Часть 2

Лестрейндж-Холл, Англия

Утро следующего дня

      Деметриус Лестрейндж появился на границе фамильных владений с тихим хлопком трансгрессии. Первое, что он ощутил, — ледяные капли дождя, неприятно колющие лицо. Небо было затянуто плотной серой пеленой, сквозь которую едва проглядывали очертания старой аллеи. Ветер гудел в кронах древних вязов, раскачивая их ветви, словно сама природа выражала недовольство его возвращением.       Он оказался на узкой тропе — ноги утопали в мягком мху, проросшем между плитами, которые когда-то лежали ровно, а теперь были перекошены выпирающими из земли корнями.              Дорога, по которой он когда-то бежал прочь.       В Хогвартсе он впервые осознал, что Лестрейндж-Холл — это не дом, а склеп. В Америке, где у него появилась своя кухня с запахом свежей выпечки и смехом за столом, это стало очевидным.       Он шагнул вперёд, и влажный гравий чавкнул под подошвой. Плащ тяжело колыхнулся, наполняясь влагой. Дождь попадал за воротник, медленно стекая по спине, словно невидимые пальцы впивались в кожу, шепча: «Ты не должен был возвращаться». Деметриус резко взмахнул палочкой — над головой раскрылся зонт, — но холод уже успел въесться в тело.       Сквозь пелену дождя постепенно проступали очертания Лестрейндж-Холла: сначала острые шпили башен, затем массивный фронтон, а потом и сами стены — чёрные, как уголь, с бегущими по ним потоками воды. В детстве этот вид заставлял его замирать от благоговения. Теперь же в груди клубилось лишь одно — отвращение.       Деметриус остановился у ворот. Родовой герб на металлических створках почти стёрся, краска облезла, а одна из петель висела под углом. Он толкнул калитку — та застонала, как живое существо, и неохотно впустила его внутрь.       Он не был здесь год. Всего-то год. Но казалось, будто минуло столетие. Будто с тех пор, как он последний раз стоял на этом дворе, сменилась не эпоха — целая жизнь. Дом осел, потускнел, съёжился от собственной заброшенности.       Дверь распахнулась сама, стоило ему ступить на порог. Холодный воздух ударил в лицо, неся с собой смесь знакомых запахов: пыль, сандал, прогнившее дерево и тяжёлый, сладковатый дух старого вина, оставшегося в погребах ещё со времён пра-прадеда.       Деметриус никогда не любил этот дом.       Ни в детстве, когда высокие потолки казались ему давящими, ни позже, когда осознал — здесь нет места ни теплу, ни человечности. Лишь каменное бремя фамильной гордости, тянущее вниз, как якорь, и вечный шёпот ожиданий, от которого хотелось закрыть уши и бежать.       Но семью Деметриус не ненавидел.       Он любил мать, несмотря на её ледяное равнодушие, умел находить подход к отцу и прощал ему жестокость, даже бабушкино молчаливое осуждение воспринимал как нечто родное и близкое сердцу. Он любил Лисандра — особенно в детстве, когда брат ещё тянулся к нему и смотрел снизу вверх, доверчиво и преданно.       Но остаться здесь он не мог.       Проблема была не столько в людях, сколько в самом доме — в его гулких коридорах, в шёпоте за закрытыми дверями, в портретах предков, наблюдающих за каждым шагом с немым укором. Здесь не было места для ошибок. Здесь нельзя было быть просто человеком — только наследником, только функцией, только безупречным продолжением рода.       И он сбежал.       Сначала — в Хогвартс. Потом — за океан. Он собрал вещи, улыбнулся на прощание и уехал туда, где никто не шептал о «великом наследии Лестрейнджей», где не пахло затхлостью разлагающихся старых ковров и где никто не требовал от него быть кем-то, кем он быть не хотел.       Он выбрал свободу.       И оставил младшего брата.       Лисандр всегда был слишком громким, слишком резким, слишком… не таким. Его смех звучал вызовом, споры превращались в дуэли, а за маской повесы скрывалась боль, которую Деметриус видел, но предпочитал игнорировать. Брат остался один, среди этих стен, среди людей, которые никогда не уставали ему напоминать: «Вот Деметриус бы так не поступил».       Он знал, на что обрекает Лисандра. И всё равно ушёл, позволив брату превратиться в то, что презирал больше всего, — очередного хранителя фамильной гнили.       Теперь, стоя в знакомом до боли коридоре, Деметриус видел — дом умирал. Потолок чуть просел, деревянные панели вздулись от сырости, обои отошли, как кожа у покойника.       Лестрейндж-холл стонал, гнил и распадался.       А вместе с ним, вероятно, гнил и тот, кто в нём остался.       Не успел он сделать и трёх шагов, как из-за угла показалось худенькое существо в поношенной, но тщательно вычищенной синей жилетке. Медная пуговица на груди поблёскивала, будто её только что начистили в ожидании важного гостя. Домовик замер на месте, его огромные глаза, похожие на блюдца, расширились до невозможного, а тонкие пальцы судорожно смяли ткань жилетки.       — Мастер Деметриус?! — воскликнул он. — О-о, мастер Деметриус, это вы, это правда вы!       Он замахал руками, но тут же, спохватившись, прижал их к груди, выпрямился и почтительно поклонился. Лишь дрожащие уши выдавали его волнение.       — Пинки. — Деметриус неожиданно для самого себя почувствовал, как в груди теплеет при виде старого домовика семьи. — Рад тебя видеть. Ты всё ещё здесь?       — Пинки никогда бы не ушёл, сэр! — просиял домовик. — Пинки служит дому и семье, как велено ещё вашей пра-пра-прабабкой, сэр. Каждый день, каждый час, даже когда… — Он запнулся, снова прижал руки к груди. — Простите, мастер Деметриус. Пинки очень, очень рад вас видеть. Очень.       Деметриус протянул руку и легонько потрепал домовика по плечу, чувствуя под пальцами костлявые ключицы.       — Как поживает Лисандр? — спросил он, снимая с себя мокрый от дождя плащ.       Лицо Пинки сразу же стало серьёзным, даже озабоченным.       — Хозяин… — Домовик заколебался, переступая с ноги на ногу. — Сегодня он не покидал кабинета, сэр. Отказался от завтрака… и от обеда тоже. Пинки осмелился постучаться, но господин Лестрейндж велел не беспокоить его. — В голосе домовика слышалась виноватая дрожь. — Пинки… не посмел настаивать.       — Понятно, — коротко кивнул Деметриус. — А дети?       Лицо Пинки сразу же оживилось.       — В голубой комнате, сэр! Той самой, где когда-то жила госпожа Аталанта. — Он радостно заёрзал на месте. — Утром они устроили великую битву подушками — перья летели по всей комнате! Потом миссис Трэмбл читала им сказку про прыгливый горшок, но… — Тут Пинки смущённо почесал нос. — Они вдруг объявили её драконом и с криками «ура!» начали с ней сражаться, как и положено настоящим Лестрейнджам. Но ничего страшного! — поспешно добавил он. — Хозяин даже не рассердился, когда услышал шум.       Деметриус почувствовал, как в груди потеплело от описанной картины.       — Пусть пока будут с няней, я навещу их позже, — сказал он. — А сейчас подготовь мне спальню — я останусь на ночь.       Глаза Пинки вспыхнули таким ярким светом, что, казалось, могли бы осветить весь мрачный коридор.       — Вы… вы останетесь, сэр? Правда? — Его голос дрожал от сдерживаемых эмоций.       — Как минимум на ночь. — Деметриус не смог сдержать лёгкой улыбки, глядя на эту трогательную реакцию. — Подготовь спальню и приготовь ужин, а я пока поднимусь к брату.       — Сию же минуту, сэр! Всё будет готово! — Пинки почти подпрыгнул от радости. — Чистейшее бельё, ваш любимый плед с серебряными единорогами — если он всё ещё вам по душе? И ужин… — Он затараторил, перечисляя на пальцах: — Суп по рецепту покойной госпожи, жаркое с розмарином, только что испечённый хлеб, чай с домашним чабрецом… Всё, как вы любили в былые времена, сэр. Пинки позаботится обо всём!       Деметриус хотел было сказать, что не стоит так хлопотать, но увидел, как сияет лицо домовика, и только кивнул:              — Спасибо, Пинки.       Домовик уже собрался исчезнуть в темноте коридора, но вдруг остановился и обернулся.       — Мастер Деметриус, — его слова едва можно было разобрать, — Пинки… так счастлив, что вы дома.

***

      Деметриус медленно поднимался по широкой дубовой лестнице, и каждый его шаг сопровождался протестующим скрипом старых ступеней. Он сознательно избегал взглядов с фамильных портретов, выстроившихся вдоль стены в строгом порядке поколений. Всё здесь было одновременно до боли знакомым и чужим — как одежда, которую когда-то носил с гордостью, а теперь лишь с удивлением разглядывал: тот же крой, те же швы, но ткань выцвела, края обтрепались, и от неё пахло пылью и забвением.       Коридор второго этажа встретил его полумраком — тяжёлые бархатные шторы почти не пропускали света. Дубовые панели на стенах потемнели от времени, а ковёр под ногами разбух, впитав в себя всю сырость Британии. Воздух стоял неподвижный, густой, словно само время застыло в этих стенах, затаившись в углах и отказавшись течь дальше.       Ноги сами несли его к знакомой двери — той самой, за которой когда-то располагались апартаменты отца, а теперь, как он знал, скрывалось убежище Лисандра.       Деметриус не удивился, узнав, что брат выбрал именно эти комнаты. В конце концов, в этом была логика — извращённая, но логика. Себастиан Лестрейндж был человеком жестоким, но последовательным — его слова резали, как лезвие, а поступки не терпели возражений. Особенно по отношению к младшему сыну. И теперь Лисандр — вечный «недостойный», «запасной», «не такой» — занял место отца: спал в его кровати, работал за его столом, пил у того же окна, из которого отец порой наблюдал, как сыновья отрабатывают заклинания.       Зачем?       Ответа у Деметриуса не было. А ещё он не мог определить, что именно чувствовал. Отвращение? Да, возможно. Жалость? Тоже. Но больше всего — горькое осознание того, что ирония судьбы порой становится насмешкой.       Он остановился перед дубовой дверью с массивной латунной ручкой. Сколько раз маленький Лисандр стоял здесь в детстве, сжимая кулаки и не решаясь постучать? Сколько раз он слышал из-за неё ледяное «Войди», прежде чем получить очередную порцию упрёков и унижений?       Рука поднялась сама собой. Пальцы на мгновение замерли в воздухе, а затем постучали. Два чётких удара — достаточно громких, чтобы их услышали, и достаточно мягких, чтобы они не прозвучали как вызов.       За дверью послышалось шарканье, затем голос:       — Я сказал… не беспокоить.       Голос был хриплым, с тем характерным раздражением, которое выдаёт либо долгое отсутствие сна, либо избыток алкоголя. А возможно, и то, и другое.              Деметриус постучал снова. Настойчивее.       — Чёрт возьми…       Раздался щелчок магического замка. Дверь со скрипом приоткрылась, выпустив волну спёртого воздуха, пропитанного дымом и алкоголем.       Как и весь Лестрейндж-Холл, кабинет отца тонул в полумраке, нарушаемом лишь неровным светом догорающего камина. Багровые отблески танцевали по стенам, уставленным книжными полками. За массивным письменным столом, небрежно развернувшись к двери, сидел Лисандр.       Деметриус едва сдержал непроизвольный вздох при виде брата.       Лисандр сидел ссутулившись, словно невидимая тяжесть пригнула его плечи. Тёмные пряди волос беспорядочно падали на лоб; щетина покрывала резко очерченный подбородок; рубашка, расстёгнутая на две пуговицы, съехала, обнажив ключицы. В его пальцах застыл стакан с остатками виски, но пить он, похоже, не собирался — просто уставился перед собой: на стол, на хаос из бумаг, на чьи-то старые письма и колдографии, на крошки табака. Словно в этом беспорядке было что-то, что он упустил. Что-то, что могло ответить на вопрос, — почему он сидит здесь сейчас, с бутылкой мерзкого пойла и в полном одиночестве.       А ещё Деметриус поймал себя на мысли: Лисандр не выглядел сломленным. Скорее, выгоревшим — как уголь, сохранивший форму, но утративший жар.       «Ты клялся, что никогда не переступишь порог этой комнаты, — промелькнуло в голове Деметриуса. — И всё же ты здесь, брат, медленно превращаешься в нашего отца».       — Ну кто бы мог подумать, — произнёс Лисандр, не отрывая взгляда от стола. — Сам господин конгрессмен почтил нас визитом. Неужто предвыборная кампания требует пополнения казны старыми добрыми лестрейнджевскими галлеонами?       Деметриус, привыкший к подобным ядовитым встречам, лишь слегка склонил голову.       — Приятно убедиться, что ты не разучился встречать гостей, — отозвался он. — Рад тебя видеть, брат.       — О, только не начинай. — Лисандр покачал головой, и прядь темных волос упала ему на лоб. — Сейчас будет что-нибудь в духе: «Ты ужасно выглядишь», «Опять запил», «Когда ты в последний раз брился?»… Или что там у вас, заокеанских родственников, принято говорить при семейных воссоединениях?       — У нас принято иногда спрашивать, как ты, — спокойно ответил Деметриус, делая шаг вперёд. — Хотя бы из вежливости.       — Ну так спроси. Из вежливости.       — Как ты?       Лисандр фыркнул и сделал глоток, лицо его на мгновение исказила гримаса, когда алкоголь обжёг горло.       — Вежливость засчитана.       Деметриус приблизился, но не стал убирать разбросанные на стуле книги и одежду, — просто остановился, наблюдая за братом. Тишина повисла между ними, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине и редкими всплесками искр.       — Чего ты хочешь? — Лисандр откинулся на спинку кресла, и теперь Деметриус мог разглядеть все детали его измождённого лица: тени под покрасневшими глазами и обозначившиеся скулы. — Ты же не просто заглянул поболтать.       — Верно, — мягко ответил Деметриус. — У меня к тебе просьба.       Лисандр усмехнулся, и в этом звуке было что-то почти болезненное.       — Тогда мой ответ — нет.       — Ты даже не выслушал.       — Вот такой я негодяй, дорогой братец. — Он широко развёл руками, едва не задев полупустую бутылку на краю стола. — И что ты собираешься с этим делать?       Деметриус выдержал паузу, изучая брата внимательным, но лишённым осуждения взглядом. Он заметил, как дрожат пальцы Лисандра, сжимающие стакан, как напряжены мышцы его шеи.       — Я здесь из-за доступа в библиотеку, — наконец произнёс он тихо.       Лисандр фыркнул и криво усмехнулся:       — О, семейная библиотека. Мавзолей знаний. — Он поднял бокал в насмешливом тосте. — Покойся с миром, здравый смысл.       Сделав короткий глоток, он ткнул пальцем в воздух:       — Насколько я помню, ты всё ещё Лестрейндж, значит, можешь туда ходить без разрешения хозяина дома. С чего вдруг тебе понадобилось моё благословение?       — Доступ нужен не мне.       Лисандр замер.       — Прекрасно, — протянул он. — То есть ты решил, что это будет… что? Экскурсионная площадка для потенциальных спонсоров? Или журналистов позовёшь? Аврорат с проверкой? А может, очередную выпускницу Хогвартса с дипломом по древним рунам?       — Фрейя Фоксглав, — спокойно сказал Деметриус. — Профессиональный артефактор. Работает над реконструкцией устройства Мориана Эскера. Если ей это удастся — это будет прорыв в артефакторике.       — Фоксглав? Никогда не слышал. — Лисандр пожал плечами с преувеличенным безразличием. — Видимо, не так уж она известна.       — Или ты просто давно не интересуешься тем, что происходит за пределами этих стен.       Лисандр скосил на него взгляд, в котором промелькнуло что-то почти похожее на улыбку.       — Вот теперь ты заговорил как настоящий Лестрейндж.       Он потянулся к бутылке — его пальцы едва заметно дрожали — и налил себе ещё виски.       — Ладно, путь копается в архивах, но даже не думает совать нос за пределы библиотеки.       Деметриус скрестил руки на груди.       — Именно здесь и начинается моя просьба.       Лисандр поднял голову и, прищурившись, вгляделся в брата.       — О, дай угадаю, — хрипло рассмеялся он. — Знаменитому артефактору нужно несколько недель для работы, а знаменитый господин конгрессмен слишком занят, чтобы мотаться между континентами. Поэтому ты предлагаешь мне взять на себя роль привратника для твоей Фоксглав. Я правильно понял, дорогой брат?       — Ты всегда был проницателен, Лис. — Деметриус со вздохом покачал головой. — Порталы в Британию стоят целое состояние, а ещё у меня, как ты верно заметил, есть работа.       — А у меня, стало быть, работы нет? — Лисандр постучал пальцем по бутылке. — Я, между прочим, человек крайне занятой. Весь день приходится решать — пить виски за столом или у камина.       — Это займёт у тебя пять минут в день, — невозмутимо ответил Деметриус. — Проведёшь ритуал допуска в библиотеку — и ты свободен. Никто от тебя не ждёт ни светских бесед, ни чаепитий. Фоксглав здесь, чтобы работать, а не развлекаться.       Лисандр резко дёрнул плечом.       — Когда? — выдохнул он, будто слово далось ему с трудом.       — Понедельник. Девять утра.       Бокал в руке Лисандра накренился, и янтарная жидкость едва не перелилась через край. Он медленно поднёс его к губам, растягивая момент.       — Не обещаю быть трезвым.       — Хотя бы приведи себя в человеческий вид. — Деметриус бросил взгляд на мятый воротник его рубашки. — Надеюсь, ты найдёшь в себе остатки гордости, чтобы не появляться перед гостьей в грязной одежде.       — Уф. Требования растут. — Лисандр закатил глаза с театральным вздохом. — Ну что ж, раз без моего скромного участия магический мир лишится великого открытия, пускай уж приходит эта твоя учёная лиса.       Деметриус улыбнулся.       — Рад, что мы поняли друг друга и ты согласился.       Лисандр отвернулся, уставившись в пламя камина.       — Я ничего не понял и ни с чем не согласился. Мне просто… лень спорить.       Деметриус едва заметно покачал головой:       — Я остаюсь на ночь. Домовики уже готовят ужин. Жду тебя через час в столовой — и давай обойдёмся без этого огненного пойла, если возможно.       — А если невозможно? — Лисандр насмешливо цокнул языком.       — Тогда хотя бы захвати приличный портвейн. Твой виски пахнет так, будто его перегоняли в логове у троллей.       — Могу предложить кое-что особенное — настойку на болотных ягодах. Отлично прочищает…       — Лис, — в голосе Деметриуса прозвучало предупреждение.       — Ладно, — буркнул брат, отмахнувшись. — Через час. Но не жди, что я явлюсь в парадном костюме.       — Я буду удивлен, если ты вообще явишься, — отозвался Деметриус и направился к выходу.       Он почти закрыл за собой дверь, когда расслышал голос Лисандра:       — …Фоксглав. Великолепно. Просто восхитительно.       Деметриус не остановился и не оглянулся, но губы его дрогнули, с трудом сдерживая улыбку.