Там, где невозможно отвести взгляд

Сон к нему никак не шёл. От разговоров «на ночь» он, разумеется, отказался. Не хотел, да и не мог сейчас смотреть ей в глаза. Только не после того, как сморозил всю эту чушь про полунамёки на секс. Леви медленно закинул руку за голову. Подушки у неё были мягкие, постельное белье пахло чем-то цветочным, будто часами лежало на полянах и впитывало запах соцветий. Он с силой потёр лицо обеими ладонями. Противное чувство всё никак не отпускало. Ему всегда было до блевотного состояния неприятно обсуждать такие темы, а теперь уж, в его нынешнем физическом состоянии, думать о подобном стало и вовсе несносно. Он был уверен, что и ей тоже стало противно — от всего этого, от него, от одной лишь мысли о нём в таком контексте. Но Леви всё же остался. Не смог уйти. Дорога домой в такой поздний час показалась ему невыносимой: транспорт переставал работать после восьми вечера; людей было слишком мало, чтобы обслуживать систему дольше. А толкать коляску по разрушенным дорогам несколько долгих часов до своего дома не хотелось. Дело было именно в этом. Только в этом. И Леви даже смог полностью себя в этом убедить. Джен предложила ему гостевую комнату. И чтобы хоть как-то отвлечься, он усиленно рассматривал её в полумраке, стремясь запомнить каждую деталь. Комната была небольшой, но уютной. Мебели почти нет — только кровать да небольшая прикованная тумба. Но ему здесь было удобно. Он невольно задумался, зачем ей вообще нужна такая комната. Как часто к ней приходили гости, которые ей пользовались? И как часто приходили те, кто оставался на ночь, но не в этой гостевой?.. Леви тут же потёр виски. Снова эти блядские мысли. Казалось, он утратил способность контролировать даже их. Всё же Джен была красива. Молодая. Несмотря на своё болезненное отношение к этому, Леви прекрасно понимал: все нормальные люди трахаются — и почему-то не видят в этом ничего отвратительного. Мысли невольно вернулись к давнему инциденту, когда он случайно застал двух солдат после отбоя прямо на тренировочной площадке. Тогда он чуть не выблевал ужин прямо на траву. Или на них. Еле сдержался. Заставил их одеться, а потом не слишком зверски, но всё же отметелил и солдата, и солдатку. В ту ночь он особенно досконально натирал себя мылом, пытаясь отмыться от чего-то невидимого. А то место на траве, где они трахались, ещё долго обходил стороной. Его мысли были слишком подвижными, не хотели утихать или замедляться, хотя Леви очень даже был не против наконец-то провалиться в сон. И спустя несчетное количество бесполезных внутренних изысканий и обрывков воспоминаний, разрозненно всплывающих в его голове, ему всё же удалось погрузиться в дрему. Утро застало его мягко. Дотронулось до закрытых век, словно шёпотом пробуждая ото сна. Леви снова снились кошмары, но про что именно — он не помнил. Скорее всего, очередная импровизация его больного сознания, сотканная из воспоминаний. Встал он не сразу. Сначала прислушался. За дверью было тихо. Просыпался он всегда в одно и то же время — в шесть утра. В этом организм никогда не давал сбоев. Наверняка она ещё спала. Что ему делать, Леви не знал. Кататься на коляске по её дому было бы странно. Да и зачем? Дожидаться её пробуждения тоже не хотелось. Вчера всё вышло слишком странно: он сразу закрыл за собой дверь, как только Джен показала, где находится гостевая комната. Было бы хорошо, если бы она не поднимала их «неловкий» разговор. Вообще, тем более на сеансах с ним. Леви медленно принял сидячее положение в кровати, одной рукой подтянул к себе коляску, чтобы можно было перетащиться туда. Как вообще можно трахаться, если ноги отказали? Он даже не пробовал дергать сам себя после Гула. На лице тут же проступило отвращение. К самому себе, к этим мыслям. Ему просто нужно было поскорее уйти. Пока она не проснулась. Из комнаты он выехал тихо, осторожно. Дом был спокойным. Будто дышал самим утром. Вообще, у неё здесь было светло и просторно: высокие потолки, широкие стены. Взгляд невольно упал на обеденный стол, за которым они вчера сидели. А ведь странно — если она жила одна, то зачем ей такой большой стол? Но ответа на этот вопрос у него не было. Впрочем, как и на похожий вопрос про её комнату для гостей. Леви медленно покатил коляску к двери, стараясь угадать траекторию, которая наделает меньше шума. Но он не успел доехать, как Джен вышла из спальни. Он сидел к ней боком; глаза невольно и медленно устремились на неё. Джен была одета в простое платье, спальное, что ли, поверх накинута мягкая кофта. Нараспашку. Леви, конечно, не привык к виду бабских ночнушек. В Разведке любое попущение во внешнем виде, способное привести к упадку морали у солдат, строго наказывалось. А тут — её незапахнутая кофта и эта блядская тряпка, которая слишком мягко и плотно облегала грудь, почти не оставляя места воображению. — С добрым утром. Ты так рано встал, — мягко поприветствовала его Джен, ничуть не смущаясь своего вида. Леви не сразу нашёлся что ответить. Внутри, где-то внизу живота, неприятно потянуло. — …Прикройся, — только и смог сказать он. Джен не сразу поняла, что он имел в виду. На ней была вполне приличная ночнушка: вырез — небольшой, ничего не показывающий, соски уж точно не просвечивали. Но она просто запахнула кофту, завязав мягкий поясок, и посмотрела на Леви со спокойным лицом, никак не выражая удивления. …Как интересно… — подумала она. — Ему ведь тридцать семь, сам сказал… Тогда почему он так бурно реагирует на простое, вполне приличное платье? Наверное, на Паради совсем иные представления о женской одежде… — Прости, не до конца проснулась ещё, — сказала вслух Джен и направилась к столешнице. — Ты пьёшь кофе? Леви замялся. Он хотел уйти. Уйти и сидеть дома, в своей серой лачуге, которая не дышала светом и уютом, как её дом. Кофе он, конечно, пил. Несколько секунд ушло на несвойственное ему колебание, но затем он подтолкнул коляску к её кухне. К ней. Джен заваривала кофе молча, думая про странность и неправильность всей этой ситуации. Она, по-хорошему, давно уже должна была пойти к своему супервизору и рассказать ему про Леви. Хотя бы потому, что он был с Паради. Потому, что находился в Марли, когда погиб Крис. Потому, что участвовал в Гуле, когда погибли её девочки. Но после первой сессии она решила, что он больше не появится. После второй у неё не нашлось времени. А после третьей… Джен и сама не знала, почему так и не сделала этого. А теперь… она никак не могла рассказать своему супервизору, что Леви был у неё дома, ночевал. Что утром Джен почему-то предложила ему кофе вместо того, чтобы мягко попрощаться и спровадить. Она опомнилась, когда кофе был уже готов, и поспешно поставила на стол две дымящиеся кружки. Одну для себя, другую придвинула ему поближе. Леви всё это время сидел молча. — Как тебе спалось? Он поднял на неё взгляд, который — мельком и как будто без его воли — скользнул по её лицу. — …Сносно. Джен кивнула. Всё же человек он сложный, — промелькнуло у неё в голове. — Такой неразговорчивый, нелюдимый. Жить с таким просто невозможно… — Она тут же осеклась, резко и безжалостно обрубив мысль. Это была, конечно, чисто гипотетическая мысль, к ней лично не относящаяся. Разумеется, она не примеряла его на себя. Но Джен четко понимала: любые переносы, даже такие, казалось бы, невинные наблюдательские суждения о пациентах, необходимо пресекать. Он мой пациент, — напомнила она себе. — А это просто внештатная ситуация. Я не могла поступить иначе: не могла не накормить тех сирот. Но и взять детишек, оставив Леви одного, тоже неправильно. Поступить человечно, поступившись профессиональной этикой, было единственным возможным решением. — Жалеешь, что предложила мне переночевать? — хаотичный бег её мыслей прервал ровный голос Леви. Джен на мгновение даже ужаснулась тому, насколько точно он сумел считать её эмоции и мысли. Как это возможно? У него самого ведь почти полностью отрезана связь с его чувствами. Но он может читать чужие настолько точно? Тому было только два возможных объяснения. — Нет, не жалею. Просто ситуация, конечно, нестандартная. Приглашать домой пациентов не совсем правильно. Но что случилось — того не исправить, — она не видела смысла врать ему, однако её тон всё же звучал мягко. Джен чуть улыбнулась. — У тебя могут быть из-за этого проблемы? — Леви медленно сделал глоток. — Ну… если только ты об этом кому-то расскажешь. Он лишь кивнул. Ей было понятно, что Леви не тот человек, который «сдаст» её в такой ситуации. У него просто не было для этого мотивов. Как-то машинально Джен отметила, что он не добавил ничего вроде: «не волнуйся» или «я никому не скажу» — словно в этом не было смысла. Он, похоже, вообще мало находил смысла в словах. Его «забота», если это вообще можно было так назвать, выражалась только в действиях. — Если хочешь, мы можем видеться чаще. То есть не раз в неделю, а, допустим, два, — Джен и сама не до конца понимала, зачем предложила это. У неё и так был полный завал, да и принимала она его всегда в свой обеденный перерыв. Но… его случай с самого начала показался ей особенно тяжёлым. Леви долго и пристально смотрел на неё. Ответил не сразу. — Зачем? — Это ускорит результат, я уверена, — мягко сказала девушка. Леви невольно опять задумался. Почему-то на принятие решений, если они касались её, ему требовалось непростительно много времени. Казалось, даже чтобы её очередной вопрос или предложение дошли до него, нужно больше усилий, чем на обработку привычных событий его жизни. — …Хорошо.

***

Когда Леви наконец добрался домой, первым делом зачем-то толкнул коляску в сторону туалета. Не потому, что ему нужно было поссать или справить другую нужду, а чтобы посмотреть в зеркало. Ничего нового он там не увидел. Следующие несколько дней после встречи с ней Леви не выходил из своей квартиры. Не мог, не хотел. Да и причины не было. К нему заходили Габи и Фалько, передали ответ от Армина, но письмо он пока не распечатал. А детей прогнал почти сразу — слишком шумные. Он не относился к ним плохо, но терпеть их компанию долго не мог. Уж слишком они напоминали ему когда-то таких же шумных и беззаботных свеженьких кадетов из сто четвёртого отряда. Да и слушать их неумелое нытьё и сопливые просьбы прогуляться, «проветриться, подышать воздухом» совсем не хотелось. Как и не хотелось снова идти к Хольт. К психоправке. К Джен. Он знал о ней всё и ничего одновременно. Знал лишь, что она марлийка и психиатр. Что она потеряла детей и мужа. И она уже кое-что знала о нем. Зачем он тогда рассказал ей про мать? Она просто каким-то образом вытянула из него то давнее воспоминание — своим, мать его, тихим голосом, в котором не чувствовалось угрозы, которому хотелось доверять. Леви сухо усмехнулся своим мыслям: когда-то на Паради им бы пригодился такой дознаватель, как она. Может, её способ оказался бы эффективнее, чем его методы — когда приходилось срывать ногти с пальцев пленников, оставляя там мясо, слушать их вопли, когда он ломал кости или срезал куски кожи… Сразу после того, как их прошлая сессия закончилась, внутри поселилось вязкое, неприятное чувство. Какая-то дикая смесь сомнений, сожалений и внутренней неприязни, направленной на себя самого. Раньше такого не было, насколько он помнил. А теперь ещё и эта ночевка у неё дома… В голове всё смешалось, и вдруг он снова вспомнил, как она выглядела в своей спальной тряпке. Чем-то напоминала проституток Подземного города — и всё же была невероятно далека от них. Леви устало потёр лицо рукой, словно хотел стереть все эти неприятные ощущения и образы одним прикосновением. Она… не должна про меня это знать. Никто не должен, — в голове набатом звучала одна-единственная мысль. Он не знал, стоит ли встречаться с ней снова. Не знал, хочет ли. И также не понимал, почему в итоге снова оказался у входа в её клинику — даже на десять минут раньше назначенного времени. Джен вышла на улицу. В этот раз она выглядела не такой расслабленной, как на прошлых встречах. Не взяла сигареты, — отметил про себя Леви. — Леви, — она улыбнулась ему. Вроде бы как обычно, но уже не так открыто, как прежде. Что с ней не так? Это из-за того, что я остался на ночь? Из-за того уродского недопонимания, слов, что я ляпнул перед сном? В ответ он лишь кивнул. В её кабинете окна были распахнуты настежь. Джен внимательно смотрела на него, словно пыталась пролезть в самую душу. — Скажи, почему ты решил жить здесь, а не на Паради? Леви невольно напрягся, не ожидая такого вопроса. Можно было уже привыкнуть, что с ней он никогда не знал, чего ожидать. Он сухо хмыкнул, на лице не дрогнул ни один мускул. — Так получилось. Джен вздохнула. — Попробуй не сопротивляться на наших сеансах. Просто попробуй, — её голос снова стал нежным, как на первых встречах. И внутри у Леви поселилось стойкое ощущение, что она лишь надевает маску и так ведёт себя со всеми своими «клиентами». — Какая разница, где я живу? — Просто в Марли довольно предвзятое отношение к людям с острова, — Джен выразилась слишком мягко, но и смысла говорить в лоб об общеизвестном факте не было. — Да и здесь наверняка мало кто живёт из твоих соотечественников. Он замолчал, но потом всё же ответил: — Не смог остаться там. Джен плавно кивнула, словно невербально похвалила его. — Почему не смог? — …Слишком много воспоминаний, — его голос прозвучал гулко в тишине её кабинета. — А кто-то из тех, кого ты знаешь, переехал вместе с тобой сюда? — Нет. Все… остались там. Они… строят новую жизнь, — зачем-то добавил он. — Как думаешь, почему именно твои воспоминания оказались сильнее, чем возможность построить новую жизнь? Леви замолчал. — …Потому что… другие знают как. Знают с кем. Джен тоже умолкла. Внутри вязкими узлами всё больше крепло осознание, что она не представляла, куда двигаться дальше. В конце концов, она тоже была лишь человеком — и ещё никогда не встречала кого-то вроде Леви. Обычно людям было на что опереться, за что зацепиться, даже если они потеряли всё. Джен всегда использовала это в терапии: воспоминания, триггеры, всё что угодно, лишь бы начать распутывать комок боли и травм. Но с Леви… она вообще не понимала, от чего отталкиваться и куда вести его. Казалось, вся его жизнь, абсолютно каждая её секунда была сплошной болью, от которой уже не оправиться. — Ты когда-нибудь задумывался о семье? О детях? — в итоге произнесла она. И тут перед ней предстала почти сюрреалистичная картина: его глаза округлились, брови поползли вверх, будто он просто не смог спрятать искренний шок за своей маской безразличия. — Я… Что? — только и смог выдавить Леви, невольно отмечая, что даже сбился со счёта, в который раз она выбила его из колеи всего парой слов. — Ты очень хорошо ладишь с детьми, разве не так? Они к тебе тянутся, — взгляд Джен был сфокусирован на его лице, цепко ловя малейшие реакции. Чутьё подсказывало ей, что они наконец-то наткнулись на что-то действительно важное. Но её голос оставался абсолютно спокойным, терапевтически мягким. — Это… невозможно, — медленно произнёс Леви, хмурясь. И её брови тоже чуть дёрнулись в почти неуловимом жесте сочувствия. — Травма распространяется и на репродуктивные органы? — прямо спросила она. Голос Джен оставался спокойным, даже нежным, словно в этом вопросе не было ничего особенного. В этом вопросе и правда не было ничего зазорного. Она же его психиатр. А вот Леви стушевался. Едва заставил себя не переместить руку на пах, словно закрываясь от её «допросов с пристрастием». — Не… не… знаю. Не в этом дело, — он попытался придать лицу максимально враждебное выражение, то самое, от которого во времена Разведки солдаты шарахались в коридорах. Но на Джен это, похоже, не произвело впечатления: она продолжала спокойно смотреть на него. — Что ты имеешь в виду — «не знаешь»? Это как? — Да какая, блять, разница? — почти зло, резко выплюнул Леви, не сдержавшись. — Ну… даже если не говорить о детях, секс — важная часть жизни. Одна из самых приятных даже. Поэтому я и хочу понять масштаб твоей травмы. С каждым её спокойным словом Леви становилось всё хуже. Она что, сейчас серьёзно спрашивает, может ли у меня до сих пор вставать член? И больше её ничего не смущает? Он не знал, как можно заставить себя ответить на такой вопрос. Не понимал, как она вообще способна говорить об этом с таким видом, будто речь о ёбаной погоде. Как там она сказала? «Секс — одно из самых приятных занятий»? Что-то на его памяти это было совсем не так… — Не проверял. Теперь уже Джен пришлось усилием воли скрывать своё удивление. — …Со времен травмы ты не проверял, можешь ли получить эрекцию? Леви с силой сжал зубы и отвёл взгляд, уставившись куда-то в стену, лишь бы не видеть её блядски спокойное лицо. Он ещё раньше почувствовал, как только разговор пошёл в этом направлении, что по спине начали скатываться капельки пота. А теперь всё тело будто вязко захлестнуло чувство, от которого невозможно было избавиться. — Нет, не дрочил. Если ты об этом. Джен медленно кивнула. — А почему? У тебя вообще не возникало желания? И как у тебя было раньше, до травмы? Как вообще складывались сексуальные отношения? Расскажи. Вопросы сами сорвались с её губ, хотя Джен понимала: их было слишком много за раз. Но хотя бы она сохранила своё «терапевтическое» выражение лица, хоть и с трудом, сумбурно размышляя, пока она ждала его ответа. В принципе, пропажа либидо — частый побочный эффект травм. Джен слишком хорошо помнила собственное состояние после потери детей: у неё очень, очень долго не возникало ни намёка на желание. Её взгляд невольно скользнул по его лицу. Несмотря на полосные шрамы, он был красивым. Джен могла поспорить на что угодно, что многие девушки мечтали о нём, пока он не оказался в инвалидной коляске. Он принадлежал к тому типажу мужчин, что получали максимум женского внимания: холодный, красивый. О таких каждая думала — вот с ней-то он «раскроется» и станет страстным, любящим. Только с ней. Хотя вряд ли кто-то понимал, что это всего лишь иллюзия. Эмоционально закрытые мужчины, по мнению Джен, были одними из самых сложных партнёров. Они далеко не всем подходили и зачастую делали женщин глубоко несчастными. Леви прожигал её взглядом. В какой-то момент ему даже стало интересно: сможет ли она сохранить своё участливо-вежливое выражение лица, если он просто вывалит на неё правду? Может, посчитает его окончательно ущербным? Может, рассмеётся, думая, что он шутит? — Я никогда не трахался ни с кем. Это отвратительно. Выражение лица Джен не изменилось, но она словно застыла, глядя на него. Неплохая выдержка, - отметил про себя Леви. И всё же он видел: её удивление от прямого признания было слишком глубоким, чтобы она могла его полностью скрыть. — …Почему ты считаешь секс отвратительным? — медленно и аккуратно произнесла Джен. Взгляд Леви непроизвольно метнулся к потолку, но потом он силой заставил себя снова посмотреть на неё. Его лицо вернуло непроницаемую маску. Он ничего не ответил. Как он мог ей это объяснить? Джен тихо вздохнула. — Тебе не нужно бояться осуждения с моей стороны. Поверь, я просто пытаюсь помочь тебе, Леви. Какая бы ни была причина, ты можешь рассказать мне всё как есть. И мы вместе с этим разберёмся. Несколько долгих секунд Леви размышлял, не покинуть ли кабинет. Просто позорно сбежать. Но, представив, как жалко он будет выглядеть со стороны — в своём кресле, молча толкая его к двери, — заставил себя остаться. — Потому что… — он замолчал. Слова не шли наружу. Почему? Да он и сам задавал себе этот вопрос не раз. Потому что прекрасно помнил тех мерзких тварей, которые приходили к его матери. Помнил, что они с ней делали. Помнил, как она пыталась оградить его от этого, но не всегда получалось. Помнил, как сильно она старалась держать себя в руках, когда очередной ублюдок презрительно бросал на её голое тело деньги. Как Кушель каждый раз делала вид, что всё в порядке, как улыбалась ему — думая, что он, сидя в соседней комнате, ничего не видел и не понимал. Леви стало плохо. Физически плохо. Видимо, настолько, что даже Джен это заметила: он краем глаза уловил, как она медленно поднялась из кресла, подошла и присела на корточки прямо перед коляской, тревожно вглядываясь в его лицо. — Леви… всё нормально… Дыши, ладно? — её голос был мягким. Он всегда был таким. Его глаза медленно сфокусировались на взволнованном лице напротив, и больше он взгляда от неё не отрывал. Как и она от него. Он молчал, а Джен продолжила: — Что бы там ни было — это уже позади. Сейчас всё хорошо, — почти нежно прошептала Джен. Он рвано сглотнул. В голове вдруг вихрем пронеслась совершенно непрошеная мысль: коснуться её. Но как? Он и сам не знал — как? Где именно он хотел её коснуться? Хотел ли он коснуться ее волос, что чуть поблескивали, когда на них падали лучи солнца? Её щёк, покрытых такой нежной кожей, что, казалось, его грубые пальцы могут разрезать её, даже если он будет стараться не причинить вреда? Её губ, таких красивых?.. Его взгляд вернулся к чужим глазам. Красивый разрез. Цвет… что будто бы менялся в зависимости от света. И аккуратные ресницы. — …Леви? — почти шёпотом произнесла Джен. И что-то внутри него сдалось. Отрешённо, тихо, ведомый какой-то ломкой неизбежностью, он произнёс: — Моя мать была шлюхой.