что ты есть. Без причины, без условий. Без границ. Леви шумно выдохнул. Ему было сложно. Очень сложно. И теперь это чувство… росло. Чувство из воспоминания. Он открыл глаза и встретился взглядом с ней. Джен ободряюще и поддерживающе ему улыбнулась. — Молодец. Это было очень хорошо. — И… что это даёт? — сказал он как-то тихо. — Теперь мы знаем, какое чувство у тебя было связано с самым счастливым воспоминанием. Это поможет в определении смысла, цели. Леви не понял, о чём она. — Как? — Ну… а что такое цели? Если спросить у людей, чего они хотят, многие скажут что-то вроде… денег, власти, семьи. Но что кроется за такими «целями и желаниями»? Он не знал, что ей ответить. То, что они называют, то и кроется? — Что? — Погоня за определёнными состояниями. Люди хотят денег — чтобы жить, не оглядываясь, не отказывать себе ни в чём. Власти — чтобы ощутить важность, контроль. Семья — зачастую побег от одиночества. Только вот… если не понять, какое именно состояние нам хочется ощутить на самом деле, мы можем всю жизнь стремиться не к тем вещам. Не к тем целям, не к тому, что может сделать нас по-настоящему счастливыми. — Хочешь сказать… — Леви не закончил свою мысль. Отвернулся, не в силах на неё сейчас смотреть. Джен молчала. Леви вдруг с силой потёр лицо руками. Эмоции захлестнули его. Он не хотел их чувствовать. Их было слишком много. Всё разом накрыло его. — Хочешь сказать… — начал он снова: — Что я хочу… быть для кого-то… — Хочешь? — очень мягко спросила она. Леви с силой сжал переносицу пальцами здоровой руки. — О чём ты вообще говоришь? — сказал он тихим, уставшим голосом. — Она была моей матерью. Но для остальных людей я не смогу стать… чем-то настолько важным. — Разве только между родителями и их детьми может быть безусловная любовь? Он лишь горько усмехнулся. — Посмотри на меня. О чём ты говоришь? Кому нужен такой, как я? — А какой ты? — …Сломленный. Жалкий. Уродливый. Леви немного согнулся в своём кресле. Стало практически невыносимо. Когда она успела с ним это сделать? Джен тяжело вздохнула. — Я знаю, прямо сейчас ты мне не поверишь. Но это совсем не так, Леви. Пока прошу: просто попытайся меня услышать. Это не так. Леви молчал. Смотрел в окно её кабинета и молчал.

***

В тот вечер, после работы, Джен наконец-то добралась до кладбища. Если это так можно было назвать. После Гула почти везде, даже спустя год, оставались останки людей. Намертво вбившиеся в брусчатку или размазанные в кашу органы, крошка костей напоминала о себе характерным скрежетом под ногами. Люди хоронили свои воспоминания, а не тела. Так сделала и Джен. Нашла более-менее укромное местечко и своими руками возвела три небольших могильных камня. Только три. На родителей уже не хватило сил. Она окинула пустым, больным взглядом надписи на камнях: Крис Хольт. Не каждый воюет. Но каждый платит. Эмма Хольт. Маленькая жизнь, большая любовь. Вера Хольт. Вера, которая держит нас на ногах. Джен нежно стряхнула листья с могил своих детей. Эмме было четыре, а Вере — всего три года, когда начался Гул. Женщина медленно осела на землю у могильных камней. Она помнила о них каждую секунду своей жизни. Когда убили Криса — Джен как-то с этим справилась. Да и случилось это уже пару лет назад. Их брак был чем-то вроде тихой гавани: стабильным, с взаимным пониманием. Они уважали друг друга, но той любви, о которой пишут в книгах, между ними никогда не было. Тем не менее она горько оплакивала его смерть. Как смерть лучшего друга… с которым у них были две замечательные, самые любимые девочки… Слёзы потекли по лицу сами собой.