15. Не только за те слова. Но за все те, что я никогда не сказала.

Она нашла его на рассвете, наполовину зарытым в снег под карнизом хижины. Маленькое существо — тонкое, как кость, с дрожащими крыльями, перья которого были мокрыми и слипшимися от талого снега. Сначала она подумала, что оно мертво. Оно выглядело мертвым. Неподвижное и молчаливое, один глаз полузакрыт, другой едва открыт, блестящий стеклянным блеском боли. Гермиона медленно опустилась на колени рядом, её сапоги хрустели по покрытой инеем траве. Её дыхание клубилось белым паром в утреннем воздухе, когда она протянула руку, пальцы слегка дрожали, зависнув над крошечным тельцем птицы. Она ещё не касалась её. Просто наблюдала, как её грудка поднимается, мелко и трепетно, ритм слишком слабый для резкого холода. Длинное бледное перо было неестественно изогнуто в суставе. Одно крыло бессильно волочилось по снегу. Она прикусила внутреннюю сторону щеки, затем сняла шарф, сложив его вдвое, прежде чем осторожно просунуть руки под тельце птицы. Та не сопротивлялась. Лишь дрожала, кости вибрировали сквозь перья, словно она сдалась несколько часов назад. Гермиона тихо выругалась, сердце заныло при виде этого. Она не могла оставить её в таком состоянии. Она знала, каково это — быть сломленной и одинокой, и не собиралась позволить чему-то столь хрупкому, как это создание, страдать в одиночестве на снегу. — Я с тобой, — прошептала она, словно птица могла понять, словно могла услышать обещание в её голосе. — Я не оставлю тебя здесь. Вернувшись в хижину, она расчистила небольшой рабочий стол у камина, отодвинув карты и флаконы с зельями, чтобы освободить место. Она положила шарф на дерево и осторожно опустила птицу на него. Огонь уже горел с прошлой ночи, но она разожгла его сильнее, добавив ещё одно полено и наложив мягкое согревающее заклинание у основания стола. Она снова опустилась на колени, достав палочку, и наложила мягкое диагностическое заклинание на крыло птицы. Было хуже, чем она думала — перелом у сустава, несколько отсутствующих перьев, без сильного кровотечения, но признаки шока уже проявлялись. Она прошептала заклинание, чтобы стабилизировать кость, достаточно, чтобы перелом не усугублялся, затем откинулась на пятки и наблюдала, как птица дышит. Слишком давно она не заботилась о чём-то таком беспомощном, таком хрупком. И на мгновение она почти позволила себе потерять концентрацию на птице. Она чувствовала знакомый груз горя, наваливающийся на неё — что она вообще делает? Что осталось исправить в таком сломанном мире? Она пережила всё это, как эта птица боролась за жизнь. Она даже не заметила, как её глаза наполнились слезами, пока одна слеза не капнула на мягкие перья под её руками. Она быстро вытерла её, стараясь сосредоточиться на задаче. Она не могла позволить себе погрузиться в эти мысли. Не сейчас. Она не знала, сколько времени работала — очищая рану, нанося простую мазь, которую она приготовила для мелких травм, осторожно перевязывая крыло. Всё это время её разум блуждал по местам, куда она не хотела идти. Птица не чирикала. Не двигалась. Но её глаза оставались открытыми. — Ты будешь в порядке, — сказала она ей, не уверенная, верит ли сама в это. — Теперь ты в безопасности. Слова странно повисли в комнате, потому что ей тоже нужно было их услышать. Ей нужно было поддерживать тот же хрупкий баланс — бороться за выживание, желая верить, что в жизни есть нечто большее, чем просто держаться. Она мягко провела пальцами по перьям, и, несмотря на всё — напряжение, войну, боль в груди — она обнаружила, что слегка улыбается. — Ты будешь в порядке, — повторила она.

***

В следующий раз, когда она оказалась в коридоре с Малфоем, это было между комнатой с архивами и запасным коридором с койками в убежище для магглов. Её руки были заняты — папки плотно прижаты к груди, мысли где-то далеко, заняты логистикой следующей вылазки. Она не слышала шагов. Не почувствовала изменения в воздухе. Но затем— Рука схватила её за запястье. Без предупреждения. Только пальцы, уверенно сомкнувшиеся вокруг её пульса, быстро потянули её в узкую нишу, едва достаточную, чтобы стоять. Её спина ударилась о стену, тихий вздох сорвался с губ— И затем его рот оказался на её. — Поцелуй меня, — прошептал он ей в губы, слова звучали скорее как приказ, чем как мольба. Гермиона не колебалась. Её дыхание сбилось, когда она рванулась к нему, её руки уже двигались — папки упали, она схватила его пальто, проскользнув под воротник. Поцелуй мгновенно углубился. Его рука скользнула к её челюсти, наклоняя её лицо для большего — пробуя, пожирая, отчаянно. Его другая рука упёрлась в стену рядом с её головой, заключая её в клетку, отгораживая от всего, кроме него. Он был на вкус как чай, сигареты и тоска, и, Мерлин, она никогда не устанет от этого. От того, как он целовал её, будто ничего другого не имело значения. Будто ему было всё равно, кто или что могло подняться по лестнице и застать их. Она тихо захныкала в его рот, и он ответил низким стоном, который завибрировал по её позвоночнику, заставляя колени ослабеть. Его рука скользнула к её талии, пальцы крепко прижались сквозь ткань её свитера, и его жар был невыносимым. Зависимостью. Он направил их назад, слепо от спешки, пока его колени не ударились о край стула, спрятанного в углу комнаты. Его руки нашли её бёдра и сжали их — крепко, жадно — когда он приподнял её вокруг своей талии с грубостью, вызванной чистым отчаянием чувствовать её. Гермиона ахнула, пальцы вцепились в его плечи для равновесия, пока он без усилий поднимал её. Её колени обхватили его бёдра, дыхание сбилось, когда он опустился на стул и потянул её за собой — на себя — так что она оседлала его колени, раскрасневшаяся, тяжело дышащая и дрожащая в его руках. Они не прекращали целоваться — даже когда её руки неуклюже возились с поясом его брюк, отчаянные и неловкие в темноте. Её пальцы дрожали от спешки, расстёгивая пуговицы одну за другой, и она благодарила Мерлина — и богов, и все звёзды наверху — что сегодня надела юбку. Хотя и с колготками. Глупыми, непрактичными колготками. Он заметил их, как только его рука скользнула между её ног, ища тепло и находя ткань. Он прервал поцелуй, дыхание было рваным, и посмотрел вниз между ними с низким, недоверчивым звуком в горле. — Серьёзно, Грейнджер? — пробормотал он хрипло, прижимая свой лоб к её, словно ему нужен был этот контакт, чтобы оставаться на земле. — Колготки? — На улице мороз, — прошептала она в ответ, почти задыхаясь от желания, её смех перешёл в стон, когда он всё равно прижал ладонь к ней сквозь них. — Я не думала, что ты затащишь меня в чёртову архивную комнату. Его губы изогнулись в нечто порочное, едва сдерживаемое. — Тебе стоило бы знать лучше. И затем он их разорвал. Не осторожно, не медленно. Просто один резкий, грубый рывок — пальцы зацепились за пояс и потянули, пока ткань не поддалась с треском. Она ахнула, звук застрял в горле, разрываясь между шоком и возбуждением. Его рука тут же вернулась, скользя теперь по голой коже — горячей и ищущей. Она прикусила стон, когда его пальцы нашли её влажной и ноющей, её тело уже было готово, уже умоляло. Он снова поцеловал её, сильнее на этот раз, заглушая звук, пока его большой палец медленно, намеренно кружил по ней, раскрывая её, даже когда её бёдра качались в его ладони. — Чёрт, — прошипел он, переведя рот к её челюсти, затем к шее, голос низкий и дрожащий. — Всегда такая чертовски мокрая для меня. — О боже, — выдохнула она, её руки запутались в воротнике его пальто, пытаясь притянуть его ближе. Её пальцы двигались быстро — отчаянно, дрожа — пока она расстёгивала последнюю пуговицу его брюк, потянув достаточно, чтобы освободить его. Её дыхание сбилось, когда он застонал, её рука обхватила его, направляя. Голова Драко на полсекунды упала на её плечо, его дыхание обжигало её кожу. Одна рука поддерживала её позвоночник, другая сжимала её бедро, удерживая её, пока она поднималась на дрожащих коленях. А затем— Она опустилась на него, сначала медленно, дыхание застряло в горле, словно она забыла, как дышать. Её тело сжалось вокруг него, туго, ноюще и слишком — или недостаточно. — Салазар, — прошипел он, переведя рот к её челюсти, затем вниз по горлу, голос низкий и дрожащий. Её единственным ответом был вздох, когда её руки поднялись, чтобы вцепиться в его волосы. Его руки впились в её бёдра, её — хватались за что угодно, чтобы не разлететься на куски. Сначала они не двигались. Просто держались там, соединённые, дыша, словно это единственное, что удерживало их от исчезновения. А затем — медленно, она начала двигаться. Каждое движение сначала было неловким, дрожащим от спешки, страха и всего невысказанного между ними. Но это не имело значения. Его руки были повсюду — на её спине, бёдрах, талии — направляя, удерживая, собирая её воедино, даже когда она разваливалась в его объятиях. Её голова откинулась назад, пока его тело двигалось вместе с её, вдох за вдохом, качание за качанием, и на ещё одно мгновение, подвешенное во времени — ничего другого не существовало. Только он. Только она. Только сейчас.

***

Портключ мерцал бледно-голубым светом, зависнув чуть выше покрытого снегом камня. Гермиона стояла, держа одну руку в перчатке над ним, сердце колотилось в груди. Приказ поступил прошлой ночью — тихий, окончательный. Без лишнего шума. Просто стук в дверь, имя и время отправления: 04:00. Точно. Теперь было утро, перед самым рассветом, и всё казалось суженным до этой единственной точки во времени. Рядом с ней Драко поправил пальто, край кобуры для палочки виднелся из-под слоёв одежды. Он не говорил. Она тоже. Они почти не разговаривали с тех пор, как поступил приказ. Что тут было сказать, в самом деле? Они тренировались для этого. Планировали. Выживали. Но чувство, давящее на её позвоночник, не было страхом. Это была неизбежность. Парвати стояла на краю поляны, тихо переговариваясь с двумя аврорами из Глазго — оба молодые, с острыми глазами и бледные от холода. Защитные чары уже были установлены для немедленного отступления, а команда прорыва располагалась в ста ярдах, с строгим приказом не следовать, пока не будет дан сигнал. Никто, кроме неё и Драко, не знал, что находится под аббатством. И теперь они собирались спуститься туда. За их спинами возвышались руины — аббатство Фаунтинс, скелетообразное и окутанное инеем. Арки поднимались, как сломанные рёбра, на фоне неба, а вход в подземелье скрывался за заросшим алтарём, укрытым разрушающимся камнем и десятилетиями забытой магии. Снег приглушил мир, но не напряжение, пульсирующее под ним. Гермиона прошла через разрушенную арку в то, что когда-то было нефом аббатства, её сапоги тихо хрустели по покрытому инеем камню. Её дыхание теперь было медленнее, намеренным. Она чувствовала это — сдвиг. Магия здесь была неправильной. Воздух гудел от неё, как давление перед бурей. Даже её палочка казалась тяжелее в руке, словно знала, что за ней наблюдают. Драко шёл на несколько шагов впереди, плащ волочился за ним, палочка наготове, но не поднята. Он двигался осторожно, обдуманно, словно каждый шаг требовал размышления. — Это хуже, чем раньше, — тихо сказал он. Она кивнула. — Окружающая магия нестабильна. Она реагирует на наше присутствие. — Или сопротивляется ему. Гермиона направилась к дальней стене трансепта, где камень осыпался за века. Земля была расколота, треснута в виде резкого полумесяца, где древние корни пробились сквозь камень. Она провела пальцами по внешнему краю круга. — Это всегда здесь было? Драко опустился на колени рядом с ней. — Сдвиг в барьере? — Или знак, — пробормотала она. — Защитные чары истончаются. Они могут пытаться нас вытолкнуть — или затянуть внутрь. Треск воздуха раздался позади них, когда один из авроров из Глазго попытался применить ещё одно заклинание обнаружения. Заклинание рухнуло в воздухе, искры вспыхнули и вернулись в его ладонь. — Магия отскакивает, — прошипел он. — Чуть не разорвало мне руку. Парвати тихо рыкнула. — Стандартные заклинания не сработают. Нужно думать проще. Стариннее. Гермиона снова поднялась на ноги, оглядывая руины. Её взгляд упал на алтарь. Священный порог Полого Пламени. Вырезанный полустёртыми рунами, которые не поддавались заклинаниям перевода. Её голос стал тише, но твёрже, несмотря на нарастающее напряжение в груди. — Вход под ним. Под алтарём. Моррикс сказал, что он «не спрятан, лишь ждёт». Драко проследил за её взглядом. — Он также сказал, что он открывается, только когда скорбит. Гермиона повернулась к нему. — Тогда мы заставим его скорбеть. Он приподнял бровь. — И как именно? Она не ответила сразу. Вместо этого она подошла к алтарю и положила руку на камень. Руны были холодными, слегка гудели под её пальцами. И глубоко под её сапогами — сквозь камень, сквозь древние чары и забытые туннели — она это почувствовала. Что-то ждало. Что-то наблюдало. Парвати стояла в нескольких шагах позади, её палочка была опущена, но глаза прикованы к алтарю. Её челюсть была напряжена, ветер вырывал пряди волос из её косы. — Что-то не так с землёй, — пробормотала она. — Она гудит. Гермиона не оглянулась. — Это не земля, — сказала она. — Это чары. Парвати наложила сдерживающее поле по периметру, но оно мерцало, искажаясь по краям, прежде чем свернулось само в себя. Она раздражённо выдохнула. Рука Гермионы всё ещё лежала на камне. Он не просто гудел — он дышал. Магия пульсировала под её ладонью, как сердцебиение, медленное и ритмичное. Чары скорби всё ещё были активны, она это чувствовала. Но они не были враждебными. Пока. — Что ты делаешь? — спросил Драко, внимательно наблюдая за ней. — Это не про силу — это про... уязвимость. Это испытание. Он резко выдохнул. — Значит, ты вызываешься развалиться перед древним проклятым алтарём. Гениальный план. Но он не остановил её. Гермиона закрыла глаза. И впустила это. Своих родителей. Смерти. Похороны. Военные журналы. Голос Гарри в её голове, теперь тише, угасающий с каждым месяцем. Лицо Рона. Тело Дина. Девочка в ущелье Данхарроу, у которой никогда не было имени. Страх. Вину. Птицу. Боль, которую она не позволяла себе чувствовать с самого начала. Она открылась всему этому — позволила этому расцвести и гореть в её груди, медленно, намеренно распутываясь. И всё же… Ничего. Алтарь оставался молчаливым. Руны слегка мерцали под её рукой, но ни пламени, ни отпирающей магии. Только тишина. Только камень. Гермиона резко выдохнула, отстраняясь, вытирая лицо тыльной стороной перчатки, не совсем уверенная, пот это или слёзы она стирает. — Этого недостаточно, — пробормотала она. — Я думала — Мерлин, я думала, этого будет достаточно. Парвати напряжённо смотрела, вышагивая короткими шагами позади них. — Оно отреагировало, — предложила она, — но не полностью. Может, тебе нужно… — Это не достаточная скорбь, — перебила Гермиона, её глаза сузились, пока мысли перестраивались. — Это — ему нужно больше. Она медленно повернулась к Драко. Его выражение было настороженным, но глаза острыми. Наблюдали за ней. Читали её. — Что? — осторожно спросил он. Гермиона выдохнула, её голос был напряжённым. — Положи свою руку рядом с моей. На алтарь. Просто сделай это. Он не сразу двинулся. — Думаешь, ему нужны мы оба? — Я думаю, ему нужно больше, чем только я. Он заколебался, его взгляд метнулся к рунам, затем вернулся к её лицу. Затем шагнул вперёд. Медленно. Осторожно. Когда он добрался до алтаря, он снова посмотрел на неё. — Ты уверена? — Нет, — честно ответила она. — Но всё равно сделай это. Он кивнул раз. Затем прижал ладонь к камню рядом с её. — Что теперь? — спросил он, его голос был тише, чем раньше. Гермиона смотрела прямо на руны, слабо мерцающие под их совместным касанием. — Просто… думай о грустных моментах, — тихо сказала она. — О худших из них. Впусти это. — Она почувствовала, как он слегка напрягся рядом с ней. Но он не отстранился, просто закрыл глаза и сосредоточился. На мгновение ничего не было. Затем — гул. Низкий. Глубокий. Скорее ощущаемый, чем слышимый. Руны вспыхнули — не золотом на этот раз, а глубоким, дымчатым фиолетовым. Они пульсировали раз, затем дважды. И под их ногами алтарь застонал. Магия хлынула в камень, древняя и дрожащая. И земля открылась. Камень закрутился в медленной, намеренной спирали, словно сама земля вдохнула после долгих лет неподвижности. Часть пола под алтарём провалилась внутрь, открывая узкую лестницу, вырезанную в скале, уходящую в темноту, мерцающую светом чар. Гермиона повернулась к нему, сердце колотилось, глаза широко раскрыты от неверия, но он не смотрел на неё. Его взгляд был опущен, прикован к лестнице внизу, свет отбрасывал резкие, бледные углы на его черты. Его челюсть была напряжена. Плечи неподвижны. В его неподвижности было что-то нечитаемое. Она чувствовала это — алтарь откликнулся на него. Не только на неё. На него. И она не могла остановить себя, задаваясь вопросом, что он отдал. Какую скорбь он позволил подняться на поверхность. Какие воспоминания он в тишине предложил камню. Это болело в её груди, тихий рывок за рёбрами. Не потому, что она хотела знать — а потому, что хотела взять это на себя. Даже если он никогда не отдаст это ей. Даже если он не считал, что заслуживает такого милосердия. Она тяжело сглотнула, моргнув раз. Затем шагнула к краю только что открывшейся лестницы. — Готов? — спросила она, её голос был мягким, словно она не хотела спугнуть тишину между ними. Он коротко кивнул, и без лишних слов они спустились в темноту. Лестница сужалась по мере спуска, стены сближались с каждым шагом. Грубый камень давил с обеих сторон, скользкий от сырости, потолок был таким низким, что Драко приходилось слегка пригибаться, чтобы не удариться головой. Их шаги эхом отдавались — слишком громко в тишине, словно пространство не хотело быть потревоженным. Свет тоже изменился. То, что у алтаря было слабым фиолетовым свечением, теперь стало глубже — сначала синим, затем зелёным, а потом и вовсе бесцветным. Не тёмным. Просто… пустым. Гермиона держала палочку поднятой. Воздух на вкус был металлическим. Её сердцебиение звучало громче в ушах. Её хватка на палочке усилилась, когда они достигли основания лестницы и шагнули в комнату. Это было не то, что она ожидала. Никаких рун. Никаких реликвий. Никаких окровавленных алтарей или кричащих призраков. Просто открытая круглая комната, вырезанная из древнего камня. Гладкая, без швов. Словно она не была построена — просто рождена. Оно висело в центре комнаты — подвешенное на арочной ржавой цепи, закреплённой высоко наверху, слегка покачиваясь, хотя сквозняка не было. Кованый железный фонарь, почерневший от времени и магии, связанный кроваво-красными печатями, которые слабо пульсировали, как старые шрамы, вновь открывающиеся. Его рама была скручена в острые геометрические узоры — рунические, адские и глубоко, интимно неправильные. Драко двигался рядом с ней, напряжённый, одна рука на палочке, но не поднимая её. — Это оно, — сказал он, скорее выдохнув, чем произнеся. Гермиона не ответила, потому что оно уже горело. Маленькое, медленное пламя мерцало внутри стеклянной камеры фонаря — холодное и синее, невероятно неподвижное. И с ним пришло ощущение снова. Словно что-то проникло в её грудь и сильно прижалось к самым мягким частям её памяти. Не боль, точно. Просто… потеря. Дистиллированная и эхом отдающаяся. Она осторожно шагнула вперёд, подняв палочку, другая рука сжалась в кулак. — Дай мне попробовать кое-что. Драко остался рядом, глаза сузились на случай, если фонарь ответит. Она сначала прошептала отрезающее заклинание — тонкое, хирургическое. Ничего не произошло. Пламя танцевало, почти забавляясь. Затем она попробовала огонь. Настоящий, стихийный огонь. В комнате стало жарче. Фонарь не горел. — Адское пламя? — спросила она, её голос был хриплым. Драко не сразу ответил. Затем: — Если мы используем его здесь, мы рискуем обрушением. Вся подземная структура может обвалиться на нас. Она знала, что он прав. Но что-то внутри неё болело. Она чувствовала осколок там. Ждущий. Она попробовала снова. Взрыв сырой силы, направленное заклинание распада. Ничего. Ни царапины. Пламя внутри фонаря слегка вспыхнуло — насмехалось. Словно оно видело это раньше. Словно Волдеморт создал его, чтобы выдерживать скорбь, которая не была достаточно глубокой. Она отступила на шаг, тяжело дыша, палочка слегка дрожала в её руке. — Оно издевается над нами, — тихо сказала она. Драко сначала не ответил. Он уже обходил фонарь, снова подняв палочку, губы плотно сжаты. Его челюсть дёрнулась. Затем, без эмоций: — Тогда посмотрим, как оно справится с яростью. Первое заклинание ударило с идеальной точностью — разрушительное заклинание, достаточно острое, чтобы расколоть кость. Оно столкнулось с фонарём и исчезло, словно его никогда не было. Ни звука. Ни искры. Только тишина. Печати запульсировали в ответ. Низкое, багровое мерцание пробежало по кованой раме. Почти как дыхание. Драко ударил снова, на этот раз яростнее — концентрированный взрыв, который расколол камень под их ногами, но не коснулся самого фонаря. Он всё ещё висел, в воздухе, невозмутимый. Всё ещё горел. Гермиона присоединилась, её голос теперь был резче, её магия пропитана чем-то отчаянным. Она попробовала заклинание депульсо, затем огонь, затем что-то древнее. Проклятие, которое она поклялась больше не использовать. Это не имело значения. Всё ударялось и растворялось. Фонарь оставался, слегка покачиваясь, словно забавлялся. Словно он был создан для этого — сопротивления, выдержки, выдержки, выдержки. Памятник каждой ране, которая никогда не зажила. Пламя внутри стало выше, тоньше. Оно больше не выглядело как огонь. Скорее как память, растянутая и искажённая. И затем воздух начал меняться. Сначала медленно — едва заметно. Гул, напряжение в затылке, словно магия слишком близко коснулась её мыслей. Затем свет изменился. Комната потемнела — не от того, что пламя погасло, а от чего-то, что надавило на всё. Завеса. Присутствие. Такое, что заставляло её зубы ныть, а магию отшатнуться. Гермиона повернулась к Драко, тревога подступила к горлу. Но он уже застыл, его рука дёрнулась у бока, выражение лица внезапно… пустое. Словно его разум повернулся внутрь. — Малфой… — начала она. Затем звук исчез. Воздух покинул комнату в одном рывке, и мир вокруг неё разбился в тишине.

***

Тишина казалась пустой. Она звенела в ушах, словно пространство поглотило все звуки, оставив только давление. Гермиона моргнула раз. Потом ещё раз. Комната всё ещё была там — камень, пламя, железо — но что-то изменилось. Её дыхание сбилось, когда она заметила, что Драко больше нет рядом. Камера неестественно растянулась вокруг неё, словно стены отодвинулись, а потолок исчез. Холодный воздух скользил по её коже. Она медленно повернулась по кругу, подняв палочку, сердце теперь гулко стучало — но пламя было ярче, чем раньше, пульсируя в медленных, намеренных ритмах. А затем— Она стояла на кухне в «Норе». Вот так просто. Без мерцания. Без предупреждения. Без изменения света или звука. Один вдох — и она была в камере под аббатством, а следующий — уже здесь. За окном были сумерки. Тот самый тусклый золотистый свет, который когда-то заставлял посуду блестеть на сушилке Молли. Стол был завален пергаментами — карты, имена, списки мёртвых. В воздухе пахло остывшим чаем. И там был Гарри. Прислонившийся к стойке. Усталый. Бледный. Руки обхватывали кружку, к которой он не притронулся. Она знала это воспоминание. Она его похоронила. И всё же момент разворачивался в точности, как той ночью. — Ты меня не слушаешь, — говорила она, её голос был резким. — У нас недостаточно информации, чтобы так бросаться в бой. Это самоубийство, Гарри. — И что ты хочешь, чтобы я сделал? — огрызнулся он в ответ. — Сидел сложа руки, пока люди умирают? — Я хочу, чтобы ты перестал думать, что только ты должен всё исправить! Он с силой опустил кружку на стол. — Потому что я единственный, кто это сделает, Гермиона. Нельзя вести за собой из глубины библиотеки. Её лицо исказилось — она помнила, как эти слова больно ударили, задев за живое. Она бросила свои слова в ответ, не задумываясь. — Тогда иди и убей себя. Посмотрим, исправит ли это что-нибудь. Тишина после этого наступила мгновенно. Пустота. В воспоминании Гарри смотрел на неё долгую секунду, челюсть сжата, в глазах что-то далёкое. Затем он ушёл. Не говорил с ней на следующий день. Потом… его не стало. А затем он умер. Она открыла рот сейчас — чтобы остановить, чтобы забрать слова назад — но воспоминание двигалось вперёд без неё. И она снова стояла на кухне. Её голос, резкий. Лицо Гарри, напряжённое. Кружка с грохотом опустилась. Затем тишина. Затем дверь закрылась за ним. Снова. И снова. И снова. — Нет, подожди, — прошептала она, грудь сжалась. — Нет, Гарри, пожалуйста, остановись… Но комната не изменилась. Воздух не дрогнул. Момент повторялся. Её голос. Его. Та фраза. Тогда иди и убей себя. Её тело дрожало. Палочка теперь была в её руке, хотя она не помнила, как подняла её. Она попробовала фините. Попробовала оживляющее, даже обливейт. Но ничего не работало. Заклинание задыхалось и растворялось в её горле. Магия не признавала это ничем иным, кроме правды. Потому что это был не кошмар. Это было воспоминание, болезненное, реальное, неисправимое. Кухня в «Норе». Ссора. Слова. А затем тишина. Фонарь завладел ею теперь. И не собирался отпускать.

***

Гермиона проснулась от запаха лавандового антисептика и слишком яркого света. Простыни под ней казались жёсткими. Настёганные. Её пальцы дёрнулись по ним, и в течение долгой секунды она не двигалась — слишком боялась, что, открыв глаза, снова увидит его. Гарри. На полу. С остекленевшими глазами. Ушедшего. Но было тихо. Ни криков. Ни крови. Ни фонаря. Только лёгкий шелест мантий и далёкое эхо голосов целителей в другой комнате. Медленно она моргнула. Её глаза привыкли к бледному свету над головой, к слабому контуру монитора, мягко пульсирующего у её кровати. Больница Святого Мунго. Горло горело. Конечности ныли. А за рёбрами её сердце билось неправильно — словно пыталось вспомнить ритм, который забыло. Затем она повернула голову. Профессор МакГонагалл сидела рядом с её кроватью, всё ещё в мантии, палочка лежала на её коленях, глаза устали так, как Гермиона никогда раньше не видела. Гермиона сглотнула. — Профессор? МакГонагалл тут же подняла взгляд, на её лице мелькнуло облегчение — краткое, но настоящее. — Мисс Грейнджер, вы проснулись. Гермиона попыталась сесть. Боль пронзила её череп и спину. Она поморщилась и замерла. — Что… что случилось? — хрипло спросила она. — Фонарь… Драко… МакГонагалл замялась, затем мягко сказала: — Он выздоравливает. Он выживет. Гермиона моргнула, глядя на неё. Затем воспоминание вернулось. Всё целиком. «Нора». Кухня. Ссора. Её голос, слишком громкий, слишком жестокий. Тогда иди и убей себя. Как это повторялось снова, и снова, и снова, и снова… Её дыхание сбилось, затем прервалось. — Я… я не смогла его спасти, — всхлипнула она, слова вырывались из неё, словно вырванные с корнем. — Я сказала ему идти… я сказала ему… он ушёл, и я никогда… он умер, думая, что я его ненавижу… Её грудь вздымалась. Простыни сминались в её кулаках. Горе накатывало волнами — яростными, задыхающимися, полными того, что она слишком долго хоронила. МакГонагалл бросилась вперёд и обняла её. — Я не это имела в виду, — всхлипывала она в её мантию. — Я не имела в виду ничего из этого. — Слёзы текли в её волосы, тёплые и бесконечные. МакГонагалл не говорила, просто держала её — неподвижно, твёрдо и тоже скорбя. Потому что на некоторые боли нельзя ответить, их можно только засвидетельствовать.

***

ВОЕННЫЙ ЖУРНАЛ – ЗАПИСЬ 379 Дата: 8 декабря, второй год войны Местоположение: Больница Св. Мунго, Отделение повреждений заклинаниями– Восточное крыло Дорогой Гарри, Мне сказали, что я была без сознания два дня. Что меня вытащили из камеры едва дышащей. Что я была поймана в магию Фонаря, застряв в петле воспоминаний, настолько сильной, что она отказывалась отпускать. Думаю, они ожидали, что я проснусь растерянной, может быть, напуганной. Но я не была. Я точно знала, где была. Я чувствовала это в своих костях ещё до того, как открыла глаза. Ты был там. Не та версия тебя, которую я люблю вспоминать. Не та, что отпускала шуточки шёпотом в библиотеке, или та, что стучала в мою дверь в нелепые часы только чтобы спросить, правильно ли я считаю его выбор. Это была последняя версия. Та, что была в «Норе». Мы поссорились той ночью. Я знаю, ты помнишь. Я сказала вещи, которые не имела в виду. Я была уставшей, напуганной и злой, что ты всегда казался готовым умереть за всех, кроме себя самого. А ты сказал, что я не понимаю. Что я хочу руководить из-за библиотечных полок. И я сказала тебе уйти. Сказала тебе убить себя, если это то, что нужно. Это было последнее, что я тебе сказала. Фонарь заставил меня пережить это. Снова и снова. Жар той ссоры. Звук двери, закрывающейся за тобой. Вина, расцветшая слишком поздно. А затем — твоё тело. Холодное и сломанное. Каждый раз, когда я бежала к тебе, я опаздывала. Каждый раз, когда я открывала рот, слова уже были сказаны. Я не знаю, что Фонарь забрал у меня, чтобы питаться. Может, ему не пришлось ничего забирать. Может, я отдала всё добровольно. Может, я так долго несла это горе, как привязь, что ему не пришлось ничего выдумывать. Тебя нет уже больше года, а ты всё ещё тот голос, к которому я пишу, когда не знаю, кто ещё меня выслушает. Нас теперь меньше. Списки длиннее. Тишина растягивается так, как раньше не было. И я думаю — думаю, часть меня всё ещё ждёт, что ты вернёшься через дверь и посмотришь на меня так, будто ничего этого не было. Я скучаю по тебе. И мне жаль. Не только за те слова. Но за все те, что я никогда не сказала. С любовью, — Гермиона