3. Мы все что-то потеряли. Мы все чем-то пожертвовали.

ВОЕННЫЙ ЖУРНАЛ — ЗАПИСЬ 293 Дата: 21 августа, Второй год Местоположение: Аванпост Рэйвенхолд — Сектор Семь Записала: Г. Грейнджер Гарри, Они сошли с ума. Они абсолютно, безвозвратно, чертовски сошли с ума. Драко Малфой жив. Драко Малфой жив — и работает на Орден. Не как пленник. Не под дулом палочки. Не в кандалах. А назначен. Ценен. Они выделили ему задание. Моё задание. Я даже не знаю, с чего начать. Я не видела его с тех пор, как мы были в Мэноре. Вот что всё время вертится в голове, хоть я и знаю, что это не совсем правда. После были вспышки. Тени на полях сражений. Мелькнувшая блондинистая голова на провалившемся саммите перемирия. Но именно тот раз запомнило моё тело. Ночь, когда он выбрал их сторону. Ночь, когда он выбрал Волдеморта. Кем бы он ни был сейчас — кем бы он ни притворялся — я не забыла, кем он был тогда. И, думаю, не смогу забыть никогда. А теперь они хотят, чтобы я стояла рядом с ним? Доверяла ему? Работала с ним? Меня тошнит, Гарри. В буквальном смысле. Я вырвала в раковину после того, как Макгонагалл произнесла его имя, а потом сделала вид, что это просто мигрень. Она не стала спрашивать. Сейчас никто не спрашивает, если твоё досье достаточно толстое. Мне всё равно, насколько он полезен. Мне всё равно, какую информацию он принёс. Мне всё равно, какую черту они прочертили сейчас, когда мы в отчаянии и расползаемся по швам. Мы все что-то потеряли. Мы все чем-то пожертвовали. Но я никогда не думала, что мы продадим последние крохи собственного достоинства, лишь бы купить ещё один шанс выжить. Я злюсь. Я так злюсь, Гарри. А под этой злостью — страх. Потому что если ему позволили вернуться… Что ещё они готовы простить? Что ещё они уже простили? Завтра я должна с ним встретиться. Я не знаю, что скажу. Я не знаю, что сделаю. Но я точно знаю одно — я не забуду. И уж точно не прощу. Ни сейчас. Ни когда-либо. — Г.Г.

***

Она вышла из своей комнаты чуть позже четырёх утра на следующее утро. Свет, просачивающийся сквозь высокие окна Рэйвенхолда, был цвета старой бумаги — выцветшее золото, темнее по краям. Поздний полдень умел заставить мир казаться старше, как будто всё уже произошло и теперь просто ждёт, когда о нём забудут. Гермиона двигалась тихо по коридору. С собой у неё было немногое — только палочка, сумка через плечо, папка с делами и тяжесть в груди, которой она не могла дать имени. Она ни с кем не встречалась взглядом, проходя по залам. Она не была уверена, куда идёт — не совсем. Макгонагалл дала координаты точки аппарирования, удалённый клочок земли за Данлейтом, где начнётся её инструктаж и где она должна будет оставаться какое-то время. Это было недалеко от магического Лондона, но достаточно далеко, чтобы казалось, что она пересекает какую-то невидимую черту, за которую уже не вернёшься. Она свернула за угол у восточной лестницы и почти врезалась прямо в него. — Невилл? Его лицо светилось. — Гермиона, — сказал он, улыбка дрогнула у его губ. — Я… я не знал, что ты здесь! Она выдохнула — не заметила, что держала этот вздох внутри, — и что-то разжалось у неё в груди. — Я тоже не знала, что ты здесь, — ответила она, её голос стал мягче, и она уже шагнула вперёд, чтобы обнять его. Он обнял её без колебаний — тёплый, настоящий, живой. Когда они отстранились, она разглядела его как следует. Он выглядел иначе; выше, как-то так, и старше — не только из-за нового шрама у правого глаза. Щёки затеняла небритость, и в том, как он держался, было что-то тяжёлое. Словно груз этого мира не сломал его, а просто перекроил. Но он всё ещё был им. Всё ещё её Невилл. И вид его — живого, стоящего перед ней, всё ещё несущего в себе эту тихую, надёжную силу, словно доспехи, — сжал ей горло. — Давно ты тут? — спросил Невилл тихо, голос его был низким, с той самой спокойной ноткой, что всегда заставляла её чувствовать себя в безопасности. — Пару недель, — сказала она и, чуть вздохнув, добавила: — Вообще-то… меня только что снова перевели. Он нахмурился — не с тревогой, а с той самой мягкой любознательностью, которую она помнила так хорошо. — Куда? Гермиона замялась, взгляд скользнул к каменному полу, прежде чем вернуться к его лицу. — Секретно, — наконец ответила она. — Думаю. Его бровь чуть приподнялась, но он не стал настаивать. — Настолько серьёзно, да? — Похоже на то, — пробормотала она, выдавив слабую улыбку. — Даже я до конца не понимаю, во что ввязалась. Это не была ложь. Ей никто прямо не сказал, что это не секретно — но это было очевидно. И всё же настоящая причина, по которой она не сказала больше, заключалась в том, что она не могла вынести сам звук этих слов вслух. Невилл медленно кивнул, принимая этот ответ так, как он всегда это делал — без давления, без подозрений. Просто доверие. Она скучала по этому. Господи, как же сильно она скучала по этому — до боли. Он бросил взгляд на папку у неё в руке. — Ты в порядке? — спросил он. Гермиона сглотнула. — Я не знаю. — Это было ближе всего к правде, что она говорила за последние дни. Улыбка Невилла дрогнула, тепло на его лице сменилось тихой тревогой, но он не закрылся, не отстранился. Он просто снова чуть кивнул, будто понимал тяжесть того, когда ты сам не знаешь, что чувствуешь. — Да… я слышал про Рона, — мягко сказал он. — Он поправится в два счёта, Миона. Он крепкий. Гермиона моргнула. Раз. Два. — Прости — что? Рон? Невилл слегка наклонил голову, между бровями у него пролегла складка. — Ну да? Его нашли неделю назад. Разве тебе не сказали? Сначала слова не дошли до неё. Они повисли в воздухе между ними — мягкие, безобидные — пока не ударились о что-то острое и глубоко зарытое внутри неё. И не разорвали это. — Нет, — сказала она, едва слышно. — Никто мне не сказал. Глаза Невилла расширились, на лице промелькнула вина. — Он… он в Св. Мунго. В отделении реабилитации. Ему досталось, но он жив. Он пробыл под землёй несколько дней. Его взяли в плен, пытали, хотели выведать информацию. Он… у него больше нет глаза. Но они говорят, он будет в порядке. Он стабилен. Восстанавливается. — Он замолчал, внимательно глядя на неё. — Гермиона… я думал, ты знала. Она не ответила. Не могла. Мысли бежали слишком быстро и слишком медленно одновременно, сталкивались с неверием, разбивались о горе, рушились об осознание того, что все остальные знали. Все, кроме неё. Его нашли. Его нашли неделю назад — и никто ей не сказал. Ни Кингсли. Ни Макгонагалл. Ни Джинни. Даже Дин — и тот нет. Шум заполнил её уши — гулкий и пустой, как ветер, гуляющий по разбитому окну. Руки вдруг задрожали. Она ночами не спала, уставившись в карты. Выходила тайком. Нарушала приказы. Рисковала жизнью. Она сжигала себя дотла, как фитиль, пытаясь его найти. А они позволили. Они позволили ей. Они позволили ей продолжать думать, что он пропал. Невилл всё ещё говорил — что-то про график восстановления, про сопровождение авроров — но слова утонули в потоке мыслей. Гермиона стиснула челюсть и резко кивнула, отворачивая лицо, чтобы он не увидел, как её выражение трескается. — Мне… мне нужно идти, — сказала она. Краем глаза она увидела, как лицо Невилла опустилось. — Гермиона, я не хотел… — Знаю, — прошептала она. — Это не твоя вина. — Она попыталась выдавить улыбку, но мышцы не подчинились. Вместо этого, не глядя прямо на него, она едва коснулась кончиками пальцев его руки — мимолётный, сломанный жест — а потом развернулась и пошла прочь. Грудь сдавило так, что не хватало воздуха. Коридор стал слишком узким. Аванпост — слишком холодным. Она больше не оглянулась. Она не думала. Она просто шла. В тот момент, когда слова Невилла дошли до неё — Рон жив, восстанавливается, его нашли — что-то внутри неё раскололось, и остальной мир размылся. Она не помнила, как схватила палочку. Не помнила, как вышла за границы аванпоста. Она просто аппарировала. Рывок был резким и сильным, словно её вырвало из самой себя, и когда она приземлилась у Св. Мунго, чуть не упала на колени — но удержалась. Выпрямилась. Вдохнула раз. Другой. А потом побежала внутрь.

***

Больница изменилась с тех пор, как она была здесь в последний раз. Теперь здесь было тише. Не было переполненных залов ожидания, не было истеричных очередей, растекающихся по коридорам. Только приглушённые голоса, мягкий шелест мантий и это вечное напряжение, которое цеплялось за такие места — стерильное и тяжёлое, словно горе впиталось в стены. Война изменила не только пациентов; она закалила и целителей. Теперь они двигались, как точные инструменты. Не было времени на утешение. Не было времени на доброту. Только результат. Гермиона назвала своё имя на стойке регистрации. Ведьма за стеклом даже не моргнула — лишь пробежалась глазами по списку, что-то быстро нацарапала на обрывке пергамента и молча махнула рукой в сторону лифтов. Третий этаж, отделение реабилитации. Её сапоги гулко отдавались по полированному каменному полу, звук был слишком громким в узких коридорах. В каждом коридоре пахло антисептиком и следами сгоревших заклятий, будто прошлое так и не удалось вычистить, сколько бы раз они ни пытались. Чем ближе она подходила, тем сильнее сжималась грудь. Тело двигалось, но казалось, что это не она им управляет. Она не знала, чего ждёт — только чего не могла бы вынести. Открыть дверь и увидеть кого-то другого. Узнать, что Невилл ошибся. Что это не Рон. Что его никогда и не было. Но когда она шагнула в палату — маленькую, залитую светом, слишком ярким, слишком больничным — она увидела его. Полулёжа на узкой койке, голова повернута к окну — Рон. Повязки тянулись вдоль левой стороны его лица, чистые, но грубые, а там, где был левый глаз, теперь был только бинт. Волосы отросли длиннее, чем она когда-либо видела, спутанные у корней. Он был худым, пугающе бледным. Слишком неподвижным. Но это был он. Это был Рон. У неё всё перевернулось внутри, дыхание сбилось. Она двинулась медленно, будто иллюзия могла разбиться, если подойти слишком быстро. Она дошла до края его койки и застыла, не в силах заговорить, не в силах двинуться дальше. Слёзы пришли раньше, чем она успела их сдержать — тёплые и бесшумные, они стекали по щекам. Она не вытирала их. Она могла только стоять и смотреть на мальчика, которого считала потерянным, на мужчину, которого война почти стёрла, и знать, что он, как бы то ни было, всё ещё здесь.

***

Целитель говорил почти шёпотом, но Гермиона цеплялась за каждое слово. — Он стабилен. В основном спит, но это нормально. Больше ему не больно. Гермиона кивнула, сжав руки в кулаки на коленях, чтобы они не дрожали. Ей не разрешили остаться надолго — час, может, меньше. Рон так и не проснулся, но та неподвижность внутри неё — то место, где жила паника, — ослабла ровно настолько, чтобы она смогла дышать. Он был жив, и этого было достаточно.

***

Она аппарировала к месту назначения на час позже, чем было запланировано. Воздух в этой части страны был холоднее, пропитан запахом сосны, сырого мха и далёкого дождя. Она приземлилась за низким склоном, её ботинки чуть утонули в мягкой, неровной земле. Влажная глина тут же облепила подошвы, края её пальто хлопали на ветру. Вдалеке, наполовину спрятанная у линии леса, виднелась хижина. Она будто не хотела, чтобы её замечали, сутулясь в тени деревьев, с лениво поднимающимся из кривого камина дымом — тонким и серебристым на фоне сереющего неба. Если хижина и была укрыта чарами маскировки, то сделано это было плохо. Когда она подошла ближе, её первым порывом было проверить защиту. Она вытащила палочку и начертила в воздухе три чётких дуги, её движения были уверенными и отточенными. Магия откликнулась едва слышным гулом — не свежим. Чары наложены кое-как, как будто в спешке. Они почти не сопротивлялись. Она сняла их без труда, чувствуя, как охранные плетения рассыпаются под её заклинанием, словно сухие листья под ногами. Ветер усилился. Деревья зашумели — низкий, ровный шелест, несущий в себе обещание грядущей бури где-то вдали. Гермиона поднялась по ступеням крыльца, плечи напряжены, взгляд прикован к двери. Каждая клеточка её тела гудела тревогой, предупреждая не доверять этой тишине. На полпути она услышала крики. Сначала приглушённые, но чем ближе она подбиралась, тем яснее становились слова. — Да мне плевать! — Мистер Малфой, мы договорились — прозвучал голос Макгонагалл. — Нет, это вы договорились. Я сразу сказал, что не хочу иметь с этим дело, если всё не будет сделано как положено! Раздался звук мебели, врезавшейся в стену, и новые крики. — Драко. Кингсли. Гермиона застыла, всё ещё прижимаясь ухом к двери, сердце грохотало в груди. Имя ударило её, как пощёчина. Драко Малфой. Она не слышала его голос столько лет. И всё же, стоило ему прорваться сквозь толстое дерево двери, как он рассёк её изнутри так, будто времени не прошло вовсе. Будто не миновала целая вечность с той ночи, как она лежала на холодном мраморном полу Малфой-Мэнора, избитая и дрожащая, и слышала, как он произнёс: «Это не он» — для Нарциссы. Этот голос преследовал её. Странная милость, спрятанная в жестокости. Заноза сомнения в мальчишке, выросшем на догмах. И вот он снова — знакомый, но изменившийся. Его голос стал ниже и грубее. Рёбра острыми, будто время отточило их до рези. Она медленно вдохнула и отступила от двери, горло сжалось, мысли бешено метались, пытаясь догнать внезапный шквал воспоминаний. Он был зол. Она чувствовала это ещё до того, как подошла к двери — как статическое электричество в воздухе, как буря, слишком туго стянутая тонкой плёнкой показной вежливости. Он ждал её сразу за дверью. Гермиона замерла на пороге, одна рука застыла в нескольких сантиметрах от дверной ручки. Половина её души умоляла развернуться и аппарировать обратно в Рэйвенхолд. Сделать вид, что она никогда не получала этот приказ. Никогда не слышала его голос сквозь тонкие стены этого хрупкого маленького домика. Никогда не чувствовала, как сердце сжимается от этого звука — старого и знакомого, как синяк, на который снова надавили слишком сильно. Каждая её клеточка кричала: Не заходи туда. Не открывай эту дверь. Магия колола кожу изнутри — острая и беспокойная, как всегда, когда что-то должно было пойти не так. Это не был страх. Это было узнавание. Её тело помнило то, что разум ещё не осмелился поднять на поверхность: вкус крови во рту, жжение от верёвок на запястьях — и тот голос; спокойный, отстранённый, наблюдавший, как она ломается. За этой дверью была опасность. Настоящая. Не от того человека, которым он стал сейчас — может быть, — а от того мальчика, которым он был тогда, и от ран, что он оставил — тех, что так и не зажили по-настоящему. Они могли послать кого угодно. Джинни. Парвати. Падму. Десяток других ведьм, которые не кричали под Круциатусом, пока он стоял в углу и не отводил взгляд. Которых он не метил в тишине, самой жестокой из пыток. Но они послали её. И теперь у неё был выбор. Она могла уйти. Могла отойти от этой двери, от этой миссии, от него. Это было бы так просто. Всего лишь повернуться на пятках, шепнуть Аппарирование — и исчезнуть, будто её здесь никогда не было. Но её пальцы лишь крепче сжали ручку, и она не двинулась. И в этой неподвижности, перед самым штормом, в её голове всплыла одна строчка — почти жестокая в своей своевременности: «Ад пуст, и все дьяволы здесь.» — Опустите палочку, Малфой! Сначала её обдало теплом — резкий контраст к холоду снаружи. Здесь пахло древесиной и сосной, но на этом весь уют заканчивался. Мебель была перевёрнута: стул лежал на боку у камина, стол стоял под странным углом, будто кто-то с размаху налетел на него. Книга лежала раскрытая на полу, страницы мяты, корешок треснул. Но Гермиона почти не видела этого. Всё, что она видела — это был он. Драко Малфой стоял в центре комнаты, словно что-то наполовину разрушенное и едва держащееся вместе. Он казался бледнее, чем она помнила, но был вне себя от ярости, челюсть сжата так сильно, что мышца под кожей дергалась. Рукава рубашки были засучены до локтей, будто он только что работал или ходил взад-вперёд, а может и то и другое. Его палочка всё ещё была в руке. В нем была какая-то грубость, как будто ярость была единственным, что удерживало его на ногах. Он смотрел на неё, не двигаясь, выражение лица было непроницаемо, но глаза горели. Рука Гермионы соскользнула с дверной ручки. На мгновение между ними повисла тишина, громче любого крика — годы истории сжались в одно дыхание. Его светлые волосы стали длиннее, часть спадала на лицо, остальное завязано сзади. Он казался одновременно и прежним, и совсем другим — словно человек из сна, которого она всегда забывала после пробуждения. Макгонагалл напряглась у камина, губы приоткрыты в предупреждении, которое она ещё не произнесла. Кингсли уже сделал шаг вперёд, протягивая руку. Но было слишком поздно. Выражение Драко исказилось, ярость напрягла каждую черту его лица, и прежде чем Гермиона успела полностью осознать движение, он уже бросился на неё. Тремя длинными шагами он пересёк комнату и резко толкнул её обеими руками в плечи. Спина Гермионы с силой врезалась в стену, больше всего досталось плечу. Воздух вырвался из лёгких, и она рухнула на бок на пол, удар разошёлся по позвоночнику. Она едва успела ахнуть, когда он схватил её снова и поднял, словно она ничего не весила. Дверь распахнулась, ветер ударил обоих, когда он вытащил её наружу и бросил на гравий. Она тяжело приземлилась, камни впились в ладони, пальто зацепилось под ней, и она пролетела несколько футов. Холодный воздух ударил по коже — резкий и внезапный, и на мгновение она не могла дышать. Гравий скреб ладони так сильно, что выступила кровь, и на долю секунды воцарилась абсолютная тишина. Ни голосов, ни дыхания — только шум крови в ушах и ослепляющее понимание случившегося. — Кем, черт возьми, ты себя возомнила? — крикнул он, голос резкий от гнева. Глаза Гермионы широко раскрылись. Она упала так сильно, что удар разошёлся по позвоночнику и ошеломил её, не позволяя заговорить. Её разум ещё не успел осознать происходящее — часть её не могла поверить, что он коснулся её, нет, не просто коснулся, а толкнул и выволок наружу. Что он реален. Что это не какой-то искажённый лихорадочный сон, вырвавшийся из израненной войной памяти. — Ты что, с ума сошёл? — раздался голос Кингсли, когда он выбежал на улицу. — Малфой, назад! Она даже не успела вдохнуть, как он уже оказался над ней, прижимая к гравию и грязи. Драко сидел верхом на её ногах, одной рукой сжимая перед её пальто, приподнимая её наполовину. Его лицо было в нескольких сантиметрах от её, дыхание учащённое, грудь поднималась и опускалась так сильно, что она ощущала, как воздух касается её кожи. Он не отпускал. Просто смотрел вниз, словно она — что-то гниющее под его сапогами. Как будто она не ведьма и не человек, даже не угроза, а лишь помеха, которую он вынужден терпеть. Его глаза были дикими и яркими — ярче, чем когда-либо раньше. Они сливались с небом над ним. Он выглядел как человек, едва сшитый воедино. Мозг Гермионы наконец заработал, и она точно прижала палочку под его подбородком, не дрогнув ни на йоту. — Я могла бы сейчас же покончить с твоей жалкой жизнью, — прошипела Гермиона, голос был тихим и прерывистым от напряжения. — Отпусти. Меня. — Думаешь, что палочка, направленная на меня, заставит меня бояться? — усмехнулся он, дыхание тёплое на её коже. — Думаешь, это обезопасит тебя? Его палочка нашла мягкую впадину под её подбородком — зеркало её собственной палочки. — Отпусти её, Малфой! — Снова рявкнул Кингсли, на этот раз его голос прозвучал резче. Профессор МакГонагалл подошла ближе, палочка была направлена низко, выражение лица не поддавалось прочтению. — Сейчас. Но всё равно Малфой не сдвинулся с места. Свободная рука Гермионы была сжата на его рубашке так сильно, что казалось, ткань порвётся, но, несмотря на все усилия, он не уступал ни на шаг. Он был как неподвижный валун, придавленный над её телом. Он наклонился ближе, так что нос почти коснулся её. — Мне плевать на твои причины, — сказал он голосом, хрупким, словно стекло под ногами. — Мне всё равно, если один из твоих маленьких гриффиндорцев умирал. Если ты заставишь меня ждать так снова — палочка сильнее прижалась к её горлу — я без колебаний брошу Аваду. Она дрожала — кулаки сжаты, дыхание прерывистое от ярости. Он был сильнее, чем она помнила, шире в плечах, выше ростом. Тот мальчик, которого она знала, исчез. Перед ней стоял мужчина, выкованный во что-то более твёрдое и острое. В его глазах был взгляд, который заставил её содрогнуться — отблеск холодного, расчётливого насилия, которого раньше не было. Не такой, как сейчас. Это заставляло её кожу покрыться мурашками, но она не собиралась отступать. Ни перед ним. Ни после всего, что было. Ни после Манора. Ни после крови и криков и того момента, когда она думала, что умрёт на полу его семьи. Ни после того, как видела, как он стоял и молчал, когда мир разваливался. Ни после Дамблдора и уж тем более сейчас. Он не мог её испугать, уже нет. Он мог кинуть её на землю, но не сломать. Никогда не мог. — Ты жалкий, избалованный мелкий засранец, — с ненавистью прошипела она, сужая глаза. — Ты хочешь закатить истерику, потому что я опоздала? Думаешь, ты меня пугаешь? Ты только доказал, каким ребёнком ты всё ещё являешься. Они оставались в таком положении — напряжённые, дрожа от адреналина, словно две стороны разлома, готовые вот-вот разойтись. Его челюсть напряглась. Что-то мелькнуло в его глазах и тут же исчезло. Вдруг он отпустил её пальто, будто оно его отвратило, будто касаться её было ниже его достоинства. Гермиона с силой рухнула на землю, воздух вырвался из её лёгких, но в этот раз она осталась лежать на мгновение, глядя на темнеющее серое небо. Не потому что не могла подняться, а потому что ей нужно было собраться с мыслями. Драко встал и повернулся к ней спиной. — В следующий раз я уйду, — пробормотал он Кингсли. — Найдёте кого-нибудь другого, чтобы искать ваши чёртовы крестражи. Эти слова оглушили её, как пощечина. Она хотела ответить, бросить ему это прямо в лицо. Уйди. Мы без тебя справимся. Хотела сказать: к чёрту твоё эго, к чёрту твои истерики и острые угрозы. Хотела назвать его трусом, паразитом, жалкой тенью мальчика, который в шестнадцать стал Пожирателем смерти. Но правда пронзала глубже, чем её злость. Им действительно нужен был он. Это было самое худшее. Он был единственным с информацией. Единственным, у кого был доступ к тем самым скрытым крестражам Волдеморта. Единственным, кто владел чем-то, что могло помочь им выиграть эту войну. Он знал, где крестражи, поэтому она стиснула зубы и не сказала ни слова, просто уставилась в небо. Она могла кричать. Могла уйти. Но это ничего не изменило бы. Время гордиться прошло. Нет, если бы был шанс — всего один, — что Гарри умер не зря. Он направился обратно к хижине, со стуком бросив палочку на стол. Челюсть Кингсли была сжата так, что казалось, она сейчас треснет, а Макгонагалл опустилась на колени рядом с Гермионой. — Ты ранена? Гермиона один раз покачала головой, прикусив губу, чтобы не сказать что-то, о чём потом могла бы пожалеть. Она не ответила, не доверяя себе говорить. Вместо этого медленно встала, кровь всё ещё сочилась из порезанных ладоней, и смахнула гравий с одежды. Её голос, когда она заговорила, был так же смертоносен, как и его: — Давайте уже покончим с этим.

***

Хижина душила. Слишком жарко. Слишком тихо. Слишком наполнено призраками того, что только что произошло. На столе всё ещё лежали карты, пергаменты, записи — хаос из линий, координат и поручений, — но сейчас это не имело значения. Совсем. Гермиона стояла у дальней стены, скрестив руки так крепко, что плечи ныли. Ей было не холодно. Она уже даже не дрожала. Но злость — яркая, ослепляющая, въевшаяся в кости — всё ещё пульсировала в ней, не находя выхода. Словно расплавленный металл под кожей. Никто не говорил ни слова. Кингсли сидел у камина, опершись локтями о колени, лицо — заострённое, как лезвие, челюсть сжата. Макгонагалл стояла у стола, листая досье с такой спокойной сосредоточенностью, будто несколько минут назад не наблюдала, как один из её бывших учеников швыряет другого на землю и прижимает палочку к горлу. А Малфой... Разумеется, Малфой удобно устроился в единственном кресле у окна. Нога закинута на колено, локоть опирается на подлокотник. Выражение лица — пустое, закрытое, будто вырезано из камня. Он не посмотрел на неё ни разу с того самого момента, как перебросил её через порог. Не то чтобы ей было нужно его внимание. Она не хотела его. Но она хотела объяснений. Хотела знать, почему Макгонагалл не сказала ни слова о Роне. Почему Кингсли позволил ей бродить по Рэйвенхолду, как призрак, тогда как её лучший друг лежал в лазарете — перевязанный, полуслепой, едва живой. Почему они все стояли и смотрели, как Малфой наваливается на неё, угрожает ей, унижает — и не сделали ничего. Просто молчи, Гермиона. Просто будь полезной. Просто выживай. Её ногти врезались в кожу предплечий. Она всё ещё слышала голос Малфоя — Я без колебаний брошу Аваду — как будто он прошептал это прямо в кости у основания её шеи. Всё ещё чувствовала его вес, давление, намерение — как он хотел раздавить её, прижать, превратить в пыль. Словно она была никто. Мусор. Они называли её незаменимой для этой миссии, а потом позволили бывшему Пожирателю Смерти прижать её к полу, словно она — ничто. Она не верила ни в какие раскаяния. Ни в какие титулы — шпион, перебежчик, информатор — что бы он там себе ни выдумал. Для неё он навсегда останется тем, кем был. Подонок. Будто он мог слышать её мысли, он поднял взгляд и злобно уставился на неё. Ей хотелось ударить его — сильно, снова и снова — пока от него не останется ничего, кроме Тёмной метки, а потом она бы засмеялась и сказала: Вот видишь? Вот всё, чем ты когда-либо будешь. Она была чертовски уставшей от этого. От того, что её толкали и таскали на этой войне, как пешку на чужой шахматной доске. Выбрасывали, когда было неудобно. Делали важной, когда это им было выгодно. Делали невидимой, пока не понадобилась. Её эмоции искрились и рычали, как оборванные провода, готовые рвануть. Она была так сильно напряжена, что думала — вот-вот расколется, и когда это случится, внутри уже не останется ни ярости, ни горя — только пыль. Тишину наконец прервал Кингсли, прочистивший горло. — Первый объект находится в долине Дунхарроу, — сказал он ровным, спокойным тоном. — Южная граница, у самого обрыва. Гермиона не подняла взгляд. Глаза её были прикованы к тусклому пятну у носков ботинок — водяное кольцо, тёмное, с размытым краем, будто здесь когда-то пролили чай. Или кровь. Не имело значения. Это было лучше, чем смотреть на них. Лучше, чем слушать стук собственного сердца, пока оно не замедлится. Макгонагалл вступила в разговор, голос её был коротким и точным. — Малфой подтвердил, что объект ранее принадлежал Родольфусу Лестрейнджу. Вторичное поместье, до войны. В течение многих лет — по всем сведениям — пустовало. До тех пор, пока два месяца назад Волдеморт не отправил Малфоя туда, чтобы усилить защитные чары по периметру. Голова Гермионы резко дёрнулась. Она повернулась к Малфою и взглянула на него косо — взгляд холодный, тяжёлый. Узкий прищур, за которым читалось нечто большее, чем презрение. Недоверие. Подозрение. Малфой не отвёл глаз. Держался жёстко, словно замёрз. Челюсть напряжена, лицо — маска. Гермиона заставила себя отвернуться, сжав челюсти. Макгонагалл, либо не замечая напряжённости между ними, либо предпочитая её игнорировать, продолжила: — Он сообщил о незнакомых магических сигнатурах, наложенных поверх существующей структуры. Именно это и вызвало отправку разведгруппы. — Мы отправили туда группу, — сказал Кингсли, выкладывая на стол сложенный пергамент. — Они подтвердили, что в поместье было доставлено нечто. Ваша задача — определить предмет и выяснить, является ли он крестражем. Если да — не вступать с ним в контакт и тем более не уничтожать, пока не получите подтверждение от нас. Гермиона подошла и взяла пергамент. Там были сведения о местоположении и защитных чарах, и чернила на краях чуть поплыли — на ладони всё ещё засыхала кровь. Пальцы сжались крепче, смяв край страницы. — Есть ли хоть какие-то данные о том, что было доставлено? — спросила она. — Нет, — ответил Кингсли. Голос его был мрачным. — Пока нет. Гермиона резко выдохнула носом и вернула пергамент на стол с глухим стуком. Затем обернулась к Малфою: — И это всё? — спросила она, в каждом слове — острая, колючая неверие. — Это вся информация, которую ты нам даёшь? Странный приказ усилить защиту полуразрушенного поместья Лестрейнджей — посреди ниоткуда? Малфой не отвёл взгляда. Стоял, скрестив руки, с лицом, которое невозможно было прочесть, но оно было готовым — словно он ожидал этого. Гермиона сделала шаг ближе: — Тебе не пришло в голову это поставить под сомнение? Кто отдал приказ? Почему сейчас? Зачем? Драко не дёрнулся. Наоборот — выпрямился ещё больше, а выражение лица стало жестче. Насмешка скользнула по его губам, как будто никогда и не исчезала: — Лестрейнджи были коллекционерами, — сказал он холодно. — То поместье — одно из их хранилищ. Там всегда держали запрещённые предметы. Объекты, пропитанные тёмной магией — собранные, спрятанные, запечатанные. Мне не нужно было ничего спрашивать. Неудивительно, что один из крестражей оказался именно там. Гермиона сузила глаза. — Хранилище? — Крепость, — поправил он, коротко. — С одной камерой, запечатанной кровавыми печатями. Именно эту защиту я усиливал. — Твоя тётя... она там? Уголки губ Малфоя дёрнулись в усмешке, но он не ответил. И Гермионе стало от этого тошно. Она ненавидела, что даже мысль о Беллатрисе всё ещё способна заставить её желудок сжаться. Губы Драко чуть искривились, но он не ответил. Гермиона ненавидела, что это заставляло её живот съёживаться. Ненавидела, что даже одна мысль о той ведьме всё ещё могла вызывать такую реакцию. — Она пользовалась этим местом, — наконец ответил он. — Время от времени — она и Родольфус, оба. Моя тётя предпочитала уединение, когда работала. Но у меня никогда не было доступа к тому крылу. В любом случае… она мертва. У Гермионы пересохло в горле, руки сжались в кулаки по бокам. Этого должно было быть достаточно — знать, что Беллатриса мертва. Но причинённый ею вред не умер вместе с ней. Некоторые вещи всё ещё жили в костях. — И ты не имеешь ни малейшего представления, что за артефакт туда перевезли? — У меня есть догадка… — медленно произнёс Малфой. Гермиона сжала зубы, с трудом подавляя острое желание выбить с его лица это снисходительное выражение. Она заставила свой голос звучать ровно: — И какая же у тебя догадка? Прежде чем он успел ответить, вмешался Кингсли: — Зеркало, — сказал он. — Он считает, что оно могло быть заколдовано самим Волдемортом. Не крестраж в привычном смысле, но... — Якорь, — прошептала Гермиона, и это слово упало в её грудь тяжёлым камнем. Её разум уже начал работать, соединяя, анализируя, раскладывая по полочкам. — Его одержимость страхом и самоидентификацией. Он хотел не просто власти над миром — он хотел власти над тем, как люди его видят. Над тем, как они видят самих себя. Она снова взглянула на пергамент в руках, но мысли уже были далеко от карты. Зеркала — это символы. Порталы. Отражения. Обман. Идеальный сосуд для манипуляции. Если Волдеморт использовал его как якорь, то не для того, чтобы хранить часть своей души — а чтобы изменить кого-то другого. — Крестраж восприятия, — добавил он. Наконец заговорила Макгонагалл: — Мы не знаем, что именно оно делает. Вот почему вы оба туда отправляетесь. Нам нужно подтверждение. Если это действительно то, что он подозревает… Гермиона перебила, её голос был низким, но холодным: — И вы доверяете, что он скажет нам правду? В комнате вновь повисла тишина. Губы Макгонагалл сжались в тонкую линию. Кингсли не отвёл взгляда. — Вы отправляете меня в логово Пожирателей смерти с единственным человеком, который, возможно, знает, что там внутри — и этот человек сам Пожиратель, якобы предавший своего хозяина, — её глаза сузились. — С чего вы вообще взяли, что он не ведёт нас в ловушку? Она не повысила голоса. В этом не было нужды. Напряжение в её тоне было достаточно острым, чтобы разрезать воздух в комнате. Кингсли медленно выдохнул, но взгляда не отвёл: — Мы это проверили. Гермиона уставилась на него, потрясённая: — Проверили? Это не ответ. Речь идёт о моей жизни. Я имею право знать как. — Она сделала шаг вперёд, расправив плечи. Голос её был низким, но звенел от ярости. — Вы даже не сказали мне, что Рон жив. А теперь я должна идти с ним, вслепую, и просто... что? Надеяться, что он не передумает на полпути? Надеяться, что это не ловушка? Макгонагалл метнула короткий взгляд на Кингсли, но ответил он. Его голос был сдержанным, но твёрдым: — Мы его допросили. Ему дали сыворотку правды — полную дозу, без разбавления. Процедуру контролировали трое наших старших дознавателей. Он рассказал нам всё, что знал, и, что важнее, назвал имена, которые мы впоследствии подтвердили. Пожиратели. Укрытия. Каналы снабжения. Информация подтвердилась. Пульс громыхал у Гермионы в ушах, но лицо её оставалось непроницаемым. Она давно приучила себя не показывать сомнений — особенно в таких комнатах. — И вы уверены, что зелье сработало? — спросила она, тщательно выговаривая каждое слово, не позволяя себе выдать ни малейшей эмоции. — Уверены, — спокойно ответил Кингсли. Наступила долгая пауза. Она смотрела в одну точку — в сучок на деревянной поверхности стола. Потом, не поднимая головы, тихо спросила: — Он сопротивлялся? С другого конца комнаты раздался резкий выдох Малфоя — сухой, ломкий, почти как смешок. — Да ради Мерлина, — рявкнул он. — Чего ты ещё хочешь, Грейнджер? Подписанного признания? Клятвы кровью на могиле твоего чёртового домовика? Гермиона резко обернулась. Всё её тело застыло. Имя Добби, брошенное так небрежно, почти с насмешкой, ударило, как пощёчина. В груди сжалось, и в один ослепительный миг её охватила ярость — кипящая, белая, обжигающая, застилавшая взгляд. Она шагнула вперёд, не думая. Кулаки сжаты. Магия дрожала под кожей, готовая вырваться наружу. — Не смей так со мной говорить, — прошипела она, голос низкий, дрожащий от сдерживаемой злобы. Драко рассмеялся — коротко, горько, без намёка на веселье: — А почему бы и нет? Всё, что бы я ни сделал, всё равно неправильно, так ведь? Я передаю имена, координаты, тайны, за которые меня могли убить — и этого всё равно недостаточно для Её Высочества Праведности. Он бросал слова, как кинжалы, но Гермиона даже не дёрнулась. — Ты не имеешь права разыгрывать из себя мученика, — прошипела она, голос дрожал от едва сдерживаемой ярости. — Не после того, как ты провёл годы на победной стороне геноцида. Его лицо перекосилось, в глазах вспыхнула ярость. — Мне было шестнадцать! — выкрикнул он, делая шаг вперёд. — Что ты хотела, чтобы я сделал — сразился с Тёмным Лордом при помощи учебника?! Она коротко рассмеялась — резко, насмешливо: — О, пожалуйста. Ты тогда размахивал палочкой, как настоящий фанатик. Ты не можешь прикрыться своим возрастом, как щитом. Мы все были детьми, Малфой. Мы все были напуганы. И некоторые из нас всё равно выбрали правильную сторону. Она шагнула к нему, дыхание сбилось, в груди бушевал огонь, голос с каждой фразой становился всё громче: — И где ты был всё это время, а? Всё ещё прячешься среди развалин, выполняя чужие приказы? Всё ещё сидишь в своём грёбаном поместье, пока мы хороним своих друзей? Тебе больше не шестнадцать. И ты не можешь списывать своё малодушие на войну. Она сделала ещё шаг — теперь между ними оставалось лишь несколько дюймов. Её голос стал ниже, но дрожал от ярости: — Ты взрослый человек. Так в чём теперь твоя отговорка? Драко уставился на неё, тяжело дыша, приоткрыв рот — будто хотел что-то сказать, но слов не находилось. Потому что правда уже была произнесена — и стояла прямо перед ним: раненая, разъярённая — и всё ещё живая. — Ты убил Дамблдора, ради Мерлина. Ты смотрел, пока они... пока я… — она осеклась, не позволяя себе договорить то, что могло бы выставить её жалкой. — Так что нет. Мне плевать, сколько тебе было лет. Мне плевать на твои никчёмные оправдания. Ты не получишь моего доверия просто так. Драко не моргнул. — Отлично, — бросил он, голосом, острым как нож. — Потому что мне это и не нужно. Никогда, блядь, и не нужно было. Либо идёшь со мной искать крестражи, либо катись обратно в ту дыру, из которой вылезла. Она вздрогнула. Не хотела — но вздрогнула. Его слова попали куда-то глубоко, туда, где давно уже лежало что-то хрупкое и потрескавшееся под слоем усталости. Её осанка пошатнулась — едва заметно. Губы приоткрылись, будто она хотела что-то сказать — хоть что-нибудь — но не сказала. Потому что вот же оно, правда? Всё возвращается на круги своя. Она снова стоит в комнате, полной людей, которым нужно, чтобы она была жива — но никого не волнует, цела ли она. Ей снова дают понять: ты заменяема. Она сделала вдох. Потом ещё один. И заставила себя не заплакать. Они стояли друг напротив друга — злые, взвинченные, едва дыша. Годы ненависти вскипели и вылились в этот единственный момент. — Гермиона, — сказала вдруг Макгонагалл. Голос её прорезал тишину — негромко, но властно. Ей не нужно было повышать тон — одного слова хватило, чтобы остановить обоих. — Выйди со мной. Гермиона сначала не шелохнулась. Кулаки были всё ещё сжаты у боков. Горло саднило. Казалось, сердце её вытащили и оставили где-то там — в проклятой столовой поместья Малфоев. А теперь он стоит перед ней — живой, спокойный, будто ничего не было. Но Макгонагалл не отводила взгляда. А дышать становилось всё труднее. Гермиона резко повернулась и пошла за ней. Дверь со скрипом отворилась. Снаружи шёл дождь — сначала тихий, потом ровный, затяжной. Он стекал по земле, пропитывая почву мягким, неумолимым ритмом. Небо было цвета гематомы. Воздух пах мокрой листвой и гарью. Гермиона шагнула под дождь без колебаний. Холод ударил в лицо, пробрался под воротник, скользнул по коже, цепляясь за запёкшуюся кровь на ладонях. Но ей это было нужно. Ей нужно было почувствовать. Макгонагалл осталась под навесом, скрестив руки, прижав плащ к груди. Она смотрела на неё долго. — Ты не ошибаешься, — наконец сказала она. Гермиона горько усмехнулась: — Только вот какая разница? Макгонагалл бросила на неё короткий взгляд, брови слегка сошлись. — Это важно. У тебя есть право его ненавидеть, Гермиона. И ты не обязана прощать его так легко. Гермиона моргнула. Дождь стекал по её лицу — и она уже не была уверена, что это только дождь. Макгонагалл продолжила: — Но тебе придётся с ним работать. Жить рядом. Столько, сколько потребуется для этой миссии. Челюсть Гермионы сжалась. — Я знаю, ты его презираешь, — продолжила Макгонагалл. — Я тоже, во многом. Но кем бы он ни был, что бы ни сделал… сейчас он полезен. А эта война уже давно перешагнула черту, за которой мы могли бы выбирать только тех, кого способны выносить. Гермиона отвернулась и уставилась на линию деревьев. Сквозь дождь всё выглядело размытым, приглушённым, будто отдалённым от реальности. — Я не думаю, что справлюсь, — прошептала она. — Справишься, — отозвалась Макгонагалл из-за спины. — Потому что ты знаешь, что это правильно. Она добавила: — Тебе не нужно его любить. Тебе не нужно говорить с ним больше, чем необходимо. Но тебе придётся выживать рядом с ним. И я предпочту, чтобы это была ты, а не кто-либо другой. Потому что если есть кто-то, кто может пройти через всё это — и не потерять себя… Её голос стал тише. Почти шёпотом: — Это ты. Гермиона хотела бы ответить, но не смогла. Потому что потеряла себя уже давно. Это случилось в тот момент, когда погиб Гарри. Но если сказать это вслух, Макгонагалл пожалеет её. А этого она не вынесет. Не сейчас. — Я устала, — прошептала она. — Я знаю, — мягко ответила Макгонагалл.