14. На мгновение я просто хотела почувствовать себя живой, но теперь я чувствую себя пустой.

Она не знала, когда идея милосердия начала казаться тяжелее, чем месть. Когда стало труднее проявлять милосердие, чем гнев, когда оно перестало ощущаться как доброта и начало больше походить на капитуляцию. Прощение легко обсуждать в книгах, в теории. Там оно аккуратное, ограниченное. Глава, которая заканчивается. Урок, который усвоен. Но настоящее прощение живёт в теле и в душе. Оно живёт в том, как дрожат твои руки, когда ты видишь человека, который причинил тебе боль. В том, как твой голос срывается, когда ты стараешься не ненавидеть их. В моменты, когда ты хочешь цепляться за свой гнев, потому что это единственное, что держит твой позвоночник прямым, но тебе нужно его отпустить. Милосердие не было чистым. Оно было уродливым, неровным и зачастую незаслуженным. Но иногда это было всё, что у тебя оставалось дать. Не потому, что они это заслужили, а потому, что тебе нужно было перестать страдать. Она думала, что милосердие может прийти после войны. Не как дар, а как шрам, напоминание о том, что она выбрала прощение. И, возможно, медленно она училась принимать это.

***

Комната была неподвижна. Ни заклинаний. Ни криков. Ни беготни. Только мягкое, неровное дыхание и ощущение остывающей под одеялом кожи. Они лежали боком на узкой кровати. Он всё ещё был внутри неё, грудь прижата к спине, его рука, как тиски, обхватывала её талию. Он удерживал её целостность, и, возможно, подумала она, удерживал себя тоже. Пальцы Гермионы лениво и медленно скользили по венам его руки. Она не была уверена, было ли это проявлением нежности или шоком. Её разум странно затих, привычный гул чрезмерных размышлений приглушённый грубой простотой только что произошедшего. Её тело всё ещё пульсировало после их близости. Она чувствовала боль и тепло, что-то подозрительно похожее на безопасность. Это пугало её больше всего. Она почувствовала, как он вдруг шевельнулся, не сильно — просто напряглась его челюсть у изгиба её шеи, и он сделал неглубокий вдох, словно хотел что-то сказать, но не знал, с чего начать. Он мягко вышел из неё, и её тело невольно сжалось от внезапной пустоты, она ненавидела это. Ненавидела, как это заставляло её чувствовать себя такой опустошённой. Прошло всего несколько часов, а её тело теперь физически нуждалось в нём. Она потянулась к нему, не думая, пальцы коснулись его предплечья, словно прося: «Не уходи». Но он уже двигался. Он сел на край кровати, проводя рукой по растрёпанным волосам. Она повернулась и увидела, как напряглись мышцы его спины, позвоночник натянулся, как тетива лука. Она наблюдала, как его плечи поднимались с каждым вдохом, и подумала: «Он жалеет. Он жалеет обо мне». Она медленно села, прижимая простыню к груди. Прежде чем она успела остановить себя — прежде чем она успела подумать лучше — она выпалила: — Я принимаю противозачаточные таблетки. Это маггловские таблетки… они предотвращают… Драко замер, его рука в волосах остановилась. Она ненавидела, как быстро вырвались слова и как отчаянно они прозвучали в воздухе между ними. Она даже не была уверена, зачем сказала это, только что тишина казалась невыносимой, и если он отстранялся из-за паники, то, может, это исправит ситуацию. Может, это что-то объяснит. Может, это сделает всё лучше. Он не ответил сразу. Просто сидел, глядя в стену, она не видела его лица, но узел в её желудке подсказывал, что это не улучшило бы её самочувствие. — Я начала принимать их пару лет назад, — быстро продолжила она. — Я не ожидала этого, но просто подумала, что тебе стоит знать. Он всё ещё молчал, и она пожалела, что не может забрать слова обратно, засунуть их в рот, закопать под одеялом вместе с остальным её стыдом. Она предложила решение проблемы, которую он не озвучил. Она попыталась сделать это научным и безопасным. Но это не было просто безопасным. Это было настоящим, и, как она поняла, в этом могла быть проблема. Через несколько секунд он встал и потянулся за своими боксерами. Теперь он казался ей холодным, словно достиг какого-то места в себе, к которому у неё не было ключа. Она сидела ещё мгновение на его кровати, обхватив колени руками. Пыталась понять, разобраться в нём и в себе. Её кожа всё ещё пылала от жара его тела, но комната стала ледяной. Словно тепло было временным, чтобы обмануть момент, заставив его казаться чем-то, чем он, возможно, не был. Она ненавидела, что ей пришлось объясняться. Ещё больше ненавидела, что она это сделала. Внезапно она подумала: Что бы сделала Чжоу? Сказала бы: Отличный секс, давай повторим как-нибудь, или просто молчала бы? Гермиона была в смятении, она не знала, что делать с руками, с ногами. Она чувствовала себя открытой раной, которую слишком сильно сжимают. Он не сказал ничего жестокого. Не выглядел отвращённым или пристыженным. Но именно тишина ранила её теперь, и она задавалась вопросом, не было бы лучше, если бы он сказал что-то. Даже что-то жестокое хотя бы успокоило бы её разум, потому что тогда она знала бы, что он чувствует. Но отсутствие чего-либо — утешения, признания, чего угодно — заставило её чувствовать себя вдруг глупо. Она резко встала, потянувшись за трусами и лифчиком и натягивая их дрожащими пальцами. Он наконец оглянулся, когда она их надевала, но тут же отвернулся, словно вид её одевающейся теперь был слишком интимным, слишком опасным, чтобы снова это видеть. — Я в ванную, — сказала она, натягивая рубашку и подбирая брюки и пальто. Она остановилась у двери и на секунду подумала, что он может её остановить. Снова назвать её по имени. Сказать что-то, что развяжет узел в её желудке. Но он кивнул. Просто кивнул. Так что она прикусила губу, чтобы сдержать застрявший в горле рыдание, и повернула ручку. Дверь закрылась за ней, деревянный пол в коридоре за его комнатой казался холоднее под её босыми ногами. Хижина 17 была тише, чем имела право быть. Такая тишина, что следует за бурей; мирная, но пустая, словно обломки всё ещё оседают. Она дошла до ванной и закрыла за собой дверь, затем упёрлась руками в край раковины, её отражение появилось в зеркале перед ней. В этом маленьком пространстве Гермиона позволила слезам течь, не останавливая их. Она посмотрела на своё отражение: те же кудри, тот же рот, та же девушка, и всё же что-то было иным.

***

ВОЕННЫЙ ЖУРНАЛ – ЗАПИСЬ 370 Дата: 23 ноября, второй год Местоположение: Хижина 17 – Северный убежище Гарри, Я думаю, я совершила ошибку. Не потому, что я этого не хотела, я хотела, каждую секунду. Но потому, что теперь я не знаю, как с этим жить. Мы переступили черту. Я впустила его, не только в своё тело, но и в свои мысли, в то хрупкое, что я пыталась защитить. Я думала, что справлюсь. Что смогу сложить это и убрать, как всё остальное. Но оно не складывается как надо. Он почти ничего не сказал после. Просто… отстранился, словно его душа покинула тело. Это была та тишина, которая говорит о многом и в то же время не говорит ничего. Я ненавижу, что хотела большего. Что пишу это с узлом в желудке и твоим именем в начале страницы, словно ты мог бы унять эту боль. Может, это ничего для него не значило, а может, значило слишком много. Я не знаю, что хуже. Я всё время думаю о том, как он ко мне прикасался, как смотрел на меня, словно я не солдат, не стратег, не девочка, которая выжила. Просто Гермиона Грейнджер. На мгновение я забыла, что идёт война, и начала притворяться, что я просто девушка, которую трогает парень, который ей нравится. Какая глупая мысль… Теперь, в безопасности своей комнаты… я вспоминаю. С каждым вдохом и с каждым дюймом пространства между нами я вспоминаю, что я не просто девушка, а он не просто парень, и это не роман, где нам суждено быть счастливыми навсегда. На мгновение я просто хотела почувствовать себя живой, но теперь я чувствую себя пустой. Как бы я хотела, чтобы ты был здесь, Гарри. — Г.Г.

***

Мороз цеплялся за её мантию, пока она пробиралась через подвал заброшенной церкви, крепко сжимая палочку в перчатке. Её дыхание клубилось перед ней, завиваясь в спирали, которые исчезали, не успев подняться. Холод помогал. Он держал её в тонусе. Не давал думать о том, как близко последнее проклятье прошло к её руке. Или как давно она не спала. Или как она всё ещё чувствовала руки Драко на своей коже, словно они оставили на ней клеймо. Она присела за разрушенной скамьёй, глаза внимательно скользили по теням впереди. Их осталось как минимум трое, возможно, бродячие волшебники, а может, и хуже. Она не знала. Задание пришло почти без инструкций: перехватить курьера до того, как он доберётся до западного поста, забрать артефакт, не умереть. Классика. Резкий звук прорезал тишину — камень заскользил по плитке. Она повернулась с хирургической точностью, палочка уже поднята, заклинание наготове. Её тело двигалось так, будто война была выучена наизусть, будто ей больше не требовалось её разрешение. Она оглушила первого, прежде чем тот успел поднять палочку, и он рухнул глухо. Второй бросился на неё, и она инстинктивно выставила Щит, отдача прокатилась по позвоночнику, когда проклятье отскочило от древнего алтаря. Затем она развернулась, пригнулась и направила бессловесное Экспульсо прямо ему в грудь. Звук удара был тошнотворным — рёбра ломались, тело рухнуло на пол. Она не оглянулась. Третьего она пощадила. Лишь точное Петрификус Тоталус перед тем, как он добрался до выхода. Она отбросила его палочку пяткой сапога и подошла к телу, которое несло сумку. Сумка была порвана, окровавлена, но цела. Внутри: проклятый чёрный каменный кулон, тёплый на ощупь. Ей не понадобилось заклинание, чтобы понять это. Его тяжесть гудела в её ладони, словно подстраиваясь под её пульс. Она завернула его в ткань, подавляющую заклинания, сунула в карман и вышла обратно на холод.

***

Гермиона сидела в дальнем конце военного стола в доме на площади Гриммо, её пальцы были так крепко сцеплены, что костяшки побелели. Рукава её свитера были влажными от крови на манжетах — не её собственной, — и ожог на ключице пульсировал под тканью, словно хотел заговорить. Малфой прислонился к стене у камина, скрестив руки, его взгляд был прикован к трещине в половице, которая была там ещё до начала войны. Он не сказал ни слова с тех пор, как они прибыли. Он выглядел так, будто не спал несколько дней. И будто не хотел спать. Кингсли положил на стол толстую папку и не сел. Он никогда не садился. Он стоял над ними, как всегда — словно тяжесть командования была плащом, слишком тяжёлым, чтобы снять, даже здесь. Особенно здесь. — Начни с начала, — сказал он, его голос был словно камень, скользящий по дереву. Гермиона кивнула, хотя в горле у неё сжалось. — Мы притворились Пожирателем Смерти и пойманной заложницей. Малфой договорился о входе. Я была… приведена связанной. Глаза Кингсли скользнули к ней, непроницаемые. Он не спросил, не пострадала ли она. Он никогда не спрашивал. — Лидер культа? — спросил он. — Юэн Моррикс, — ответила она. — Он осторожен и крайне недоверчив. Они все настороженно относятся к чужакам, но явно одержимы наследием Волдеморта. Они считают место священной землёй. Драко заговорил, тихо, но резко. — Они не знают, что находится под ним, или, по крайней мере, не уточняли. Но они сказали, что это что-то, излучающее свет или тепло. Кингсли повернулся к нему. — Свет? Малфой пожал одним плечом, всё ещё глядя перед собой. — Он сказал, что оно горит. Но не как огонь, не горячо в физическом смысле. Информация была расплывчатой, но мы выяснили, что предмет… эмоциональный. Он реагирует на горе, или они так считают. Гермиона продолжила, её голос стал мягче. — Они сказали, что он светится, только когда рядом кто-то скорбит. Что он однажды заговорил с одним из них, с мужчиной, когда тот подошёл слишком близко. Брови Кингсли нахмурились. — Заговорил как? — Они не сказали, — ответила она. — Только то, что мужчина уже не был прежним, и они не уточнили, помнил ли он, что видел. Кингсли долго молчал. Обдумывал. Рассчитывал. Затем спросил: — Вас раскрыли? Глаза Гермионы скользнули к Малфою. — Да, — тихо сказала она. — Кто-то узнал его. Кингсли на мгновение закрыл глаза, прижав большой палец к виску. — Вас отправили собирать информацию. Не вступать в бой. — Одно не обходится без другого, Шеклболт, — отрезал Драко, его голос был острым, но спокойным. — Ты не входишь в культ смерти и не просишь секреты за чаем. Гермиона почувствовала, как комната сжалась, словно сами стены наклонились, чтобы подслушать. Она не стала его поправлять, но напряжение между ними пульсировало, как второе сердцебиение в комнате. Кингсли закрыл папку с мягким щелчком. — В любом случае, теперь у нас есть более ясная картина того, во что мы ввязываемся. — Более-менее ясная, — ответила Гермиона. — Мы не узнаем, с чем имеем дело, пока не спустимся туда. Он кивнул раз, затем отодвинулся от стола. — Тогда пока возвращайтесь в хижину 17. Вы получите сообщение, когда миссия по извлечению будет одобрена. Руки Драко остались скрещёнными, но его поза слегка изменилась, словно он готовился к следующей тяжести, ещё не упавшей. Кингсли окинул их обоих долгим взглядом. — Следующая операция будет, как обычно, с высоким риском, возможно, даже больше, так что держите это в уме. Гермиона ничего не сказала, как и Драко. — Отдыхайте, пока можете, — добавил Кингсли, уже поворачиваясь к двери. — Вам это понадобится.

***

Чайник тихо посвистывал в углу. Гермиона сидела, свернувшись в кресле, с толстой книгой на коленях, одной рукой обхватив кружку с чаем. Снег за окном падал не переставая с самого утра, заглушая мир тишиной. Она перевернула страницу. Слова на ней слегка расплывались, её разум был расфокусирован, но она продолжала читать, в основном потому, что это было нечто, что она могла контролировать. Нечто, что она могла ясно ощущать. Тишина была редким видом покоя. Таким, что казался почти слишком тихим, словно тяжесть всего, что произошло между ними — миссия, близость, отступление после — всё ещё висела в воздухе, как дым. Она только дошла до отрывка, который заставил её губы дрогнуть, строчки, над которой она могла бы рассмеяться в любой другой день, когда дверь с тревожной резкостью скрипнула, открываясь. Первое, что она заметила, — снег, который он принёс с собой, его сапоги, покрытые коркой снега, таяли в тепле комнаты, оставляя мокрые, грязные следы на полу. Второе, что она заметила, — угрюмое выражение, застывшее на его лице. Драко Малфой вошёл внутрь, сгорбившись, воротник пальто поднят против холода, снежинки цеплялись за его волосы и край шарфа. Он даже не взглянул на неё, переступая порог. Гермиона не успела моргнуть, как выпалила: — Неужели тебе так трудно вытереть ноги, прежде чем войти? Ты разнёс снег по всему дому! Он остановился и посмотрел на неё прищуренными глазами: — Я не в настроении, Грейнджер. — О, простите, что ты не в настроении, но я тоже не в настроении убирать за тобой! Его щёки покраснели от холода, волосы у висков были мокрыми. — Прошу прощения, — отрезал он. — Я не знал, что это твоя чёртова библиотека и чайная комната! Гермиона с резким стуком захлопнула книгу, звук был оглушительным в тишине комнаты. — Дело не в том, что это моё, Малфой. Дело в элементарной порядочности. Некоторые из нас предпочли бы не жить в свинарнике. Она встала и направилась к входной двери, наложив сушащее заклинание на грязь, пока она не распространилась дальше. — Ты думаешь, посуда моется сама, или бельё складывается, пока ты носишься Мерлин знает где? — Я был на разведке, — прорычал он, сбрасывая пальто и бросая его на спинку стула. — Потому что, в отличие от некоторых, у меня нет роскоши сидеть, потягивать бульон и читать сказки на ночь, пока фронт приближается к нам с каждым чёртовым днём. Её рот открылся, и недоверчивый смех вырвался, прежде чем она смогла его остановить. — Роскошь? Роскошь? Ты думаешь, это для меня отпуск? Я держу нас в живых здесь, пока ты играешь в солдатиков в снегу! Я пишу отчёты, управляю передачей разведданных, обновляю защитные чары… — О, как благородно, — огрызнулся он. — Напомни мне написать тебе чёртову благодарственную грамоту. Она скрестила руки, жар быстро нарастал за её глазами. — Ты не имеешь права так со мной разговаривать. Не после того, что мы… — После чего? — нажал он. — Скажи. Она сглотнула. — Ты знаешь, после чего. Тишина после этого наступила мгновенно. Он стоял в нескольких шагах от неё, тяжело дыша, сжатые кулаки. — Ты можешь притворяться, что этого не было, — тихо сказала она. — Но ты не имеешь права наказывать меня за это, это был мой выбор так же, как и твой. — Выбор? — Его смех был резким. — Не притворяйся, что не пожалела об этом, как только взошло солнце. Ты даже не могла на меня посмотреть. Её горло сжалось. — Потому что ты сделал это невыносимым. Ты не сказал ни слова, Малфой, ты отгородился от меня, будто я загнала тебя в угол, заставив сделать что-то постыдное. Малфой замер на мгновение, его челюсть дёрнулась, прежде чем он повернулся и ушёл на кухню. Гермиона рыкнула себе под нос и последовала за ним. — Хватит убегать! Он схватил стакан и начал наполнять его водой из раковины. — Дай мне передышку, Грейнджер! Не каждая беседа должна быть о наших чувствах. Её глаза вспыхнули. — В отличие от полного их игнорирования? Извини, если я не могу запереть каждую эмоцию на полку, как ты, я человек, а не чёртова… машина! Его хватка на стакане усилилась, сухожилия на руке резко выделились. Он развернулся на пятках, вода плеснула через край. — И что хорошего тебе принесла вся эта душевная честность, а? Думаешь, выплёскивание души что-то исправляет? Новость, Грейнджер, это не так. Это просто даёт людям больше способов тебя ранить. Её грудь вздымалась, ярость толкала слова через губы. — Мерлин, ты невыносим! Ты ведёшь себя так, будто мир уже тебя сломил, будто нет смысла пытаться быть чем-то, кроме холодного и жестокого… — Потому что так и есть! — Его крик разрезал воздух, отражаясь от маленьких кухонных стен. Его глаза горели, серые и бурные, и впервые она подумала, что видит в них не только гнев. Что-то печальное и отчаянное. — Ты не знаешь, каково это — жить с тем, что я сделал, что видел. Ты думаешь, что хочешь честности, Грейнджер, но это не так. Не от меня. Он продолжил: — Я устал, и последнее, что мне нужно, — это возвращаться домой к этому всему и к тебе, обращающейся со мной, как с ребёнком. — Тогда веди себя как чёртов взрослый! — отрезала Гермиона. Губы Малфоя скривились в тонкой, насмешливой улыбке. — Думаешь, ты взрослая? Что всё поняла? Война, миссии, чёртов крестраж. Словно у тебя есть все ответы, — он сделал шаг вперёд, его лицо исказилось от гнева. — Я должен молчать, пока вы все судите всё, что я делаю? Молчать и делать, что мне говорят, Малфой. — Он передразнил. — Я не сужу… Ещё шаг, потом ещё один. — Я должен быть твоим послушным солдатиком, да? Делать всё так, как ты хочешь? Гермиона моргнула, ошеломлённая. — Что? Нет, я никогда, я не… Он был слишком близко, нависая над ней. Она чувствовала его жар, неровное дыхание, касавшееся её волос, подъём и спад его груди, словно он сдерживал не только гнев. — Чисти мои ботинки, — выплюнул он, низко и горько. — Проверяй чары. Убей того Пожирателя Смерти, потом этого, и того. Всё аккуратно и чисто для Золотой Девочки и её Золотого Ордена. Скажи, получу я золотую звёздочку, когда сделаю достаточно? Или мне просто бежать, пока вы не выжмете из меня всё до последней капли? Её сердце гремело в рёбрах. — Это несправедливо. — Нет? — сказал он, понизив голос, теперь холоднее. — Мне кажется, вполне. — Драко, я… — начала она, но его имя упало между ними, как разбитое стекло. Его взгляд скользнул к её губам, и затем он двинулся. Его рука метнулась вперёд и сжала ворот её рубашки, потянув её на маленький дюйм вперёд с какой-то отчаянной силой, не мягкой. Её рот открылся в шоке, и он поглотил его поцелуем. Это было жёстко и беспорядочно, словно он ненавидел себя за то, что хочет этого так же сильно, как хотел. Словно он не знал, пытается ли заставить её замолчать или разбить что-то внутри себя. Её спина ударилась о стену с глухим стуком, её руки метнулись к его груди, притягивая его ближе. Голова закружилась, вкус его накрыл её сразу; резкий, горький и всепоглощающий. Это не было нежностью; это было столкновением. Его рот двигался против её, словно он пытался выжечь память о нём в её коже или, возможно, стереть её совсем. Она не могла понять, что именно, и не была уверена, знал ли он сам. Мерлин, что мы делаем? Мысль вспыхнула в ней, дикая и паническая, но была заглушена скрежетом его зубов по её нижней губе, тем, как его тело так плотно прижимало её к стене, что она чувствовала каждый его неровный вдох, сотрясающий его. Её пальцы сжались на его рубашке, притягивая его ближе, даже когда разум кричал ей остановиться. Это было неправильно — слишком много, слишком быстро, слишком опасно, — но его поцелуй был требованием, признанием, наказанием одновременно. И она хотела этого. Она хотела его, даже когда он отдавался так, не в силах разделить желание и гнев. Её пульс гремел в ушах. Когда он наконец оторвался от её губ, чтобы вдохнуть, она уловила мимолётный взгляд в его глазах — он был сырой, дикий и почти сломленный. Это заставило замолчать все возражения на её языке, а затем он поцеловал её снова, сильнее, словно пытаясь это скрыть. Она ответила на поцелуй с тем же безрассудством, не потому, что это имело смысл, а потому, что его не было. Потому что она тоже была зла, и потому что в нём было что-то, что она не могла назвать, но что отзывалось на что-то столь же сломанное в ней.

***

— Ты хочешь штурмовать лагерь с половиной карты и тикающими часами? — Голос Гермионы прорезал воздух над столом, резче, чем она намеревалась. Брови Рона взлетели вверх. — Нам не нужна полная карта — у нас есть координаты, маршруты патрулей и дюжина заключённых, которых собираются переместить в ближайшие сорок восемь часов. Если мы будем ждать, мы их потеряем. — Это приманка, — сказал Малфой с дальнего конца комнаты. — Такой график не устанавливают, если не хотят, чтобы их перехватили. Рон резко повернул голову. — Спасибо за проницательность, Малфой. И что бы ты предложил? Послать цветы вместо спасательной команды? Малфой не моргнул. — Я бы собрал больше, чем полплана, прежде чем бросаться в укреплённый лагерь Пожирателей Смерти, где даже половина защитных чар не взломана. Напротив, Эли выдохнул, проводя рукой по волосам. — Слушайте, никто не говорит, что всё идеально. Но мы потеряли четыре ячейки в этом месяце. Если не действовать, люди подумают, что мы ослабли. — Люди умирают, — сказал Рон, повышая голос. — Они умирают, потому что мы сидим в таких комнатах и разговариваем. Разговариваем, пока их вытаскивают и казнят. — А если мы двинемся слишком рано, — сказала Гермиона, глядя на него, — они всё равно умрут. И мы тоже. — Они умрут, если мы ничего не сделаем! — огрызнулся Рон. — Боже, Гермиона, я думал… — Она права, — снова сказал Малфой, на этот раз громче, перебивая голос Рона. В комнате все повернулись. — Не поджигаешь спичку в комнате, пропитанной бензином, — продолжил Малфой холодно, размеренно. — Весь периметр усеян ловушками с чарами, и нет видимости для отступления с воздуха. Половина из вас даже не видела настоящего штурма лагеря. Вы реагируете. Не думаете. Губы Гермионы приоткрылись — она была поражена не столько его логикой, сколько тем, насколько точно она совпадала с её собственной. — Верно, — сказала она. Пауза. Тяжёлая. Мгновенная. Рон медленно повернулся к ней, в его глазах мелькнуло что-то жёсткое. — Ты с ним согласна? — спросил он тихо. Недоверчиво. Лаванда посмотрела между ними. Эли отвёл взгляд. Малруни неловко поёрзал. Гермиона не дрогнула. — Да. Потому что он прав. Рон смотрел на неё, словно она выдернула ковёр из-под его ног. — Верно, — сказал он, больше себе, чем кому-либо ещё. — Конечно. Его взгляд метнулся к Малфою — острый, обвиняющий. — Ты бы предпочёл сидеть и разрабатывать стратегии, пока детей убивают, но ты не пачкаешь руки, если это не сулит тебе выгоды, не так ли? — Я пачкаю руки, когда это имеет значение, — ровным тоном ответил Малфой. — Я не участвую в самоубийственных миссиях. Рон встал. — Может, нам нужно больше людей, готовых рискнуть самоубийством. — А может, — сказал Малфой, — именно поэтому вы потеряли больше, чем спасли. Слова упали, как железо. Комната отшатнулась. Кингсли встал, его голос был низким, но твёрдым. — Хватит. Рон не оглянулся на Гермиону, на этот раз нет. Он повернулся, сжав челюсть, стиснув кулаки, и вышел. Дверь за ним захлопнулась.

***

Гермиона стояла у кухонной стойки в пасмурное утро, обхватив руками кружку, стараясь сосредоточиться на горьком тепле чая, а не на ноющей боли, всё ещё остающейся в её бёдрах. Послышались шаги — тихие, намеренные — и вот он уже здесь. Он не объявил о своём присутствии. Просто потянулся мимо неё, едва касаясь её спины грудью, когда тянулся к чайнику. Контакт был мимолётным — случайным для любого наблюдателя, — но она ощутила его повсюду. Затем его дыхание, тёплое, коснулось раковины её уха. Его голос — мягкий шорох шёлка и греха. — Приходи ко мне в комнату позже, — прошептал он, тихо и с лёгкой насмешкой. Её тело замерло. Сердце сбилось с ритма. И она почувствовала его. Твёрдого. Прижатого ровно настолько, чтобы её пальцы на ногах поджались в носках. Он не отстранился. И она тоже. Её пальцы сильнее сжали кружку. Дыхание перехватило. Она не осмеливалась посмотреть на него, не могла, потому что, если бы она это сделала — если бы позволила себе увидеть ухмылку, которая, как она знала, играла на его губах, — она могла бы утащить его из кухни на ближайшую поверхность. К чёрту последствия. Позади неё чайник щёлкнул.

***

Земля была холодной. Так всегда бывало в конце ноября, скованная морозом и неподатливая. Лопаты ударяли по ней с глухими, ритмичными стуками — слишком тяжёлыми для тишины, слишком мягкими для скорби. Гермиона стояла у края открытых могил, рукава натянуты на руки, сапоги промокли от талого снега. Перед ними лежали три гроба, простых и без украшений, каждый опускали с помощью магии и физической силы, потому что использовать только заклинания для такого казалось неправильным. Их хоронили у кромки леса, сразу за защитными чарами убежища. Трое молодых оперативников. Погибли в миссии, которая пошла не так. Она не знала их хорошо — только мельком. Мальчик, который вырезал символы на ручках своих перьев. Девочка с громким смехом, который всегда раздавался в коридоре. Третья… о ней Гермиона почти ничего не знала. Только что её руки всегда были в чернилах, а глаза никогда не встречались с твоими, когда она говорила. Слов не хватало. Никаких речей. Никакой церемонии. Лишь несколько фраз, произнесённых Кингсли, тихо и уверенно, пока он клал по одному камню на каждый гроб. Один за другим, остальные последовали — Лаванда, Малруни, Эли — каждый добавлял камень, бормотал воспоминание, тихое прощание. Ветер теребил их пальто. Где-то позади один раз крикнула птица и замолчала. Гермиона шагнула вперёд и положила свой камень последней. Когда она обернулась, Драко был там. Не близко. Не далеко. На таком расстоянии, что пространство между ними казалось намеренным. Его руки были в карманах, сапоги покрыты замёрзшей грязью, волосы слегка влажные от снега, который ещё не полностью растаял. Он не говорил, не двигался. Но его глаза были устремлены на могилы. Она всё равно встала рядом с ним. Они смотрели, как землю засыпали обратно — не магией, а руками. По одной лопате за раз. Заклинания Эли дрогнули, когда он устал, и кто-то другой взял на себя. Физичность этого действия укореняла их всех. Это было похоже на искупление. Горло Гермионы болело от слов, которые она не могла произнести. Ей хотелось снова спросить их имена, чтобы убедиться, что кто-то их помнит. Ей хотелось верить, что это имеет значение, что что-то от них осталось здесь — в земле, в том, как они сражались, в пустотах, которые они оставили. — Они были детьми, — тихо сказала она. Голос Драко прозвучал после паузы, низкий и ровный. — Как и мы. Она не посмотрела на него. Но ей и не нужно было. Она знала, что он имеет в виду. И знала, что он прав. Ветер прошелестел сквозь деревья, когда последний камень был установлен на место.

***

— Боже… — простонала Гермиона против его губ, её спина мягко ударилась о стену, одна нога уже обвивала его талию. Её руки вцепились в его плечи, пальцы впились в мышцы, словно ей нужно было за что-то держаться. Его рот теперь был на её ключице, открытый и горячий, язык скользил по острому углу кости, пока его рука тянула её брюки ниже по бёдрам. Она снова застонала, громче, и он укусил — ровно настолько, чтобы заставить её ахнуть. — Нравится? — пробормотал он против её кожи, голос низкий и порочный, губы коснулись её груди. Гермиона вцепилась когтями в его спину, её дыхание сбилось, когда его пальцы скользнули ниже, дразня край её белья. Она выгнулась к нему, безмолвная, отчаянная. — Всегда такая чертовски отзывчивая, — прошептал он, проводя ртом по её груди, язык обводил изгиб её груди, прежде чем его зубы слегка задели её сосок через кружево. — Ведёшь себя так собранно, так безупречно. Но стоит мне коснуться тебя… Он низко, гортанно застонал, когда она прижалась к нему, трение заставило её хныкнуть. — Посмотри на себя, — сказал он, теперь с ухмылкой, голос тёмный. — Уже вся мокрая для меня, не так ли? Она поцеловала его, чтобы заставить замолчать, её руки теперь дёргали его ремень, отчаянно пытаясь притянуть его ближе, заставить его замолчать или продолжать — она не знала, чего хочет больше. Он рассмеялся против её губ, задыхаясь. Её единственным ответом был стон и царапины её ногтей по его спине. Он заставлял её чувствовать себя дикой. Бездумной. Словно война была вырезана из её костей ради этого: жара, кожи и грани чего-то, что почти казалось потребностью. Его рука скользнула вверх по её бедру, медленно и уверенно, пальцы обхватили её колено сзади, чтобы притянуть её ещё теснее к себе. Она ахнула, когда его бёдра прижались к её, когда она почувствовала, насколько он твёрд через ткань, и как абсолютно ничто в этом не казалось тем, без чего она могла бы жить.