13. Наверное, он целовал девушек и доводил их до слёз

Дверь захлопнулась, и Гермиона не была уверена, кто из них её закрыл — он или она, — но звук казался окончательным, словно он что-то значил. Она стояла у порога его комнаты, не зная, что делать с руками, с дыханием или с неровным стуком своего сердца. Всё казалось слишком громким. Половицы слегка скрипели под её сапогами, а чары издавали низкий, устойчивый гул, который она ощущала глубоко в костях. Она никогда раньше не была в этом месте. Они делили столько других пространств — военные комнаты, картографические, кухни, веранды, леса, поля, разрушенные руины, — но никогда такие личные. Никогда его. Воздух нёс слабый след мяты и сигарет, знакомый по остальной хижине, но под этим угадывалось что-то более чистое. Мыло с бергамотом, чернила и запах, который был полностью его. Кровать была не заправлена, а стопки книг вдоль дальней стены стояли неровно, без аккуратной алфавитной сортировки, которую она бы навязала. Полусгоревшая свеча стояла у окна, воск застыл на полпути. На тумбочке виднелась бледная борозда в дереве, вытертая в форме палочки. Это была тихая комната, совсем не такая, какой она её представляла, но у неё не было времени разглядывать, потому что его руки снова оказались на ней, внезапные и уверенные, словно момент у двери никогда не заканчивался. Словно мир снаружи не терзал их всего несколько часов назад. Она инстинктивно повернулась к нему, её губы нашли его, потому что больше не было причин притворяться. Ни журнал, ни дисциплина, ни правила Ордена не могли сделать это менее правдивым. Он целовал её так, словно хотел разрушить их обоих, снести все стены, что были между ними возведены. Её спина упёрлась в дверной косяк, когда его руки скользнули по её пальто, нащупывая застёжки с дыханием, которое прерывалось между стоном и проклятием. Она ахнула, когда холодный воздух коснулся её ключицы, а затем снова, когда его губы последовали за ним, оставляя жар вдоль её челюсти и вниз по шее. — Скажи мне остановиться, — сказал он, его голос был хриплым против её кожи, хотя его руки не замерли. — Скажи слово, Грейнджер, и я остановлюсь. Она не сказала. Не могла, не хотела. Его губы, его руки, его дыхание на её коже были первыми за месяцы вещами, которые заставили её чувствовать, что она живёт, а не просто выживает. Поэтому она молчала, и тишина между ними казалась густой и заряженной, когда её спина снова встретилась со стеной под натиском его губ и рук, которые двигались быстрее, расстёгивая последние пуговицы её пальто, словно оно лично его оскорбило. Её дыхание было неровным, частью от потребности, частью от неверия, её руки скользили по его рубашке. Она хотела коснуться каждой его части, запомнить его своими руками, словно могла удержать его так навсегда. Её ладони скользили по рельефу его живота, ощущая натянутость мышц под рубашкой, вверх к ширине его груди, где его сердцебиение сильно и ровно стучало против её кожи. Её пальцы обвели изгиб его плеч, прежде чем скользнуть выше, вплетаясь в его волосы, чтобы удержать его, притянуть ближе, побуждая его углубиться в неё. Он целовал её шею, а она целовала линию его челюсти, позволяя губам задержаться на грубой теплоте его кожи. Затем скользнула к уголку его рта, прежде чем перейти к плоскости его щеки. Привстав на цыпочки, она поймала мягкий край его мочки зубами, слегка потянув, что заставило его дыхание прерваться и вырвало из него низкий, беззащитный звук, который пробежал по ней дрожью. Она чувствовала себя безумной. Никогда в жизни она так остро не ощущала присутствие другого человека, так отчаянно не хотела впитать в себя каждый сантиметр его тела. Жар его тела, его запах, то, как он, казалось, заполнял воздух вокруг неё, пока не осталось ничего другого. Этот голод был неудержим, но она не могла отстраниться, как не могла остановить собственное сердцебиение. Это было удовольствие, чистое и болезненное, но пронизано чем-то таким острым, что почти ломало её. Радость от этого, от того, что у неё это есть, от того, что она здесь, в этом невозможном, совершенном мгновении, поднималась так высоко в её груди, что казалось, она может заплакать. Она забыла, каково это — когда к тебе так прикасаются, когда тебя хотят безоговорочно. На мгновение она позволила себе поверить, что безопасно полностью погрузиться в это, ничего не сдерживая, просто чувствовать. И в этот момент казалось, что мир может рухнуть, а она бы не заметила, пока его руки были на ней. Но её мысли уже поворачивались. Та часть её, которая научилась ковать эмоции в доспехи, начинала шевелиться, подкрадываясь, как медленный прилив. Это был инстинкт, который сохранял ей жизнь, когда не на что было полагаться, кроме собственного разума, тот, что шептал об осторожности, даже когда её тело тянулось к нему, даже когда его прикосновения заставляли её чувствовать себя живее, чем месяцы назад. Она чувствовала, как это оседает в её костях, наслаиваясь на сырой пульс удовольствия, как кольчуга на голую кожу, защитная, но тяжёлая. И всё же она не могла заставить себя остановиться, даже когда этот знакомый щит начал формироваться между её сердцем и его руками. Её губы снова нашли его, жадно, словно она могла не дать своему разуму догнать её, если будет продолжать двигаться. Но под жаром что-то внутри неё начинало трескаться, и она чувствовала, как ускользает под моментом, тихо погружаясь в нечто более глубокое и гораздо более опасное. Потому что она видела его раньше, не так ли? С Чжоу. Той ночью в маггловском убежище, когда остальные уже разошлись, а она пошла на кухню. Она не собиралась подглядывать, часть её хотела повернуть назад. Но смех был узнаваем, низкий, женственный и лёгкий, таким образом, каким Гермиона уже не умела быть. Колени, ударяющиеся о пол, это был силуэт слишком знакомой женщины. Его стон, так похожий на тот, что она только что вызвала из него, приглушённый. Она велела себе уйти. Выкинуть это из головы. Не думать об этом. Но это повторялось снова и снова, три ночи или, может, четыре. Звук его ухода из комнаты Чжоу или наоборот, словно это ничего не значило, и, возможно, так и было. Может, для него это было не больше, чем отвлечение, выживание, способ скоротать ночи. Но как она могла в это поверить теперь, с его губами на своих, с эхом тех ночей, всё ещё застрявшим в её разуме, как занозы? Если быть до конца честной с собой, то да, она ревновала. Это слово тяжёло сидело в её груди, неудобное и неприглядное, но это была правда. Оно свернулось низко в её животе, как что-то кислое, сжимаясь каждый раз, когда она думала о нём с кем-то другим, о его руках на другом теле, о его голосе, сплетённом с другим именем. Она ненавидела, как это заставляло её чувствовать себя маленькой, словно все мили, что она прошла, все битвы, что она пережила, не были достаточны, чтобы защитить её от чего-то столь обыденного и человеческого. Это был не только страх, что он касался кого-то другого; это была лёгкость этого, то, как он, казалось, отдавал себя в моменты, за которые ей приходилось бороться зубами и когтями. Знание, что он мог заставить кого-то так смеяться, мог вызвать такую мягкость, в то время как с ней всё было острее, тяжелее, сложнее. И всё же она хотела его. Мерлин, помоги ей, она хотела его несмотря ни на что. Раньше, в школе, до того, как всё развалилось, всегда были девушки. Она помнила, что он годами встречался с Пэнси, это все знали. Все также знали, что он не был верен. В коридорах шептались, истории передавались, как конфеты. Слухи о том, кого он целовал за каким гобеленом или кто плакал в каком зеркале в ванной. Гермиона наблюдала и слышала всё это с тихим презрением человека, который никогда не позволял себе хотеть того, что легко доставалось другим. Потому что она не делала этого. Она сказала Лаванде и Чжоу несколько недель назад, укутавшись в то проклятое шерстяное одеяло, которое не доходило до её пальцев ног: «Я не знаю, как это отключить. Я слишком сильно переживаю. Слишком быстро», и это была правда. Она никогда не могла разделить эти два понятия — близость и чувства. Даже сейчас, после всего, её сердце всё ещё было таким, что рвалось вперёд, прежде чем голова могла догнать. Он наклонил её голову своими руками, такими тёплыми, когда они обхватывали её лицо, углубляя поцелуй. Она ответила, застонав в тепло его языка и мягких губ. Что она делала? Что она делала здесь, в его комнате, с его губами, пожирающими её, и её руками, дрожащими, когда они скользили под край его рубашки? Что она думала, во что это превратится? Он не был её. Никогда не был. Он целовал её, словно ему нужно было дышать, но она видела, как он целовал других. Она говорила себе, что, возможно, это просто его способ выживания, просто то, что он делал, как и все они. Брал то, что предлагали. Так почему она не могла сделать то же самое? Почему она не могла взять его, не позволяя этому что-то значить, не позволяя этому впиться в неё когтями? Это должно было быть легко. Она делала вещи потруднее. Она уходила от людей, которых любила. Она хоронила друзей и продолжала двигаться. Но с ним границы размывались, пока она не могла отличить выживание от желания, потребность от чего-то гораздо более опасного. И, возможно, это пугало её больше всего — то, что она не была уверена, хочет ли она вообще различать. Её горло сжалось, кожа горела, не только от его прикосновений, но и от осознания. Неизбежного конца в обозримом будущем. Они были обречены. С того момента, как она решила его поцеловать, а может, и раньше, когда впервые позволила себе представить, каково это могло бы быть. Она чувствовала это в том, как его руки сжимали её и прижимали их тела к двери, в срочности, пронизывающей каждый их общий вдох, словно они оба тянулись к чему-то, что, как они знали, ускользнёт. Будущее простиралось перед ней рваными вспышками: борьба, потеря, разрыв. И всё же она осталась, цепляясь за него, как человек, уже принявший падение, решивший, что ещё одно мгновение в огне стоит ожога. Она не отстранилась. Не остановила его. Но знакомый и жестокий голос в её голове продолжал шептать: «Ты просто ещё одна победа. Ты будешь именем, которое он забудет, когда война закончится. Если она вообще закончится». Его губы были у её челюсти, когда её тело замерло. Она даже не заметила, как напряглась, как всё её тело стало натянутым, словно проволока. Комната, ещё недавно горячая и гудящая от энергии и спешки, стала невыносимо холодной и неподвижной. — Грейнджер? Он произнёс её имя как вопрос. Мягко и бездыханно между вздохами. Она видела его сражающимся на поле боя, часы напролёт, и он даже не вспотел, но теперь, похоже, не мог отдышаться. Когда она открыла глаза, он уже отстранился, чтобы посмотреть на неё. Его губы были красными, припухшими от поцелуев, а волосы — в беспорядке, низкий пучок растрепался от её собственных пальцев. Но это были его глаза, от которых её желудок сжался, его брови были нахмурены, а серый взгляд изучал её с каким-то тихим страхом. Как будто он мог слышать её мысли. Как будто он уже видел этот момент раньше, в чьих-то чужих глазах или, возможно, в своих собственных. — Нам стоит остановиться, — добавил он, отстраняясь ещё дальше. Вот они, те самые пугающие слова. — Я… — она замолчала и опустила взгляд. Это предложение ударило сильнее, чем имело право. Оно задело нерв, который, как она не осознавала, был так уязвим, вырезанный из годов подготовки к отказу и притворства, что ей всё равно. Она думала, что худшим будет стать ещё одним именем в его списке. Ещё одной девушкой в длинной череде размытых поцелуев и небрежных прикосновений. Ещё одним тёплым телом, которое забудут, когда война закончится. Но этот момент, эта нерешительность в его голосе, резала глубже. Потому что, возможно, это значило, что он заметил её тревогу, или, может, он пытался быть порядочным и мягко её отшить. Или, может быть… может быть, это значило, что он уже жалел об этом. И она не могла этого вынести. Так что она приняла решение прямо здесь и сейчас, не из логики или стратегии, а из потребности чувствовать себя желанной. Чувствовать что-то, что не заканчивалось бы потерей. Если она должна была стать просто ещё одной девушкой, то пусть будет так. Она вобьёт своё имя в его кожу, если потребуется. Потому что его губы пахли жаром и желанием. Потому что его руки растопили холод, который годами сковывал её сердце. Потому что впервые за слишком долгое время она не думала о смерти, бегстве или войне. Она думала о себе, и Гермиона Грейнджер не хотела, чтобы это останавливалось. Не сейчас, возможно, никогда. Но если это закончится, если всё рухнет или обвалится само на себя, как, кажется, всё вокруг неё, то это не будет сегодня. Она отказывалась добавлять ещё одно сожаление. Её взгляд встретил его, и он всё ещё смотрел на неё с тревогой, словно тоже боялся, что она скажет «давай остановимся». Но когда она заговорила, её голос не звучал как её собственный, он был грубее, увереннее и тихо повелительный. — Сними одежду. Он вздрогнул от этих слов, словно они его ударили, и долгое время не двигался. Он только смотрел на неё, рот приоткрыт, взгляд широкий, но немигающий, словно пытался прочитать между строк её кожи. Его глаза искали её, охотясь за смыслом, который она не вложила в слова, за любой ложью, которую она могла скрывать за ними. Воздух между ними становился тяжелее с каждой секундой его неподвижности, тишина была достаточно густой, чтобы давить на её рёбра. Пауза длилась, пока её желудок не скрутило, и внезапный страх начал подкрадываться. Кем она себя возомнила, говоря такое? Почему она вообще это сказала? Теперь это звучало безрассудно, отчаянно, не так, как она хотела. Она чувствовала свой пульс в горле, жар, подступающий к лицу, и задавалась вопросом, не пересекла ли она какую-то невидимую черту, через которую нельзя вернуться. Но затем его рот закрылся, он выпрямился, и его взгляд опустился к её губам. И вся решимость, которую он держал, пошатнулась. Его дыхание прервалось, едва слышно, а затем его руки двинулись к подолу рубашки. Он стянул её через голову одним плавным движением, ткань ещё больше растрепала его и без того дикие волосы, обнажая бледную кожу под ней. Старые шрамы, которые она видела раньше, покрывали его торс, как призрачные отпечатки пальцев, некоторые чистые и прямые, другие рваные. Его боевые метки, напоминания о его выживании, о всём, о чём они никогда не говорили при свете дня. Она не отвела взгляд и не вздрогнула. Потому что это не было игрой, не для неё, и она просто не хотела больше быть одинокой в своём теле. Не сегодня. Он бросил рубашку на пол, его глаза не отрывались от её. Затем, без слова, его руки двинулись к пуговице брюк, и её дыхание замерло. Не потому, что она была смущена или неуверенна, а потому, что было что-то в том, как его длинные пальцы расстёгивали пуговицу, что её добило. То, как он делал это, глядя на неё, было похоже на то, что он раздевается для неё так же, как для себя, сбрасывая слои не только одежды, но и всего остального — каждой маски, каждого настороженного взгляда, каждого километра расстояния, которое они старались держать между собой. Её рот пересох от вида широких мышц и бледной кожи. Звук молнии показался громким в тихой комнате. Он вышел из брюк, затем зацепил пальцами пояс своих чёрных боксеров и стянул их с той же спокойной решимостью. И вот он стоял перед ней, обнажённый, как воскресший бог. Драко Малфой. Он был красив, конечно. Всегда был, даже когда она его ненавидела, даже когда он был жесток. Но этот, этот его вариант был чем-то совершенно иным. В нём не осталось мальчика. Никакого острого на язык принца из школы с блестящими туфлями и жестокими ухмылками. Это был мужчина, выкованный в огне и пепле, вырезанный войной, бессонными ночами и невыносимой тяжестью выживания. Его тело несло доказательства этого. Она видела его торс раньше, его руки, силу и напряжение, которые там жили. Но никогда всего его. Его фигура была худощавой, но непреклонной, жилистые мышцы двигались под бледной кожей, знавшей слишком много зим и слишком много крови. Его бёдра были сильными, созданными для выносливости, а не для тщеславия, такой силой обладаешь, когда выживаешь, когда идёшь вперёд, несмотря ни на что. Она позволила своему взгляду задержаться дольше, чем собиралась, обводя его линии, ширину его плеч, сужающихся к тугой плоскости его живота, вырезанные гребни мышц, которые спускались туда, где он уже был твёрд для неё. Её поразило, насколько он был человеческим и в то же время всё ещё казался недосягаемым. Но именно его лицо её разрушило. Не острый разрез его челюсти, не невероятно высокие скулы, не рот, всё ещё несущий призраки их поцелуя, а его глаза и то, как он смотрел на неё, словно она была обнажена перед ним. Он смотрел на неё осторожно, словно ожидал, что она передумает. Словно не удивился бы, если бы она рассмеялась, отвернулась или сказала, что это ошибка. Но вместо этого она сделала шаг вперёд, затем ещё один, сокращая пространство между ними, пока не почувствовала его тепло; обнажённая кожа, обнажённая правда, обнажённое всё. Её рука почти машинально поднялась, и пальцы легко коснулись шрамов, которые пересекали его тело чуть ниже рёбер. Кожа там была тёплой, рубцы старых ран выделялись под её прикосновением, как выцветшая молния. Он вздрогнул, быстро напрягшись под её ладонью, и она тут же отдёрнула руку, словно обожглась. Когда она подняла взгляд, готовясь пробормотать извинения, она обнаружила, что он смотрит на неё. Его рот изогнулся в ухмылке, выражение с намёком на поддразнивание, почти вызов. Это был взгляд, от которого её пульс споткнулся, взгляд, который, казалось, говорил, что он поймал её, смотрящую дольше, чем она хотела, что он точно знал, что искали её руки. Она прикусила нижнюю губу и улыбнулась ему в ответ. Затем, дрожащими пальцами, она потянулась к последней пуговице своего пальто, той, которую он оставил, чтобы продолжать целовать её. В этом не было соблазна, только честность, непреклонная честность. Словно каждый слой, который она снимала, что-то значил. Потому что так оно и было. Это не было для неё случайным или лёгким, никогда не было. Её пальто соскользнуло первым, его вес мягко приземлился на пол. Затем исчез её свитер, стянутый через голову одним плавным движением, и она резко вдохнула, когда холод комнаты коснулся её обнажённой кожи. Муражки побежали по её рукам и бокам, внезапный холод и нервы заставили её остро осознавать каждый дюйм своего тела на виду. Лифчик последовал за ним, простой, изрядно поношенный хлопковый, серый, тот, который она надела утром без раздумий, не представляя, что его увидят вот так. Она носила его сотни раз, но под тяжестью его взгляда он вдруг показался слишком простым, слишком обыденным. Промелькнуло сожаление, глупое и мимолётное, но настоящее. Ей хотелось бы подготовиться к этому, выбрать что-то мягче, красивее, что-то, что заставило бы её чувствовать себя менее обнажённой и более уверенной. Но пути назад не было, нельзя было перемотать и изменить выбор. Всё, что она могла, — это стоять там, с кожей, охлаждаемой воздухом, и чувствовать жар его взгляда, словно ничто, что она носила — или не носила — не могло заставить его отвести глаза. Ей хотелось спрятаться, прикрыться, но она знала, что этот момент требует смелости. Поэтому она собрала всю свою гриффиндорскую силу и продолжила. Его глаза переместились с её глаз на округлость её груди, словно он пожирал её одним взглядом. Как будто каждая секунда, что она оставалась там, обнажённая, дышащая и настоящая, распутывала что-то и в нём. Её пальцы замерли у пояса брюк. Часть её научилась защищаться слоями ткани. Быть такой уязвимой было всё равно что шагнуть в огонь. Но она сделала свой выбор. Она быстро расстегнула их, стянув ткань брюк и трусиков с бёдер, пока они не собрались у её лодыжек и не присоединились к растущей куче всего, что она не осмелилась бы забрать обратно. И вот она стояла, обнажённая, с дыханием, застрявшим в груди, кожа отмечена той же усталостью, что и его. Те же внутренние шрамы, что и у него, от выживания, от отказа быть уменьшенной миром. Её пульс громко стучал в ушах, и она колебалась, не решаясь сделать первый шаг, поэтому он сделал это за неё. Он шагнул вперёд, не с той же спешкой, что раньше, а с той же осторожной поступью, которую она бы сделала к нему. Словно он вдруг понял, что этот момент значит больше, чем они оба могли назвать. Его рука медленно поднялась, изящные пальцы коснулись её челюсти с нежностью, которая полностью её разрушила. Его руки были мозолистыми от работы с палочкой и покрыты шрамами в некоторых местах, но всё же изящными. Словно это было что-то врождённое в нём. А затем он наклонился и поцеловал её так мягко, что ей показалось, будто она воображает его губы. Это не было похоже на отчаянный, щёлкающий зубами поцелуй у двери, не похоже на те, что прижимались к её шее, которые, она была уверена, оставили свой след, или на тот в кухне, где его руки слишком сильно её сжимали. Нет, этот был другим. Этот поцелуй нёс смысл, который она боялась расшифровать. Это был тот поцелуй, которого она не ожидала от него, тот, что говорил «останься», а не «возьми». Его губы двигались против её медленно, терпеливо, словно он без слов говорил ей, что может быть нежным. Что это не обязательно должно быть войной. Её руки поднялись почти бездумно, одна нашла обнажённую кожу его груди, другая слегка обхватила его запястье, где оно лежало на её щеке. Он был тёплым и устойчивым, но пока не притянул её ближе, он просто целовал её, словно момент между ними мог сломаться, если он слишком сильно постарается. Его губы задержались на ней, сливаясь с её ртом. Словно тепло её рта было чем-то, о чём он не знал, что ему нужно, до этого момента. Когда он отстранился, это было всего на дюйм. Его лоб прижался к её, дыхание смешалось с её, и на один застывший момент ни один из них не двигался. Они просто смотрели друг другу в глаза, задерживаясь в этом подвешенном мгновении между их поцелуями, и хижина, казалось, затаила дыхание вместе с ними, потому что всё, что она слышала, — это биение её сердца и их дыхание. Затем, без слов, он наклонился и подхватил её сильными руками под колени, поднимая её с лёгкой силой. Она вскрикнула, её руки метнулись к его плечам для равновесия, а ноги инстинктивно обхватили его талию. Её глаза широко раскрылись от нового ощущения её тела, распахнутого вокруг его обнажённой кожи, и она знала, что краснеет, потому что чувствовала себя невыносимо тёплой повсюду. Его губы вернулись к её, и она ответила на поцелуй с той же страстью. Затем его рот опустился ниже, к её ключице, к плечам, а затем к округлости её груди. Она застонала от опустошающего тепла его рта, от следа жара, который он оставлял на её коже. И когда его губы сомкнулись вокруг её затвердевшего соска, её позвоночник выгнулся назад в беспомощной реакции. Спина выгнута, длинные волосы покачиваются за спиной, и она стонала под этим натиском, Гермиона никогда в жизни не чувствовала такого удовольствия, и всё, что он сделал, — это пососал её грудь, но этого почти хватило, чтобы отправить её за грань. Она чувствовала его ухмылку там, где его мягкие губы касались её кожи, чувствовала гордость, скрытую за его сдержанностью, когда он повернулся и направил их к кровати. Она прикусила губу и посмотрела вниз, на то, как он теперь лелеял её другую грудь, это было почти несправедливо, как он её касался. Словно он поклонялся её телу. Она хотела заставить его чувствовать себя так же хорошо, но не знала, что делать, она была за пределами своих знаний об этих вещах, поэтому она извивалась вокруг него. Пытаясь опустить свою середину к его. Он сжал её ягодицы обеими руками, останавливая её, когда опускал их на матрас, его губы нашли её, когда он это делал. Когда они добрались до верха, он отстранился, чтобы посмотреть на неё, и она почувствовала укол самосознания от того, как его глаза скользили по ней. Она знала, что не была самой поразительной женщиной — её грудь была маленькой, бёдра узкими, фигура немного слишком худощавой от месяцев скудного питания и беспокойных ночей. Правда об этом жила в лёгкой резкости её ключиц, в впадине под её рёбрами. Порыв прикрыться был внезапным и сильным. Её руки начали подниматься, инстинкт тянул её спрятаться, защитить то, что, как она представляла, он мог счесть недостаточным. Но прежде чем она успела, его рука поднялась, сильная и уверенная, поймав её на полпути. Его прикосновение было тёплым, твёрдым, не позволяя ей отступить, как она думала, ей нужно. Это не было грубым, просто непреклонным. — Не надо, — приказал он, и огонь в его глазах заставил её уступить без единого слова. Это не была та холодная резкость, которую она иногда видела в нём, а жар, который прожигал её сомнения насквозь, не оставляя места для споров. Медленно Гермиона опустила руки, напряжение в её плечах уступило место чему-то гораздо более опасному. Она прикусила нижнюю губу, её взгляд ускользнул от его, словно слишком долгое созерцание могло полностью её разрушить. Её сердце неустанно билось в груди, кожа покалывала от предвкушения. Мерлин, она умрёт, если он не вернёт свои руки на неё, если не закроет эту мучительную пустоту между ними. Каждая секунда без его прикосновений казалась маленькой жестокостью, намеренным мучением, которое она одновременно ненавидела и жаждала. Внезапно он потянулся к ней одной рукой, другая опиралась рядом, поддерживая его вес. Его костяшки медленно коснулись её бедра, намеренно, затем лениво прошлись по плоскости её живота к мягкой округлости её груди. Его глаза следовали за движением, словно он запоминал её, каждый дюйм кожи — ещё одна деталь, которую нужно изучить, ещё один секрет, который он хотел сохранить для себя. Её дыхание сбилось, резкий вдох, который она не могла скрыть, и её глаза закрылись, когда её тело слегка приподнялось навстречу его прикосновению. Он замер там, его костяшки задержались у округлости её груди, и она чувствовала его взгляд, обжигающий её даже с закрытыми глазами. — Посмотри на меня, — сказал он, почти прорычав. Когда она замешкалась, он наклонился ближе, его дыхание тёплым коснулось её уха, а его рука поднялась, чтобы взять её за подбородок и повернуть её лицо к себе. Карие глаза встретились с серыми. — Если я собираюсь так тебя касаться, Грейнджер, я хочу видеть эти глаза. Её дыхание перехватило, и на мгновение она совершенно забыла, как двигаться, кроме слабого подъёма груди, когда она втягивала воздух. Теперь она не могла отвести от него взгляд, даже если бы захотела. Затем он снова наклонился, чтобы поцеловать её, и она открыла рот, позволяя его языку снова найти её. С одной рукой, упёртой рядом с её головой, и другой, опустившейся к впадине её талии, он прижался к ней всем телом, и она застонала в его рот от контакта. И в тот же момент он застонал в ответ. Его губы были жаром и обещанием, и у неё мелькнула мысль, что даже если бы они были на снегу снаружи, она всё равно была бы невероятно тёплой только от его поцелуев. Она подняла руки, чтобы обхватить его голову, и его волосы, освободившиеся от резинки, мягкими прядями упали ей на лицо, щекоча его. Он прервал поцелуй, как только она схватилась за его широкие плечи. Он опустил голову к её шее и поцеловал пульсирующую жилку, от чего её пальцы на ногах подогнулись, и она укусила его за плечо, чтобы сдержать стон. Затем Драко отстранился и поднёс указательный и средний пальцы ко рту, приоткрыл губы и втянул их, не сводя с неё пылающего взгляда тысячи солнц. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, слишком заворожённая, чтобы спросить, что он делает, но ответ пришёл так же быстро, как и вопрос, когда он разжал пальцы и опустил их. От ощущения влажности и давления на её сосок она ахнула. Он ласкал её чувствительные бугорки с нужным количеством удовольствия, и от этого прикосновения по её груди пробежала дрожь. Она инстинктивно выгнулась на кровати, желая большего. Но вместо пальцев он нашёл её губами, когда опустил голову и обхватил её сосок губами, лаская языком, прежде чем сомкнуть их вокруг него. Её пальцы сжали его волосы, пытаясь удержать его, и когда он укусил её — совсем чуть-чуть, — она вскрикнула, и этот хриплый звук вырвался из её горла. Ей хотелось кричать. Умолять о большем. Произносить его имя как молитву. Он поднял на неё взгляд, проделав то же самое с другой грудью. На его лице играла весёлая, мрачная и понимающая улыбка, а губы изогнулись в той ухмылке, которую она, поклялась, ненавидит. — Тебе это нравится, Грейнджер? — спросил он. Она не колебалась, если бы обстоятельства были другими, она бы спорила, сказала бы что угодно, чтобы доказать, что он ошибается, но в ней не было борьбы, только удовольствие. Так что вместо этого она застонала, произнося «Да», и глубокий смешок вырвался из него, потому что он знал, знал, что от этого не скрыться. Затем он продолжил, кончиками пальцев и губами скользя по её груди к склону её рёбер, впадине её живота, неся жар и колебание в равной мере. Её мышцы напряглись под его прикосновением от тяжести того, что её видели так полно. Его рука зависла чуть выше края её бедра, где пространство между желанием и уязвимостью было тонким, как лезвие. Внезапно он замер, и когда она посмотрела вниз, обнаружила, что он смотрит на неё. — Все в порядке? — спросил он, словно этот вопрос значил больше всего остального. И это действительно имело значение для неё, потому что никто никогда не задавал ей этот вопрос раньше. Не с такой мягкостью. Не тогда, когда комната уже была пропитана голодом, а война уже отняла так много. Она смотрела на него, тяжесть его взгляда давила на её рёбра, и что-то внутри неё треснуло. Её рука опустилась, и она обхватила пальцами его запястье, всё ещё зависшее над её кожей. — Да, — выдохнула она. — Все хорошо. Что-то изменилось в его лице, когда она это сказала. Словно её разрешение было единственным, что удерживало его на месте. Его дыхание медленно покинуло его, словно он сдерживал его с того момента, как она вошла в его дверь, а затем его рука снова двинулась, ниже. Его пальцы обвели резкую линию её бедра, затем нежную кожу между её бёдер. Прикосновение сначала было лёгким, как пёрышко, исследующим. Словно он ещё не пытался её возбудить, а скорее изучить. Каждое лёгкое подрагивание её живота. Каждый вдох, который она ловила в горле. Каждый дюйм её тела, который напрягался, смягчался или раскрывался. Его губы вернулись к её, и он целовал её, словно у них была вся ночь. Словно мир не рушился снаружи, и не было никакой войны. Словно она была не просто ещё одним солдатом в окопе, а собой, просто Гермионой. Дышащей. Желающей. Живой. Его пальцы осторожно раздвинули её, вызвав дрожь и стон, когда он нашёл её мягкое тепло, уже влажное, уже ноющее. Он выдохнул стон в её рот, или, может, это было шёпотом проклятия, она не была уверена. Она слишком потерялась в удовольствии, в его пальцах, круживших по ней, но она чувствовала, как он вздрогнул над ней от доказательства её желания. Она на секунду отвернула лицо, смущённая тем, как её бёдра наклонились к его прикосновению. Но его губы последовали за ней, нашли её шею, челюсть, мягкую кожу уха, и её глаза затрепетали от того, как всё это чувствовалось. Он целовал её, словно каждая часть её стоила того, чтобы задержаться, и она знала, что вот-вот сорвётся за грань. Затем он скользнул одним пальцем внутрь неё, и она застонала от этого ощущения. Её голова повернулась назад, чтобы застонать в его открытый рот. Он тоже застонал в её, словно это ощущение было так же хорошо для него, как и для неё. Драко вошёл глубоко, затем замер и просто держал её там, погружённый до предела. Её вздох вырвался, прежде чем она успела его проглотить, позвоночник выгнулся над матрасом, когда её тело сжалось вокруг него. Но он не двигался, давая ей время привыкнуть. Время дышать. Время почувствовать всё. Однако его большой палец начал свои круговые атаки на неё снова, пальцы скользили по её клитору лёгкими, дразнящими движениями. Она была так близко, ей просто нужно было, чтобы он двинул пальцем, совсем немного, и она была бы там. Но он не двигался, он просто замер, и её сердце начало биться сильнее в груди, когда она посмотрела на него с гневом. Его губы зависли над её, ухмыляясь. — Хочешь кончить? — спросил он, голос грубый и низкий. — Хм? Потому что мне нужно, чтобы ты это сделала, Грейнджер. Мне нужно почувствовать, как ты сжимаешься вокруг моих пальцев, когда это произойдёт. Всё тело Гермионы задрожало от того, как его голос царапал то место в её мозгу. Он был таким глубоким, таким сексуальным. Если он продолжит говорить ей на ухо, ей, возможно, вообще не понадобятся его пальцы. Его большой палец остановился, и она буквально заскулила от недовольства. Он смотрел на неё, ожидая ответа. Её горло сжалось вокруг ответа. Потому что да — Мерлин, да — но сказать это было всё равно что снести все её и без того уязвимые стены. Её дыхание сбилось, и она кивнула вместо этого, отчаянная и уже наполовину разрушенная. Но он отстранился, совсем чуть-чуть. — Нет, — пробормотал он, его взгляд прожигал её. — Используй свой голос. Она моргнула, щёки пылали от жара. Она была слишком обнажена, слишком уязвима, но что-то в его глазах удерживало её, и она была так близко к оргазму, так близко. — Да-да, — заикаясь, произнесла она, её голос был тише, чем она хотела. Затем сильнее, с большей потребностью, шёпотом, пропитанным жаром, она добавила: — Заставь меня кончить. Его челюсть напряглась, словно он сдерживал себя, чтобы не потерять весь контроль, но затем его ухмылка расширилась, и его пальцы возобновили свой медленный ритм между её ног, кружа по её клитору в отточенных, разрушительных движениях, в то время как другой палец двигался внутрь и наружу. Она ахнула и застонала, её бёдра подались к его руке, когда он снова вошёл в неё, глубже теперь, больше не колеблясь, не сдерживаясь. Каждый толчок вызывал трение о точку внутри неё, от которой её пальцы на ногах подгибались, а мысли растворялись. Жар нарастал так быстро, что это её поразило, её бёдра начали дрожать, когда её тело сжалось вокруг него. Её руки вцепились в его плечи, ногти впились в мышцы, когда он поддерживал ритм, идеально выверенный, его большой палец не останавливался. Она раскрывалась. Тугой узел в её животе, натянутый до предела, лопнул, когда она сорвалась за грань. Её стоны превратились в прерывистые, высокие всхлипы, каждая часть её дрожала, когда оргазм обрушился на неё, как волна, утягивая под себя. — Хорошая девочка, — прошептал он против её губ, его рука не останавливалась. — Коснись меня. Она была восхитительно ошеломлена, её тело гудело от отголосков, каждый нерв был на пределе и чувствителен. Но пока он продолжал двигаться внутри неё — медленнее теперь, растягивая каждый изгиб своего пальца — она почувствовала первые проблески удовольствия, начинающие нарастать снова. Он перестал кружить по её клитору, его прикосновение там исчезло, и только его палец двигался внутри неё. Эта перемена была облегчением, давая ей момент отдышаться, удержаться на грани, не сорвавшись слишком скоро. Гермиона была поражена силой этого, тем, как её тело, казалось, стремилось снова забраться так высоко так скоро. Когда она касалась себя раньше, это всегда было разовое освобождение, краткий коллапс в тишину после. Мысль о погоне за вторым пиком всегда казалась невозможной, её тело было слишком истощено, разум уже ускользал. Но каким-то образом Драко разрушал это. Каким-то образом, с медленным нажатием своих пальцев и тем, как его глаза не отрывались от её лица, он подталкивал её обратно к этому, заставляя её хотеть большего, когда она должна была быть удовлетворённой. Это был не просто ритм или умение, это был он. Тяжесть его внимания, намеренное терпение, словно у него было всё время в мире, чтобы раз за разом разбирать её на части, пока она не забудет, где закончился первый оргазм и начался следующий. Она потянулась к нему, нуждаясь в том, чтобы вернуть удовольствие, заставить его чувствовать себя так же разрушенным, как он заставил её. Её рука скользнула по его груди, задерживаясь на шрамах и твёрдых плоскостях мышц, чувствуя ровный подъём и спад его дыхания под её ладонью. Там была сила, но также что-то вроде уязвимости, той, что приходит, когда позволяешь кому-то подойти достаточно близко, чтобы прикоснуться. Её пальцы скользнули ниже, пока не обхватили его с той же заботой, что он дал ей, осторожно и намеренно, словно она могла сломать что-то важное, если двинется слишком быстро. Жар его тела был поразительным, бархатистая кожа натянута на твёрдую мышцу, и её дыхание перехватило от неожиданной тяжести его в её руке. Его глаза закрылись. Резкий вдох через нос. Его бёдра замерли, всего на секунду, словно ощущение было слишком сильным. Она ожидала, что он будет большим, но была не готова к реальности. Её пальцы едва сомкнулись вокруг него, и на мгновение её мысли запутались между любопытством и внезапной, острой вспышкой страха. Он был толстым, больше, чем она представляла, и невольное беспокойство свернулось в её животе при мысли о нём внутри неё. Растяжение, давление — сможет ли её тело принять его? Сможет ли? Но под неуверенностью было что-то ещё, что заставило её пульс учащаться, и это не имело ничего общего со страхом. Она продолжала держать его, медленно и исследуя, позволяя своему прикосновению говорить там, где её голос замирал. — Мерлин, — прошептал он, голос разрывался. — Гермиона… Его лоб опустился к её шее, его дыхание шевелило локоны, лежавшие там. Его рука всё ещё была между её ног, пальцы медленно двигались через её влажное тепло, обводя её с раздражающей точностью, словно он не пытался снова подтолкнуть её к краю, а показывал ей его. Она собрала влагу с его кончика и провела ею вверх и вниз по его длине, и он застонал, поднял голову и поцеловал её, требовательно и глубоко. Её рот и язык двигались против его, словно она давала ему что-то, словно просила его остаться в этом моменте с ней навсегда. Её большой палец снова мягко прошёлся по чувствительному кончику, и он застонал в её рот, бёдра дёрнулись раз против неё, когда он толкнулся в её руку. Их руки двигались в тандеме, словно они нашли свой собственный ритм. Он скользнул вторым пальцем в неё, раскрывая её с каждым мелким толчком, и она застонала против его губ, её тело выгнулось к этому краю снова. Её бёдра дрожали. Давление, накапливающееся внутри неё, было тёплым, бесконечным и пугающе восхитительным. Это было не просто физическое, это было эмоциональное. Это был он… весь он. То, как он смотрел на неё, как касался её, всё это складывалось в идеальный наркотик, чтобы заставить её снова кончить. Он шептал ей на ухо грязные вещи, пока она гладила его быстрее, её хватка усиливалась, её большой палец время от времени касался его головки. Внезапно его пальцы покинули её тепло, и он прижался к ней. Её рука двинулась, и его толстая длина скользнула по её влажному теплу, размазывая влагу по её складкам. Она застонала от нового удовольствия, и он начал двигаться, проводя собой туда-сюда, тяжёлая головка его члена цеплялась за её клитор с каждым проходом. Он издал прерывистый звук — наполовину проклятие, наполовину молитва — и рука, державшая его над ней, поднялась, чтобы сжать её волосы, когда он наклонил её вперёд и поцеловал так, словно это был единственный способ пережить это чувство. Её тело напряглось, удовольствие обрушилось на неё разом, раскалённое, дрожащее и достаточно глубокое, чтобы украсть её дыхание. — Вот, — пробормотал он под дыхание. — Прямо здесь. Вот так. Она ахнула, её ноги сжали его талию, когда волна накрыла её, сильнее, чем раньше. Её спина выгнулась, её стон превратился в резкий вздох, когда удовольствие разорвало её. Он кончил сразу после, его семя пролилось на её живот. Её дыхание резко перехватило, пульс между её ног всё ещё был неистовым, её тело дрожало от силы второго оргазма. Она была невероятно чувствительной, её кожа оживала от каждого его движения, каждого касания жара. Мысль вспыхнула непрошеная: сейчас она не могла бы принять его, не с отголосками, всё ещё пробегающими по ней, не с тем, насколько большим он казался у порога её тела. И всё же она хотела его. Жажда была глубже страха, укоренённая в чём-то первобытном, что выходило за пределы разума. Она хотела почувствовать медленное растяжение, как он заполняет её, хотела ожога и полноты, и того, как это свяжет их вместе. Её пальцы сжались на его боках, удерживая, когда её бёдра наклонились вперёд в молчаливом приглашении, несмотря на тихий, рваный звук, вырвавшийся из её горла. — Пожалуйста, Драко… Я больше не могу. Ты мне нужен. Слова казались чужими, даже когда они покидали её рот, безрассудными и сырыми, но она имела их в виду. Каждый нерв в её теле кричал о большем, каждая унция логики — та часть её, что обычно её контролировала — исчезла. Осталась только потребность. Его глаза потемнели, словно он не ожидал, что она действительно это скажет. Его большой палец коснулся её щеки, слишком мягко для бури, которую он нёс, и она подумала, что он может рассмеяться, или усмехнуться, или как-то всё разрушить. Вместо этого его голос прозвучал низко и гортанно, дрожа против её кожи. — Чёрт, — пробормотал он под нос, и его рука нашла её челюсть, наклоняя её лицо вверх, чтобы он мог видеть мольбу, всё ещё написанную в её глазах. — Скажи ещё раз. Её горло сжалось, жар поднялся по шее, но она не могла остановиться, не теперь. — Ты мне нужен. Это был момент, когда он поддался. Она почувствовала его давление, твёрдое и настойчивое, и предвкушение заставило всё её тело замереть. На одно биение сердца он замер — завис, словно не был уверен, понимает ли она, о чём просит. Но она пошевелилась, бёдра поднялись навстречу ему, пальцы впились в его плечи, как ответ. Он заколебался, и когда она посмотрела на него, он уже смотрел на неё. С похотью, жадностью и чем-то более глубоким, чему ещё не было имени. То, что он увидел в её лице, было достаточным подтверждением, чтобы он медленно вошёл в неё, дюйм за дюймом, пока её тело не поддалось, её дыхание резко перехватило в горле от вторжения. Она прикусила губу и попыталась дышать через это. Это не было больно, не совсем, она была невероятно влажной, и это помогло, но и не было без усилий. Было давление и растяжение. Он был больше, чем она когда-либо представляла, и она никогда этого не делала раньше. Был ожог, от которого её пальцы на ногах подгибались в простыни, а пальцы впивались в его плечи. Драко смотрел вниз, на себя, входящего в неё, но замер в тот момент, когда почувствовал сопротивление и её ногти, впивающиеся в него. Его глаза метнулись к её, и его брови нахмурились, каждый мускул в его теле остановился. Он слегка дрожал, грудь вздымалась над ней, губы разомкнулись, словно он хотел что-то сказать. — Гермиона, — сказал он между вздохами, — чёрт, я не причинил… Она быстро кивнула, глаза плотно закрылись, горло сжалось вокруг напряжения. — Я в порядке. Просто… медленнее. Она открыла глаза и увидела, как его выражение тут же смягчилось. — Я буду медленно, — пообещал он, его лоб опустился, чтобы прижаться к её. — Но нам не обязательно… — Я хочу, — торопливо сказала она. — Я хочу этого, пожалуйста. И, боги, она имела это в виду, и он знал это, потому что кивнул, движение было таким маленьким, что едва заметным. Затем он слегка отстранился, давая ей время и пространство, прежде чем снова войти в неё, на этот раз медленнее. Проверяя. Осторожно. Он мягко целовал её, пока двигался, поцелуи, которые заставили напряжение, сплетённое в её животе, распуститься в бабочек. Это было ошеломляюще и красиво, она не могла бы пожелать лучшего первого раза. Это было не только растяжение, ощущение его внутри неё впервые, но и близость. Поцелуи и зрительный контакт. То, как он обращался с ней, словно она была чем-то драгоценным. Давление начало спадать, и её тело приспособилось к ритму. Дискомфорт уступил место удовольствию. Она выдохнула дрожа, и его рука переместилась с её лица, чтобы сплести их пальцы вместе на подушке над её головой. Драко прижался лбом к её, его толчки углублялись. — Ты даже не представляешь, как долго я этого хотел. Как долго я… — Его слова прервались очередным стоном, когда Гермиона сжалась вокруг него, заставив его ритм сбиться. Драко опустился и поцеловал её, пока двигался, его другая рука лёгкой, как пёрышко, лежала на её бедре. — Мерлин, ты так чертовски хороша, — добавил он, отстраняясь снова и глядя туда, где их тела встречались. Она позволила своим ногам разойтись шире, бёдра приподнялись навстречу ему, когда её тело снова начало нагреваться. Мягкий стон сорвался с её губ, когда он коснулся чего-то более глубокого, чего-то нового и чужеродного, но уже не болезненного. Но он всё ещё сдерживался, всё ещё боялся причинить ей боль, а она больше этого не хотела, ей нужно было больше. — Не сдерживайся, — умоляла она. Его дыхание перехватило, и он посмотрел на неё с вопросительным выражением. — Ты уверена? Её ответ был не в словах; это была свободная рука, которая потянулась вверх и притянула его вниз, чтобы поцеловать. Открытые поцелуи, которые были далеки от нежных поцелуев, которыми они обменивались раньше. Её ноги обхватили его талию, колени подтянулись, тело выгнулось к нему с каждой унцией храбрости, что у неё осталась, когда её бёдра встретились с его в восхитительном ритме, который заставил её громко стонать. И это было всё. Он поддался и вошёл в неё одним резким, ноющим толчком, и на этот раз он не сдерживался, трахая её быстрыми толчками. Он стонал в ответ от удовольствия, и звук этого, звук его, заставил её дрожать в ответ. Больше не было чёткой границы между болью и удовольствием, только жар и полнота, и она поняла, почему её подруги были так без ума от этого. Это было чувство, будто что-то внутри неё переписывалось, каждый нерв вспыхивал одновременно. Словно он вырезал место в её теле, которое никогда не касались, никогда не видели, никогда не брали с такой заботой. Его рука скользнула вниз между их телами, и когда он нашёл её сверхчувствительный клитор подушечкой большого пальца, её тело сильно сжалось вокруг него, бёдра инстинктивно приподнялись. Она подумала тогда, что ничто в мире не может чувствоваться так хорошо, как это. Кровать двигалась с их неустанными толчками, и его большой палец дразнил её в такт каждому толчку, его губы опустились к её груди, когда она ещё сильнее выгнулась к нему, и он шептал вещи, которые она не могла понять, в её кожу. Его губы обхватили её сосок, язык мягко лизнул, прежде чем начать сосать, и ощущение пронзило её, как молния. — Драко… — ахнула она, её голос был надломленным, бёдра дрожали. — Я… О, боже мой… Я… Он застонал в ответ, звук вибрировал против её кожи, когда он сосал и лизал чуть сильнее, его зубы слегка задели, достаточно, чтобы её бёдра дёрнулись под ним. — Так хорошо, чертовски хорошо, — повторял он, рука, державшая её над головой, теперь отпустила и переместилась к её выгнутым бёдрам, когда он продолжал двигаться внутрь и наружу. Он притягивал её ближе, словно они не были достаточно прижаты, и ему нужно было, чтобы их тела слились воедино. Её руки вплелись в его волосы, мягкие и влажные от пота. Каждое движение говорило: ты настоящая, я настоящий, это настоящее, и никому из них не нужно было говорить эти слова вслух, но она знала. Она цеплялась за него и позволяла ему чувствовать все части, которые она никогда не показывала никому другому. Когда пришёл её третий оргазм, он не был громким, это был тихий и дрожащий звук, которого она никогда раньше от себя не слышала. Это было похоже на распутывание и перерождение. Он кончил сразу после неё, произнося её имя так, словно это причиняло боль, его тело дрожало над ней, когда он опустошился с рваным вздохом. Они оставались такими долгое время. Спутанные, измождённые и разрушенные.