Там, где снятся неправильные сны

Кабинет утонул в давящей, неприятно звенящей тишине, словно он только что выронил хрустальную вазу и хрупкий сосуд, до этого державший в себе весь его стыд, рассыпался на сотни осколков, обнажая мерзость, которую Леви привык прятать внутри. Он смотрел на неё, не отрываясь, не моргая, и не выдавал ни малейшей эмоции. Никогда в жизни он не произносил этих слов вслух, никому не говорил о матери. Единственным человеком из его прошлого, знавшим об этом, был Кенни, но и тот давно мёртв. И вот теперь он сказал правду — о себе, о матери — этой женщине напротив, которая изо всех сил старалась не позволить эмоциям проступить на слишком холёном лице. Слова вышли из темницы, и загнать их обратно уже было невозможно. Отчасти он убеждал себя, что это не она срывает болезненные нарывы с его памяти и чувств, а он… всего лишь развлекается, заставляя её уверенность в себе — в том, что она способна ему помочь, — пошатнуться. Джен медленно кивнула, пытаясь выбить себе паузу, которая не выдала бы её замешательства; мысли пустились в слабо контролируемый вихрь, который струился в ней и не желал усмиряться: значит ли это, что он видел насилие над своей матерью? Означает ли это признание, что он, будучи ещё ребенком, наблюдал, как его мать занималась сексом? Джен была почти уверена, что на оба вопроса ответ — чёткое «да»: это частично объяснило бы его остро негативные реакции на все вопросы про возбуждение и секс… Объяснило бы и то, почему он в своём возрасте всё ещё девственник. — Расскажи… более подробно, если можешь… — медленно произнесла она, не зная, как подступиться. Но Леви лишь немного сжал челюсти. Отвечать или как-то дальше развивать эту тему он не хотел, да и не понимал как. — Что ты хочешь знать? — наконец ровно и холодно произнёс он. — Тебе приходилось наблюдать за работой матери? Ты когда-либо видел это сам? Леви медленно кивнул, не сводя с неё глаз. Джен тоже кивнула, не совсем понимая, как продолжать, и, пытаясь выиграть себе ещё хоть немного времени, медленно поднялась и вернулась в своё кресло. — Что, теперь тебе противно быть так близко ко мне? Раз ты знаешь, что я сын шлюхи? — Серые, холодные глаза, казалось, прожгли её насквозь. — Нет! Что ты, нет конечно. Моё отношение к тебе никак не поменялось, — поспешно ответила она. А он всё так же прожигал её взглядом, будто вовсе не верил — ни словам, ни выражению лица, которое она до сих пор старательно держала нейтральным и относительно спокойным. Джен вздохнула: — Послушай, Леви… Я говорю тебе правду. Я не стану думать о тебе хуже или меньше, потому что моя задача как психиатра — помочь тебе, а не осудить. — Даже если и так, у тебя же должно быть своё собственное мнение вне этого кабинета, — медленно произнёс он. — Оно, конечно, есть, все мы люди. — И какое оно? Джен помедлила, не желая переводить разговор в личную плоскость. — Разве это имеет какое-то значение? Мои мнения и чувства не важны и не нужны в рамках наших сеансов. Здесь мы обсуждаем тебя. Он лишь зло хмыкнул, с плохо скрываемым презрением к собственному стыду и каким-то болезненным отчуждением, которое Джен нередко наблюдала в глубине его сероватых глаз. Джен снова не спешила отвечать, немного поджала губы. Нетрудно было догадаться, к какому выводу он только что пришёл. — Моё личное мнение таково: кем бы ни была твоя мать, это не определяет тебя. И, как я предполагаю, она пошла на это из нужды, а не потому, что просто любила блуд, — произнесла она медленно, не отрывая взгляда от его лица. — Не определяет? Тот, кто вышел из грязи, может быть только порождением этой самой грязи, — его голос был сухим и резким, взгляд — пустым. — Это слишком обобщённое суждение, далёкое от жизни. Выборы наших родителей не означают, что мы обречены повторить их ошибки; они не предопределяют наши собственные решения, — Джен на секунду замолчала. — Да, это влияет: мы узнаём и познаем именно ту среду, в которую нас погружают родители, учимся там жить и выживать. Но это не делает нас их порождением и не сводит к итогам их выбора или же судьбы. Ты — это ты, а не та среда, в которой ты родился. Она умолкла, смотрела на него и ждала хоть какого-то отклика, надеясь, что ей удалось подобрать правильные слова. Леви резко потёр лицо ладонями и шумно выдохнул. — Я… являюсь таким порождением. Знаешь, кто мой отец? Джен заставила себя выдержать его взгляд и медленно качнула головой. — И я не знаю, — ровным, мертвенно холодным голосом произнёс он. — Он… был клиентом твоей матери? — едва выдавила она. — Одним из.

***

Когда Джен вернулась домой в тот день, она сразу открыла очередную бутылку вина. Где-то на задворках сознания отметила: в последнее время она снова стала пить больше. Конечно, не так, как после смерти детей, но всё же… Дом встретил привычной тишиной и сумраком. Она зажгла пару свечей и опустилась на небольшой диван прямо в верхней одежде. Сделала внушительный глоток, надеясь, что вскоре густая красная жидкость подарит желанное расслабление. С каждой новой сессией с ним на неё всё сильнее накатывало неприятное чувство: Джен тонула, уходила под воду — в его травмы, признания, в то, что он приносил ей каждый раз. Под конец сегодняшнего сеанса она почти не понимала, что говорить и куда вести. И сейчас, уже дома, к ней вновь вернулась мысль, что уже не раз вспыхивала прежде: она не в силах ему помочь. Не может. Не знает, как. У него было слишком много травм, и вся его жизнь представлялась ей бесконечной чередой бед — путь, сотканный из смерти, горя и отчаяния, без малейшего просвета счастья. Без надежды на утешение. Возможно, его последняя трагедия заключалась в том, что он не погиб при Гуле. Она и сама не заметила, как изрядно охмелела. Джен распласталась на диване, всё ещё держа бутылку вина за горлышко в расслабленной руке. Уставилась в потолок и старалась не думать о том, как сильно ненавидит эту пустоту и тишину в своём доме, это гнетущее, никогда не рассеивающееся одиночество. Она уже как-то подумывала приютить сирот. Столько, сколько смогла бы прокормить. Но… Джен понимала, что сейчас не в состоянии играть материнскую роль; слишком свежа была её травма. Им, пожалуй, было бы лучше в приютах, чем с ней. О мужчинах она не думала. Довольствовалась случайными, одноразовыми связями, что служили ей суррогатом какой-никакой физической близости. А в то, что ей удастся найти кого-то, с кем можно искренне обрести счастье, — не верила. Она не могла в это верить. Джен прекрасно помнила, что даже в Крисе, хотя он был безупречно добр и всегда внимателен к ней, всего этого так и не нашла, несмотря на те спокойные и счастливые годы, что они провели под одной крышей. Он был для неё тихой гаванью, другом, верным соратником, отцом её детей… но никак не любимым мужчиной. Джен так сильно казнила и корила себя за это на протяжении всего их брака. Она всегда усердно заставляла себя почувствовать к нему что-то большее, чем простую человеческую благодарность и уважение: устраивала им романтические вечера, полные близости и секса, напоминала себе все его хорошие качества… Но итог оставался неизменным: Джен любила Криса, но никогда не была в него влюблена. А теперь у неё и вовсе появилось ощущение, что нечто подобное для неё уже невозможно, хотя это осознание не особенно угнетало. Джен была вполне довольна тем, что имела: держалась на плаву, работала, выходила из дома, приносила хоть какую-то пользу почти вытравленному из жизни человечеству. Она резко опустила бутылку на пол, едва не разбив, и закрыла глаза. Тело неприятно качало каким-то пьяным вихрем, и ей казалось, что она вот-вот свалится с дивана. Так Джен и заснула.

***

Когда Леви добрался до дома, его стошнило. Внутренности сжимало тисками, будто его изнутри грызли титаны. Он толком ничего не ел в тот день, не понимал, что с ним, но рвало его знатно, а в нынешнем состоянии это было тем ещё «удовольствием». В конце концов он, почти обессилевший, добрался до кровати. Чувствовал себя откровенно паршиво. Это напоминало те редкие минуты после возвращения с миссий за Стены, когда он мог ненадолго сбросить маску и рухнуть на кровать в своей комнате после многочасовой бойни и тошнотворной смеси крови и внутренностей, преследовавшей его всю жизнь. Мысль рассказать Джен про мать теперь казалась откровенной ошибкой. Импульсивность была не в его характере, и он не мог объяснить даже самому себе, почему всё-таки выложил ей то, чего не доверял никому. Неужели я начал верить во всю её психологическую чушь? Где-то через пару часов его охватил жар. Леви устало потёр шею: голова раскалывалась, но снова залезать в коляску, чтобы хотя бы налить себе воды, было невыносимо лень. Он издал хриплый, усталый полустон. Звук разрезал тишину жилища надвое. Как и инвалидная коляска когда-то разорвала его жизнь на до и после. Он так и не привык к собственной беспомощности, к тому, что даже абсурдно простые движения и действия теперь сродни очередной вылазке за пределы Стен. Джен… — она никак не уходила из мыслей — точнее, её лицо и то, как отчаянно она пыталась удержать на нём маску спокойствия во время их последней сессии. Он снова видел её перед собой: как она мягко улыбается, произносит тихие, неразличимые слова. Картинка плыла и искажалась, пока он не увидел её на коленях, прямо перед ним. Как тогда, когда она опустилась перед его коляской во время сессии. Только теперь она молчала и смотрела на него, не моргая, не отводя взгляда. Затем невероятно медленно подняла руки и позволила тёплым ладоням опуститься ему на колени. Потом так же мучительно медленно повела ими вверх, всё ближе к его ширинке. Он хотел осадить её, остановить, да хотя бы оттолкнуть. Но по какой-то причине не мог ни двигаться, ни говорить. Оставалось лишь ощущать тепло прикосновений, пробивавшееся сквозь ткань брюк. Леви резко проснулся. С тяжёлой одышкой, всё ещё в полубреду, в котором жар держал его клещами. Простыня под ним была полностью мокрой… И его рука, ведомая каким-то неосознанным движением, опустилась на сжатый нижним бельём член. В первые несколько секунд он и сам не понял, что происходит, но затем всё же почувствовал почти болезненный стояк, который сразу же сжал сквозь тонкую ткань. Он шумно выдохнул и снова зажмурился. Вот и ответ на твой вопрос, Джен… — мелькнула абсурдная мысль с горьким привкусом обречённости. Под влиянием какого-то жара, который никак не спадал, и особо стараясь не думать ни о чём, Леви медленно просунул руку в трусы и обхватил себя у основания. Он повернул голову набок, закрыл глаза и провёл рукой медленным движением вверх-вниз, не особенно сжимая себя. Но в голове снова предательски всплыл её образ. На коленях, прямо перед ним, где-то между его ног, и он резко одёрнул руку. В ту ночь Леви так и не уснул, а наутро всё тело неприятно ныло. С постели он сегодня поднялся раньше шести утра: лежать дальше, бездумно уставившись в потолок, не имело смысла. Его утренний ритуал был неизменен, что во времена разведки, что теперь: заправить постель, одеться, умыться и причесаться. А потом… как и в любой другой день, никаких дел у него больше не нашлось. На столе до сих пор лежало нераспечатанное письмо от Армина. Леви тяжело вздохнул, поддел пальцем шершавый край и принялся читать. Капитан, Егеристы снова организовали нападение на Хисторию. У меня уже были данные об их подготовке, поэтому я подменил её на похожую, заранее подготовленную девушку — как мы когда-то уже делали. Всё произошло во время церемониального обращения королевы к народу; мы взяли нескольких из них в плен. Я лично курирую допросы. Думаю, уже скоро удастся выйти на их основную базу. Надеюсь, у вас всё хорошо. Если вам что-нибудь понадобится, напишите мне. Я сделаю всё, что смогу. Мы с Энни всё же решили обручиться на острове через два месяца. Мы очень хотели бы, чтобы вы присутствовали. Понимаю, что в вашем нынешнем состоянии межконтинентальные путешествия могут быть слишком утомительны; если вы не сможете быть на свадьбе, я, конечно, всё пойму. Если потребуется помощь с транспортировкой, всё устрою. А.А. Леви отшвырнул письмо на стол и устало потёр лицо. Сегодня у него не было сил ни выходить из себя, ни злиться на юнца, хотя послание оставило неприятное послевкусие. И почему-то в голове сразу всплыл глупый совет его Джен: высказать Армину всё прямо. Сказать, что все эти сопли, просьбы и слова про свадьбу его выводят из себя. Что, когда он пишет про «транспортировку», будто намекая, раз он в коляске — значит, уже беспомощный и немощный, — хочется всадить секач между его зенок. Леви усмехнулся самому себе: вот и обсужу это письмо на следующей встрече с Джен. А заодно «обрадую» её новостью о том, что у меня всё до сих пор может отлично стоять. Она ведь этим так интересовалась. Он тряхнул головой, выкидывая непрошеные мысли.

***

Джен влетела в свой офис чуть позже обычного. Она проспала, утренний кофе выпить не успела, оделась кое-как. Её сероватая блузка, как ей казалось, совсем не шла к твидовой юбке, натянутой второпях. Эвейрин — молодая, толковая девчушка, которую она взяла в помощницы и которая с первого дня хваталась за любую работу, взволнованно подбежала к ней. — Мисс Хольт, вас уже ждёт первый пациент… Сегодня я поставила вам больше записей, чем обычно, но одна женщина так просилась, что я… Джен подняла руку, останавливая словесный поток. — Можешь принести мне кофе в кабинет, пожалуйста? И позови её минут через десять. Девушка кивнула, а Джен уже направлялась к себе. Впереди её ждал очередной длинный, сложный день… Как было бы хорошо уйти в отпуск, — отвлечённо подумала она. Первая сессия выдалась нелёгкой, будто задавая хлёсткий ритм всему дню. К ней пришла молодая женщина, о которой говорила Эвейрин. Только, как оказалось, просила она помощницу так настойчиво не потому, что сама искренне хотела попасть к Джен, а по слегка искажённой причине. У неё были проблемы с женихом, который нередко косвенно давал понять, что во всех их неурядицах виновата она и её неспособность примирить прошлое с настоящим. Джен многого вытянуть на первой сессии не удалось, потому что женщина была угрюма и озлоблена. В какой-то момент Джен показалось, что в своём нежелании идти на контакт она напоминала ей Леви. Хотя с ним мало кто может тягаться в угрюмости. Остаток дня Джен провела в делах с пациентами, но ни одна сессия не затягивала её так, как мысли о Леви и его трагичной судьбе. Она снова и снова ловила себя на том, что думает о нём всё чаще. Разумеется, исключительно о его терапии. О том, как и куда двигаться дальше. Она понимала: необходимо как-то разобрать его установки о сексе и «переписать» их. После последнего разговора картина прояснилась ещё больше: если он с детства усвоил, что секс — это насилие, грязь и унижение, причиняющее боль единственному близкому человеку — матери, — то закономерно, что это понимание он унёс во взрослую жизнь. Вполне возможно, что о себе и о мужчинах в целом он думал именно в этом болезненном ключе, ведь это мужчины так обращались с его матерью. К тому же его отец, личность которого уже невозможно установить… Дети, а особенно мальчики в семьях с безотцовщиной, нередко вырастают проблемными, а в его случае… Джен вздохнула, лениво тыкая вилкой в принесённую на обед еду, и ещё глубже погрузилась в размышления. Его отец вполне мог и вовсе не знать, что у него родился сын, — кто теперь скажет наверняка? Джен не знала, пытался ли Леви что-то разузнать о нём у матери; возможно, она и сама не знала, кто был отцом её ребёнка. А может, и знала, но по какой-то причине решила молчать. Или же она сообщила предполагаемому отцу, а тот не захотел иметь дела с ребёнком от проститутки, пусть и своим собственным. Такое развитие событий не удивило бы Джен. По рассказам Леви, Подземный Город, в котором он вырос, был жутким местом, полным сброда и самых омерзительных преступников. Стоило ли ждать чести и совести от урода, который обрюхатил женщину из борделя? Джен отодвинула тарелку. В последнее время она почти не ела, её постоянно мутило. В какой-то момент она даже испугалась возможной и совершенно нежеланной беременности от одного из своих одноразовых мужчин; но вскоре все эти опасения рассеялись очередным циклом. Она горько усмехнулась самой себе. Если его мать была вынуждена спать с мужчинами за деньги, чтобы прокормить сначала себя, а потом и своего ребёнка в этом богом забытом месте, то Джен, как показывала реальность, была просто разгульной женщиной, шлюшечкой, любившей блуд — даже не за деньги, а просто так. Потому что хотелось, потому что ей это нравилось. Молодая женщина устало улыбнулась своим мыслям и потянулась в своём кресле. Она давно поняла, что её отношение к физической близости отличается от того, что обычно испытывают женщины. Она вполне могла спокойно соглашаться на постель без какой-либо эмоциональной привязанности — почти так же, как многие мужчины. Зная отношение общества к этому, она, разумеется, никогда не афишировала подобных вещей. Но и муками совести не страдала - просто не видела в этом ничего зазорного, потому что для неё, особенно после событий Гула, близость была не чем иным, как физической и эмоциональной разрядкой. Если бы я родилась мужчиной и, по велению судьбы, оказалась в Подземном Городе, стала бы я одним из тех чудовищ, что использовали женские тела как мясо? — Джен хотела надеяться, что нет. Потом она рассеянно подумала, что Леви наверняка проникся бы к ней глубочайшим презрением, узнай он, какая она на самом деле. Сколько у неё было мужчин. Хотя, по сравнению с его нулевым опытом, наверное, любое положительное число показалось бы ему чрезмерным. Она покачала головой, несколько раз моргнув: Что за странная одержимость им, которая будто бы всё растет и растет? Джен до сих пор не сообщила обо всей этой ситуации своему супервизору, но теперь у неё было стойкое ощущение, что позволить себе этого она уже не может. Слишком поздно: будут только проблемы. Скорее всего, мистер Бернс — пожилой и, несмотря на свою профессию, скупой на эмпатию психиатр — запретит ей заниматься Леви. А отдавать его кому-то другому Джен не хотелось. Они зашли слишком далеко, он начал рассказывать ей вещи с куда меньшим сопротивлением, чем в начале. Да и… проблем никаких у неё не было — по крайней мере, так она себя убеждала. Он не убивал Криса, не убивал её девочек. Да, он с острова. Да, он был в Марли в те чёрные для человечества дни… Но солдаты с Паради всё же попытались помочь хотя бы в конце, а значит… она не могла подсознательно винить его в гибели своей семьи. Он не был ей врагом. Джен кивнула самой себе. Всё хорошо. Всё это не имеет никакого отношения к моей способности помочь ему в рамках терапии. Или к неспособности… — услужливо подсказал внутренний голос. Девушка устало вздохнула. До следующей сессии оставалось всего несколько дней: теперь они виделись дважды в неделю. Опять же, по её непонятно откуда взявшейся «прихоти», которую она поспешила озвучить ему тем ранним утром, на собственной кухне. Может, стоит как-нибудь снова позвать домой всех этих сирот… И его тоже?

***

Леви толкнул коляску и остановился перед её зданием. В последнее время он выработал привычку приходить раньше назначенного времени. Зачем — сам не знал. Он всегда ждал её снаружи, никогда не заходил в комнату ожидания, которая, разумеется, у неё имелась. Пару раз он даже бросал туда взгляд, до и после их сессий, видя там пустые лица. Вот и сегодня он сидел в своём кресле, уставившись на дверь её клиники. Становилось ли ему лучше, как она обещала в самом начале? Казалось, наоборот. В последнее время он был каким-то рассеянным; мысли клубились, словно опарыши в гнилом мясе. И вообще, стало бросать в странные дебри, которых, сколько он себя помнил, прежде не возникало в его голове. Про тот инцидент, когда он чуть не начал себя удовлетворять под услужливо подброшенный мозгом её образ, Леви старался не вспоминать, убеждая себя, что всему виной обычный жар и её блядские расспросы о «состоятельности» его половых органов. Джен вышла на улицу. На ней не было ни пальто, ни иной верхней одежды, хотя промозглая осень уже прочно вступила в свои права. Сегодня она появилась лишь в тонком платье, юбку которого ветер слегка приподнимал и ласкал. Она сразу улыбнулась ему и подошла ближе. — Привет, — простодушно поздоровалась она, словно они уже были друзьями, и, вопреки его ожиданиям, достала сигарету, видимо не торопясь загонять его внутрь. Леви кивнул ей. Она затянулась. — Хочешь тоже? — Джен слегка помахала перед ним пачкой. Леви табаком почти не баловался, не видел в этом особого смысла, но почему-то снова кивнул. Она вынула сигарету и протянула ему, щёлкнула зажигалкой, дождалась, пока он сожмёт наполненную терпким табаком бумажную трубочку губами, и поднесла огонь. Он затянулся и сдержал подступивший кашель, чем вызвал её улыбку. Через несколько затяжек Леви вдруг почувствовал, как тело окутала приятная, расслабляющая нега, и поневоле слегка ухмыльнулся. — Вот это — терапия, которая мне может помочь… — протянул он. — Эй! Как тебе не стыдно принижать моё профессиональное достоинство! — шутливо возмутилась она. Какое-то время они курили молча. — Как ты сегодня? — мягко спросила она. Леви чуть повёл бровью. — Прекрасно. Думаю начать плести корзинки для цветов, — ответил он ледяным, безразличным тоном. Её глаза нехарактерно расширились, на секунду она застыла, глядя на него, а потом громко расхохоталась над его ответом, который вовсе не вязался с его характером. И всё же осознавать, что он начал позволять себе шутить с ней, было приятно. — Думаю, на них будет хороший спрос. Если начнёшь носить одежду нежных тонов, — парировала она, изображая серьёзность. Уголки его губ едва заметно дрогнули в подобии усмешки. Ещё немного они докуривали в спокойной, почти приятной тишине, потом она позвала его внутрь. Когда они заняли уже ставшие привычными места в её кабинете, она мягко посмотрела на него: — О чём хотел бы сегодня поговорить? Или… продолжим там, где остановились в прошлый раз? — осторожно поинтересовалась она. Леви задумчиво почесал шею, слегка склонив голову набок. Его взгляд был устремлён куда-то в сторону, будто он намеренно избегал прямого зрительного контакта. Спустя несколько секунд он засунул руку во внутренний карман пиджака, достал сложенное вдвое письмо и молча протянул ей. Джен с удивлением посмотрела на письмо, без колебаний приняла его, развернула и начала читать. — Капитан… — спустя некоторое время задумчиво протянула она, и у Леви стремительной волной по спине побежали мурашки от бывшего звания, сорвавшегося с её губ. Будто его кровавое прошлое и странное настоящее смешались в одну непроглядную массу, уже не разделимую. Она подняла на него глаза. — Это ведь довольно высокое звание, не так ли? Он плотно сжал губы, думая о том, что признайся он сейчас в своём старом титуле «сильнейшего воина человечества» — выглядел бы жалко. Какой из него «сильнейший» в том состоянии, в каком она его узнала? Она, наверное, изобразила бы своё профессиональное понимание и мнимое отсутствие осуждения к уязвлённому и необоснованному самолюбию бывшего солдата. Где-то на периферии его мыслей мелькнул вопрос: что она подумала бы о нём, встреться они в его лучшие годы? Смотрела бы иначе? Захотела бы иметь с ним дело? Он лишь неопределённо пожал плечами: — Да, довольно высокое. — Это же… Армин, так? Мы уже говорили о нём. Он всё ещё зовёт тебя на свадьбу? — Как видишь. — Ты уже написал ему ответ? Леви качнул головой: — Ждал тебя. Джен снова задержала на нём взгляд, не понимая, откуда у него сегодня это нетипично игривое настроение. — Как я понимаю… ты всё ещё не хочешь идти на эту свадьбу? — Проницательна, как всегда, — сухо прокомментировал он. Джен медленно кивнула, пропуская мимо ушей это его полуоскорбление. К разным вариациям сухого сарказма она уже успела привыкнуть. — А ты… не думал когда-нибудь вернуться на остров? Я не говорю «навсегда», но, возможно, это была бы неплохая идея. Ты ведь осел здесь сразу после Гула. Иногда возвращение в прошлое спустя время помогает. Можно закрыть какую-то боль, осознать потери, достойно попрощаться… Чтобы стало легче двигаться дальше и жить. Леви без энтузиазма посмотрел на неё. Перспектива вернуться на остров, даже ненадолго, его не прельщала. А с учётом Егеристов, которые всё ещё ожесточённо боролись за власть, и его нынешнего состояния, если он попадёт в засаду… Сколько из них он успеет уложить, прежде чем они перережут ему горло? В том, что из символа былой войны и власти они с радостью сделали бы показательное выступление с его отрубленной головой, подвешенной на одной из многолюдных площадей, он не сомневался. С другой стороны… если связаться с Армином… Но Леви лишь слегка скривился в гримасе неодобрения. — Это плохая ид… — Она не дала ему договорить, перебив: — Я могла бы отправиться с тобой?