12. В войне нет славы

Была тишина, которая приходила со смертью, о которой никто никогда не говорил. Не та, что следовала за похоронами или витала в больничных палатах, и даже не то затишье, что жило в зонах боевых действий после падения последнего заклинания. Нет — эта тишина была старше. Она не крала звук. Она крала смысл. Слова всё ещё существовали, да. Их произносили, писали, пели. Но они звучали пусто. Как ложки, стучащие по треснутой миске. Гермиона медленно поняла, что смерть не всегда кричит. Иногда она шептала. Шептала в пустых стульях и наполовину сложенном белье. В звуке смеха, которого ты не слышал неделями. В том, как кто-то говорил «был» вместо «есть». И она оставляла тебя стоять среди обломков фразы, гадая, как мир продолжает вращаться, когда тот, кого ты любил, больше этого не делает. Это не всегда было жестоко. Иногда это было тихо, мягко и безжалостно, как вода, стачивающая камень. А иногда — хуже всего — это было милосердием. Потому что это означало, что боль прекратилась. И если она позволяла себе думать об этом слишком долго, она начинала понимать, почему люди не возвращаются с края. Она больше не знала, во что верит. В Бога. В судьбу. В какую-то великую, невидимую руку, тянущую за нити каждой жизни. Когда-то она верила в справедливость. В последствия. В какой-то моральный счёт, который уравновешивал боль и милосердие на неких космических весах. Но теперь? Теперь она верила только в выживание. В то, что за вдохом следует вдох. Что чай может быть горячим. Что, если она продержится достаточно долго, наступит утро. Иногда она задавалась вопросом, что значит любить кого-то в таком мире. Где тела — оружие, а доброта может быть смертельной. Где горе — это наследство, передаваемое, как проклятое золото. Она задавалась вопросом, что значит хотеть кого-то, тянуться к чему-то мягкому, когда всё вокруг — пепел и железо. Было ли это смелостью? Глупостью? Или и тем, и другим. И если бы кто-то сказал ей, что в этом есть смысл — что есть слава в умирании, — она, кажется, закричала бы. Потому что не было ничего славного в том, чтобы истекать кровью на поле боя или хоронить мальчика с грязью под ногтями. Были только живые. Те, кто пытался. Тихий, отчаянный акт пробуждения снова. И она всё ещё просыпалась. Как-то. Всё ещё здесь.

***

Снег пошёл вскоре после их прибытия. Не тот густой, романтичный снег, который смягчал мир белой тишиной, а тонкий, колючий вихрь, падавший словно бы боком вместе с ветром. Он цеплялся за деревья, за гребни холмов, за носки их сапог. Земля хрустела под ногами с низким, раскалывающим звуком — словно кости под инеем. МакГонагалл проинструктировала их несколько часов назад, её голос был отрывистым и чётким, хотя в том, как её пальцы сжимали пергамент, чувствовалась усталость. — В районе замечено движение, — сказала она. — Как мы и предполагали, небольшая секта обосновалась в лесу недалеко от руин. Изолированная, но не бездействующая. Местные слухи говорят, что они считают это место священным — что-то связанное с остатками тёмной магии. Она не произнесла его имени. Ей не пришлось. Тогда вмешался Кингсли, скрестив руки, как всегда, его тон был ровным. — Мы подозреваем, что они охраняют то, что находится внутри. Понимают они, что это, или нет — другой вопрос. Крестраж был где-то в руинах — глубоко под вековыми обрушившимися камнями и запутанными чарами. Они ещё не знали, что это. Орден пытался проникнуть во внутренний зал раньше, но каждое заклинание отражалось, искажалось или просто исчезало. — Оно меняется, — сказала МакГонагалл. — Словно знает, что его ищут. Задача не была в уничтожении. Пока нет. Задача была в том, чтобы выяснить, что они ищут. Это означало проникновение. Наблюдение. Сбор информации. Им нужно было найти культ, изучить их ритуалы, узнать, что защищает храм. Все признаки указывали на крестраж, спрятанный внутри, — но без знания, что это, они не могли его уничтожить. Даже добраться до него не могли. Гермиона ненавидела это. Ненавидела, что им нужны были люди, чтобы найти его — люди, которые всё ещё поклонялись Волдеморту, как богу. Ненавидела идею доверия. Игры ролей. Того, чтобы позволить какой-то части себя раствориться во лжи. Но они согласились. Она плотнее закуталась в плащ, когда они взошли на гребень, ветер резал кожу, словно нож. Рядом Малфой молчал. Капюшон накинут, воротник поднят высоко. Он не говорил с тех пор, как они покинули Хижину 17 — просто держался позади, его глаза скользили по лесу, следам, хрупким краям рун, обозначавших старые границы, давно погребённые под снегом и временем. Она видела своё дыхание. Его — нет. Внизу долина раскинулась широкая и тихая, усеянная монолитами и сломанными колоннами, словно древними костями. Вход в храм был едва виден — просто зазубренная впадина, где снег не совсем осел, обрамлённая наполовину обрушенным камнем. Руны всё ещё были там. Всё ещё гудели. Её рука замерла у палочки. — Обойдём вниз, — тихо сказала она, словно руины могли подслушать. — Постарайся, чтобы нас не заметили. Малфой не ответил. Но всё равно пошёл в ногу с ней. А позади ветер снова набрал силу, неся снег боком — стирая их следы по мере продвижения. Ветер был безжалостным. Он резал сквозь деревья, как ножи, гнул ветви и гнал снег боком по узкой тропе. Гермиона плотнее запахнула плащ на шее, её дыхание клубилось в воздухе короткими, неглубокими вспышками. Снег теперь падал порывами — крупные, тяжёлые хлопья липли к ресницам и таяли на щеках, словно медленные слёзы. Каждый шаг впёрёд казался актом неповиновения самому ландшафту. Малфой шёл впереди, его фигура, высокая и тёмная, прокладывала узкую тропу сквозь сугробы. Его плечи были слегка сгорблены от холода, воротник пальто высоко поднят у горла. Волосы выбились из утренней причёски, и теперь пряди липли к его челюсти, влажные от растаявшего снега. Она не видела его лица — он не говорил уже больше часа, — но его молчание сегодня чувствовалось иначе. Менее настороженным. Более расчётливым. Они были уже глубоко в лесу, далеко за координатами, которые нанесли разведчики, и приближались к месту, о котором предупреждал Кингсли — там, где магия редела, а затем искажалась, как свет через треснувшее стекло. Где-то здесь, среди древних деревьев и погребённых историй, был культ, веривший, что Волдеморт оставил нечто священное. Нечто, требующее защиты. Она не заметила, как долго смотрела, пока Малфой не остановился. Его сапоги хрустнули в снегу, и он слегка повернулся, одна рука сжалась у бока. — Они не узнают, — сказал он наконец, его голос был хриплым от холода или от молчания. — Эта группа — они не лоялисты, как другие. Не ближний круг. Они новее. Благоговейные. Фанатики, а не солдаты. Гермиона замедлила шаг, сокращая расстояние между ними. — Ты уверен? — Нет. — Его губа слегка искривилась, но это не было весельем. — Но я бы поставил на это. Они поклоняются ему. Они ему не служат. Это разные вещи. Она не ответила. Просто смотрела на него сквозь падающий снег, ожидая. Он посмотрел на неё полностью, серые глаза холоднее воздуха между ними, достаточно светлые, чтобы сливаться с пейзажем. — Они поверят, что я один из них, если я покажу Метку. Это я знаю точно. Гермиона почувствовала, как её желудок сжался. Тёмная Метка. Она не видела её месяцами. Не с тех пор, как он закатал рукав и бросил её между ними, как оружие. — Разве кто-нибудь не узнает тебя? — тихо спросила она. — Возможно. Но если и узнают, это не будет иметь значения — потому что я уже буду слишком близко. — Он сказал это с ужасающей лёгкостью, словно отрепетировал, и она поняла, что это значит. Они не проживут достаточно долго, чтобы заговорить. Её голос стал тише. — А я? Его взгляд скользнул по ней, клинический. Острый. Ей не нравилось, как это заставляло её чувствовать себя. Словно вещь, которую оценивают. Измеряют. — Ты моя пленница. — Что? — Это единственный способ. — Он сделал шаг ближе, снег хрустнул под его сапогом. — Я не могу явиться один, прося убежища. Это слишком подозрительно. Но если я скажу, что неподалёку была битва — что я нашёл тебя, отрезанную от твоего отряда, и потерял портключ в перестрелке, — тогда у меня есть причина быть здесь. Есть причина просить укрытия. Помощи. Гермиона сглотнула, её дыхание перехватило. — И я просто что? Залог? Доказательство? — Трофей, — сказал он слишком легко. — Что-то, чем можно торговать. Что-то, что они признают ценным для Тёмного Лорда. Она отвернулась на мгновение, глядя на белизну деревьев. Идея быть пленницей — быть выставленной напоказ, как военный трофей, — заставляла её кожу покрываться мурашками. Но она понимала. Понимала стратегию. Необходимость. Понимала его. — Как долго нам придётся остаться там? — спросила она, голос был тонким. — Столько, сколько понадобится, чтобы подобраться к лидерам. Узнать, что под храмом. — А я буду просто… — Жива, — перебил он, его голос был резким. — Ты будешь жива, потому что я заставлю их поверить, что ты моя. Гермиона вздрогнула. Они долго не говорили. Лес скрипел вокруг, старые деревья стонали под тяжестью свежего снега. Наконец, она кивнула раз. — Хорошо. Но в тот момент, когда что-то покажется не так, мы бежим. Что-то мелькнуло в его глазах. Не обида. Не веселье. Просто что-то нечитаемое. — Принято. Они продолжали идти. Лес сгущался, пока они спускались в небольшую ложбину, деревья сужались, словно рёбра вокруг позвоночника. Гермиона почувствовала это тогда — неправильность в воздухе. Словно магия вокруг них не спала, а прислушивалась. Ждала. Чем глубже они заходили, тем сильнее это давило. Снег казался холоднее. Тишина — громче. Даже её сердцебиение звучало как шаг. Вскоре они заметили движение — смутные фигуры мелькали между деревьями. Мерцание факелов. Контуры плащей, капюшонов. Низкие голоса, говорящие на языке, которого она не узнавала. Они пригнулись за низким гребнем, и Малфой повернулся к ней. — Здесь мы разделяемся, — пробормотал он. — Я приведу тебя связанной. Тебе нужно выглядеть слабой. Злой, если хочешь. Только не говори, пока к тебе не обратятся. Гермиона сделала медленный вдох. Её руки дрожали — на этот раз не от холода. Он потянулся к её руке, замешкавшись лишь на секунду, прежде чем его пальцы сомкнулись на её запястье. Не сильно. Не жестоко. Достаточно. Она посмотрела на его хватку, затем на его лицо. — Если что-то пойдёт не так… — Не пойдёт, — сказал он тихо. — Но если пойдёт… — Я вытащу нас, Грейнджер, — сказал он, теперь твёрже. — Что бы ни случилось. Она хотела ему верить. На секунду поверила. Затем она посмотрела на мерцающие огни в деревьях, на тени, движущиеся, как призраки, и проглотила свой страх целиком.

***

Свет факелов стал полностью виден через несколько минут — тусклый и мерцающий, разбросанный неровными линиями вдоль деревьев, словно звёзды, слишком близко притянутые к земле. Пульс Гермионы гремел в ушах. Её запястья теперь были связаны — иллюзорное заклинание, которое они отрабатывали ранее, тонкая верёвка, созданная с достаточной убедительностью, чтобы выдержать проверку. Она не была тугой. Но казалась железной. Она шла на шаг позади него. Осанка Малфоя полностью изменилась. Он казался ещё выше, каким-то холоднее. Его лицо приняло маску человека, рождённого для этого — презрительная усмешка, полная контроля и высокомерия. Хищник, вернувшийся в свою старую шкуру. Его пальцы обхватывали её предплечье с той же хваткой — твёрдой, но не жестокой. Властной. Словно она была предметом. Ей ненавистно было, насколько убедительно он выглядел. Каждое его слово скользило, как лезвие между доспехами, слишком острое, чтобы его оспаривать. Его осанка изменилась, как только деревья поредели, лицо стало жёстче, превратившись в холодное и отстранённое, губы сжались в презрительную линию. Другой человек. Бывший он, которого он похоронил где-то там, куда она не могла достучаться. Гермиона держалась позади, шаги медленные. Верёвки, связывающие её запястья, были иллюзией — завязаны с запасом и смягчены чарами, — но боль в позвоночнике, страх, змеящийся под кожей, были настоящими. Она чувствовала руны в воздухе, прежде чем увидела их, вплетённые в деревья и камни, слабо пульсирующие старой, дикой магией. Воздух становился тяжелее с каждым шагом, холодный ветер цеплялся за её плащ. Первый страж появился, прежде чем она успела заметить мерцание в воздухе. Мужчина — высокий, в тяжёлых одеждах — материализовался из-за столба, вырезанного символами, которые она не узнала. Его лицо было испещрено пеплом, размазанным в формы, напоминающие зубы. Кровь была нарисована поперёк его лба. Его палочка уже была поднята. — Стой, — рявкнул он. Малфой не остановился. Лишь замедлил шаг, чтобы поднять одну руку — а затем спокойно закатал рукав. — Был прорыв у западного гребня, — сказал он, голос ровный и холодный. — Разведчики Ордена. Я взял эту, прежде чем она успела дезаппарировать. Глаза мужчины опустились на Тёмную Метку на руке Малфоя. Он не опустил палочку. Вместо этого он сделал шаг вперёд. А затем ещё один. Гермиона боролась с желанием поёжиться под взглядом мужчины. Его глаза скользили по ней, словно он запоминал её кости, препарировал их. Взгляд остановился на её горле, затем на губах, и ей пришлось сжать челюсть, чтобы не зарычать. — Где, ты сказал, был прорыв? — спросил мужчина, голос низкий и напряжённый от подозрения. Малфой не моргнул. — Западный гребень. Примерно в двух километрах от реки. — И ты просто… наткнулся на наши чары? — Я отслеживал объект для своей миссии, — просто сказал он. — Не говорите мне, что вы стали такими нерадивыми. Это уже второй раз, когда мне приходится самому находить дорогу обратно. Рука мужчины, державшая палочку, дрогнула. — Тебя не ждали. — Очевидно, — пробормотал Малфой. — Если бы ждали, я бы уже грел руки у огня, а не мёрз тут с окровавленной пленницей и вашим перенасыщенным чарами периметром. Это, кажется, сбило мужчину с толку. Наступила пауза. А затем страж снова посмотрел на Гермиону. Её руки были плотно прижаты к бокам, голова опущена, но она чувствовала, как напряжение вокруг них нарастает. Слишком много вопросов. Слишком много неизвестного. — Как ты её взял? — резко спросил он. — Она не выглядит раненой. Малфой усмехнулся. — Будет, если я не попаду внутрь и не свяжу её как следует. Ещё одно колебание. Гермиона чувствовала, как вибрируют чары в воздухе. Мужчина тянул время. Оценивал. Её пальцы дёрнулись в верёвках. Страж ещё раз долго посмотрел — на Малфоя, затем на неё. Наконец, он кивнул. — Жди здесь. Они стояли в тёмной поляне, окружённые мерцающим светом факелов и бормотанием молитв — некоторые на английском, другие на чём-то более древнем. Культисты двигались в тишине и тенях, одетые в потрёпанные чёрные мантии, лица отмечены символом, который Гермиона узнала из старых книг: разорванное кольцо. Древний знак Полого Пламени — одной из многих раскольнических групп, возникших с подъёмом Волдеморта. Поклонники боли. Скорби. Желудок Гермионы сжался. Малфой ни разу на неё не посмотрел. Он держал подбородок высоко, рука всё ещё сжимала верёвки, идеальный образ человека, которому нечего бояться. Но она чувствовала это в его пульсе — учащённом. Напряжённом. Он совпадал с её собственным. Ритм общего страха. Страж вернулся с другим мужчиной, постарше, с серебряными волосами, золотыми цепями, вплетёнными в мантии, и чёрными чернилами, размазанными по лицу, словно слёзы. У него не было палочки. — Ты, — сказал мужчина, его голос острый, прорезающий холод, как лезвие. — Я знаю твоё имя. Малфой не моргнул. Не дрогнул. — Хорошо, — холодно сказал он. — Это упрощает дело. Мужчина шагнул ближе, его лицо, испещрённое чёрными чернилами, было нечитаемым в свете факелов. — Ты был в поместье. Малрой, Малкен… — Малфой, — ровно поправил Драко. Дыхание Гермионы перехватило. Имя было тяжёлым. Оружием. Она почувствовала, как воздух вокруг них изменился, едва оно сорвалось с его губ. Культисты позади зашевелились, низкий гул голосов эхом разнёсся по деревьям, словно ветер подхватил их беспокойство. Губа мужчины слегка изогнулась. Не в узнавании — что-то хуже. Отвращение. — Сын Люциуса. Малфой ничего не сказал. Мужчина шагнул вперёд, мантия волочилась по запылённой снегом земле, чёрные чернила на его лице растрескались, как засохшая кровь. Он повернулся к Гермионе и осмотрел её с медленным, клиническим интересом, от которого её кожа покрылась мурашками. Словно она была мясом. Инструментом. Вещью. — А это? — спросил мужчина, голос пропитан подозрением — и чем-то более тёмным. Возможностью. — Моя пленница, — сказал Малфой, его хватка на верёвке вокруг её запястий слегка усилилась. — Одна треть золотого трио Поттера… или, скорее, половина теперь. Лёгкие Гермионы на мгновение перестали работать. Имя Гарри ударило её, как лезвие в рёбра — резко, мгновенно, нежеланно. Это было как проглотить стекло. Глаза мужчины заблестели, зрачки расширились, словно у хищника, почуявшего кровь. — И ты предлагаешь её…? Челюсть Малфоя напряглась, и когда он заговорил, слова были пропитаны ровно той долей высокомерия, чтобы звучать правдоподобно. — Я ничего не предлагаю. Она — подарок для Тёмного Лорда, за который он, безусловно, будет благодарен. Мне нужно лишь убежище, пока я не присоединюсь к остальным. И одолжение, если ваши люди не так глупы, как остальные. Несколько культистов позади пробормотали что-то на это. Один плюнул. Другой издал низкий, странный смешок. Мужчина не улыбнулся. — Ты насмехаешься над нами, прося убежища? — Я не прошу, — сказал Малфой. — И если вы думаете, что это насмешка, то, возможно, ваш жалкий культ притупился сильнее, чем я думал. Тишина разлилась по поляне. — Я вырос за его столом, — продолжил он, каждое слово отмеренное и острое, как лезвие. — Я видел, как люди умирали за меньшее, чем вопрос. Я говорю прямо, потому что у меня нет времени на церемонии, а не потому, что я вас боюсь. Так что либо дайте мне то, что мне нужно, либо я возьму это сам. И когда он вернётся — когда он узнает, что вы задержали одного из его людей, — будем надеяться, что он будет в настроении для милосердия. Это была угроза без крика. Лёд без ветра. И Гермиона почувствовала это — как температура упала ещё ниже, как некоторые из фигур в плащах беспокойно зашевелились позади своего лидера. И в этот момент Гермиона осознала кое-что о Малфое — что-то острое и тихо ужасающее. Он не был из тех, кто кричит угрозы или повышает голос, чтобы ему подчинялись. Он говорил тихо, намеренно, словно хотел, чтобы каждое слово попадало точно туда, где больнее всего. Он заставлял тебя наклоняться, чтобы услышать его — и это, почему-то, было страшнее любого всплеска ярости. Улыбка мужчины вернулась — но не коснулась его глаз. Он понял намерение и знал, что лучше не продолжать давить. Дыхание Гермионы перехватило, но она не показала этого. Ложь была безупречной — его тон, слова, презрение в его голосе, когда он говорил. Всё это было слишком настоящим. Часть его, которая всё ещё умела играть монстра. Или была рождена для этого. Культист долго изучал её, глаза метались между верёвками на её запястьях и сжатой челюстью. Затем он улыбнулся. Тонко. Жадно. — Пойдём. Я отведу тебя к нашему лидеру, — сказал он, отступая в тени. — Полое Пламя приветствует тебя. — Кто ваш лидер? — Юэн… Юэн Моррикс. Они двинулись за ним. Гермиона не говорила. Не дышала слишком громко. Не поднимала глаз. Потому что сейчас — она была пленницей. Полое Пламя было не столько местом, сколько раной, вырезанной в лесу. Деревья редели, образуя полукруглую поляну, где снег был утоптан шагами сапог и волочением брёвен. Дым вился из узких, кривых труб, встроенных в каменные хижины, похожие на сломанные зубы. Фигуры двигались между ними — некоторые в тяжёлых кожаных одеждах, другие с голыми руками, несмотря на холод, глаза острые и впалые, наблюдающие. Гермиона держала голову опущенной, пульс стучал в горле. Её запястья горели там, где верёвка их держала, не от тугости — от ярости. Их привели к центральному строению — большему, круглому, увенчанному скрученным железом, которое, казалось, гудело той же неправильной магией, что она ощутила в долине. Малфой шёл на шаг впереди, плечи расправлены, взгляд не колебался. Он был хорош в этом. Слишком хорош. Кто-то усмехнулся, когда они проходили мимо. — Грязная маггла. Другой голос, близко позади — мужской, резкий. — Спорим, она зовёт мамочку, стоит кому-то поднять палочку. Они всегда так делают. Гермиона сжала челюсть при упоминании своей матери. Прикусила внутреннюю сторону щеки, пока не почувствовала вкус крови. Но всё ещё молчала. Пока. Они дошли до костра в центре, и Малфой остановился, коротко кивнув человеку, который их вёл. Он говорил тихо и быстро, слишком тихо, чтобы она уловила, но, похоже, этого хватило. Несколько других начали собираться, любопытство озаряло их впалые лица. Гермиона чувствовала их взгляды — чувствовала, как они раздевают её. Верёвки. Грязь на коже. Тишина. Кто-то плюнул. Мокрый шлепок попал ей на щеку, и она застыла. Абсолютно неподвижно. Кто-то плюнул ей под ноги. — Скоро ты присоединишься к своему маленькому спасителю — не будешь такой умной, когда сгниёшь рядом с ним, — сказал мужчина. — Кровь за кровь, грязно… — Повтори, — сказала она, её голос был ровным и низким. Тишина прорезала воздух, как лезвие. Она подняла подбородок, плевок блестел на её лице, запястья всё ещё связаны. Её глаза зафиксировались на человеке, который это сделал. — Я прошу тебя, — сказала она. Мужчина моргнул, замешкался. Не сильно. Но достаточно. Ещё шаг, и она бы бросилась, верёвки будь прокляты. Но прежде чем она успела двинуться, рука Малфоя метнулась — схватив её за руку так сильно, что остался бы синяк. Она дёрнулась назад, сверля его взглядом, но его хватка не ослабла, и выражение лица не изменилось. — Заткнись, чёрт возьми, — прошипел он, достаточно тихо, чтобы слышала только она. — Последнее, что нам нужно, — это привлекать к себе внимание. Её глаза метнулись к его. — Отпусти. Мою. Руку. Его челюсть сжалась. Но он отпустил её руку. И всё же — несмотря на опасность, несмотря на снег, культистов и пылающую ярость в её груди — Гермиона не отвела взгляд. Её дыхание стало резким, когда он отвернулся, и она снова опустила подбородок. Всё её тело дрожало от усилия оставаться молчаливой. Но её слова всё ещё звучали, резкие и яростные, в воздухе, который они оставили позади. Мужчина больше не плюнул. А впереди Малфой двигался через освещённый кострами коридор палаток и грубых построек с лёгкостью человека, который уже делал это раньше. Его осанка изменилась — более расслабленная, высокомерная, с лёгким презрением, скрученным в уголке губ. Он держал одну руку слегка обёрнутой вокруг её верёвок, ведя её, словно она была безделушкой, выигранной в споре, а не человеком. Их привели к низкой палатке, служившей местом собраний так называемого внутреннего круга. Внутри было сыро и тесно, тепло исходило только от каменного бассейна, наполненного углями. Стол был отодвинут в сторону, его поверхность исцарапана пергаментом, большей частью испачканным воском или кровью. Внутри стояли три фигуры — двое мужчин с узкими лицами и жёсткими глазами, и один выше, который медленно повернулся, когда они вошли. Лидер, если судить по тому, как другие ему подчинялись, носил тёмно-зелёную мантию, застёгнутую потускневшей бронзой. Его борода была пронизана сединой, а глаза — бледные, почти бесцветные. Малфой слегка наклонил голову. — Ты Юэн Моррикс? Мужчина не ответил, лишь изучал Малфоя тем пугающим, глубоким взглядом — словно мог разобрать человека по тому, как гнётся его тень. — Давно не было Пожирателей Смерти в наших краях, — наконец сказал Моррикс. — Ты был в битве? Малфой не моргнул. — Да. — А девушка? — Подарок для Тёмного Лорда, — повторил он. — Зачем ты здесь? — спросил Моррикс, подходя ближе. — Ты далеко от своих укреплений. — Мы были на миссии, посланной Тёмным Лордом, — сказал Малфой. — Наши портключи уничтожены. Я искал убежища и помощи. Мне сказали, что это место лояльно. Другой мужчина приподнял бровь. — Хочешь убежища? — Только пока не разберусь, где я. Моррикс фыркнул, забавляясь. — И одолжение? Голос Малфоя остался холодным. — Я слышал, у вас есть люди, которые знают, как добраться до дальних структур. Ритуальных камер. Я пытаюсь найти что-то старое. Связанное с Тёмным Лордом. Думаю, ваше Пламя знает об этом. Это вызвало интерес — Моррикс слегка откинулся назад, его пальцы в перчатках сложились домиком. — Ты имеешь в виду зал. — Ты его видел? — Лично — нет. Магия там… другая. — Он обменялся взглядом с одним из стражей. — Меняется. Перестраивается. Один из наших подошёл слишком близко, и его разум треснул, как яйцо. Сказал, что видел пламя, которое шептало ему. С тех пор мы держимся подальше. Гермиона слушала; пламя? Её сердце заколотилось. Малфой переместил вес, тон оставался выверенным. — Что именно охраняется в том зале? Моррикс моргнул. Затем его выражение слегка исказилось. — Что? Малфой не дрогнул. — Вы же его защищаете, не так ли? Или думаете, что защищаете. Наступила пауза. Мерцание сомнения. Затем подозрение. И что-то острее. — Если ты на миссии для Тёмного Лорда, — медленно сказал Моррикс, прищурив глаза, — зачем тебе это спрашивать? Позвоночник Гермионы напрягся. Малфой не пропустил ни секунды. — Потому что мне не сказали. Нам дали координаты и портключ и велели защищать окрестности храма от атак. — Его голос стал ядовитым. — Что бы ни было в том зале — что бы он там не оставил — он не хочет, чтобы это нашли. Моррикс внимательно смотрел на него, воздух между ними натянулся. Толпа бормотала, низко и беспокойно. — Удобно, — сказал мужчина. — Что тебе не дали деталей. — Это война, — холодно ответил Малфой. — Мы все пешки. Но ты это знаешь, не так ли? Это сработало. Рот Моррикса дёрнулся, лёгкая трещина в броне. Но тишина длилась слишком долго — напряжённая, настороженная. Затем он заговорил, голос теперь ниже. Выверенный. — Говорят, оно горит. Но не как огонь. Загорается только когда рядом кто-то скорбит. Мои люди сначала думали, что это уловка. Но оно открылось однажды — только раз. Человек, который это видел, сказал, что слышал, как оно шепчет. Сказал, что пламя показало… — Он лжёт! Крик прорезал поляну, как лезвие, резкий и внезапный. Все взгляды повернулись. — Он Пёс! — выплюнул мужчина, выступая из теней у костра. — Я видел его в поместье Малфоев однажды. Говорили, он предал. Стал изменником. Трус, он сбежал! Огонь зашипел. Раздались вздохи. Несколько рук дёрнулись к палочкам и шагнули вперёд. Её челюсть сжалась. — Это вы прячетесь, вы — трусы! — огрызнулась она, её голос был холодным и звонким. — Вы следуете за именем, которого даже не понимаете. Вы поклоняетесь призраку, который вас бросил. Которому плевать, сгорит ли это место в пепел. Мужчина, который кричал, потянулся за палочкой и двинулся к Гермионе — но Малфой был быстрее. Его палочка уже была поднята. — Коснёшься её, и я вырву тебе позвоночник, — прошипел он. Ветер взвыл. Затем, как спичка к сухому хворосту, всё вспыхнуло. Мужчина бросился. Заклинания полетели. Кто-то закричал. Гермиона пригнулась, откатываясь, когда заклятье взорвалось позади неё, взрыв разорвал снег и кору. Малфой уже двигался, заклинания рассекали воздух с ужасающей точностью. Его проклятья не были чистыми — они были жестокими, безжалостными, предназначенными калечить, а не предупреждать. — Беги! — рявкнул он, не глядя на неё. Она не колебалась. Культисты рассеялись в хаосе, но не замедлились. Один потянулся к ней, пальцы задели её плечо, и она развернулась, вонзив палочку ему в запястье, прежде чем выстрелить в упор . — Ступефай! — его тело рухнуло в снег, как сломанное сооружение. Малфой держал линию, но едва. Тот, кто его узнал, снова кричал — слова, которые Гермиона не могла разобрать, — но другие подхватили крик. — Предатель. Предатель. Предатель. Кора взорвалась у её щеки. Она повернулась и поймала взгляд Малфоя — он истекал кровью из виска, лицо бледное, как призрак, но живое. — Сюда! — крикнула она, уже бросаясь к кромке леса. Он последовал. Вместе они рванули через лес, заклинания цеплялись за их пятки, голоса эхом разносились позади, как прилив. Ветер не унимался. Снег теперь падал сильнее, достаточно густо, чтобы скрыть их следы, но не достаточно, чтобы укрыть их магию. Чары вспыхивали позади — крики погони. — Портключ, — выдохнул Малфой, его дыхание было рваным. — Я спрятал один — на краю леса — продолжай бежать…! Гермиона не нуждалась в повторении. Она бежала быстрее. Они карабкались через покрытые инеем корни холмов, полусоскальзывая, полузаползая, пока Малфой не затормозил и не сунулся под ствол упавшего дерева. Его рука нашла его — старую монету. Он схватил её запястье без слов. Она чувствовала тепло его крови на своей коже. А затем мир качнулся вбок — холод, свет и ветер вывернулись наизнанку — и они исчезли. Прямо перед тем, как холм позади них вспыхнул пламенем.

***

В комнате не было ничего, кроме их дыхания. Оно было неровным, задыхающимся — слишком громким в тишине Хижины 17, где воздух всё ещё хранил слабый запах кедра, пыли и старых чар. Гермиона первой рухнула на половицы, её ноги подкосились. Малфой упал рядом через секунду, одной рукой опираясь на дерево, словно это было единственное, что удерживало его в вертикальном положении. Никто из них не говорил. Они просто дышали. Вдох, выдох. Рвано, неровно. Такое дыхание, которое приходит после бега за свою жизнь, после заклинаний, предназначенных убивать, пролетающих мимо уха, после лжи, притворства и крови — всё ради погони за шепотом подсказки. Рука Гермионы прижалась к груди, пытаясь унять ритм там, но это было бесполезно. Её кожа горела от холода, в ушах всё ещё звенело от криков. Затем, медленно, её взгляд нашёл его. Он растянулся на полу, волосы растрепались и были дикими от ветра и погони, кровь засохла в уголке рта и на виске. Его глаза встретились с её, широко раскрытые от неверия, словно он не мог поверить, что они здесь. Живые. Прошла секунда. Потом ещё одна. А затем она засмеялась. Резко и бездыханно. Звук, наполовину истерический. Не от веселья — от чистого, незамутнённого облегчения. От нелепой, пугающей, абсурдной правды, что они действительно выбрались. Малфой моргнул. А затем, к её удивлению, он ухмыльнулся — медленно, криво — и издал что-то среднее между выдохом и собственным смехом. Это не была радость. Не совсем. Но что-то близкое к ней. И впервые за часы казалось, что они снова настоящие. Не просто солдаты. Не просто выжившие, а двое людей, которые жили. Гермиона вытерла лицо рукавом пальто, всё ещё пытаясь отдышаться. Её лёгкие болели. Щёки ныли от холода, или, может, от адреналина — или, возможно, от того, что она улыбалась, как безумная, перед абсурдностью всего этого. — Я думала, мы умрём, — сказала она, голос хриплый, наполовину смеясь. — И всё, о чём я могла думать, — это… что я умру, чёрт возьми, девственницей. Ухмылка Малфоя поблекла. Не полностью. Просто… изменилась. Скользнула в что-то тише, серьёзнее. Словно её слова вскрыли часть его, которую она не должна была видеть. Она не могла поверить, что сказала это. Она явно была под каким-то заклятием, которое не заметила в лесу, потому что иначе она никогда не была бы такой смелой. Он смотрел на неё, ошеломлённый. Поражённый. Она не собиралась это говорить. Не совсем. Но это вырвалось — правдиво, беззащитно и слишком честно для пространства между ними. Она всё ещё улыбалась, когда снова встретила его взгляд, остатки смеха и чистого неверия изгибали её губы— И тогда он её поцеловал. Без предупреждения. Без мягкого вступления. Просто рука, обхватившая её щёку, пальцы, наполовину запутавшиеся в её волосах, и резкий рывок его губ к её, словно он больше не мог этого выносить. Словно что-то внутри него сломалось. Поцелуй не был нежным. Он был весь из огня и спешки, тот поцелуй, который приходит после того, как смерть прошла слишком близко и оставила желание почувствовать что-то, что угодно, что означало бы, что ты всё ещё здесь. Она издала тихий, удивлённый звук — а затем поцеловала его в ответ, словно ждала этого годами.