Глава 7. Язык, на котором говорят лишь стены

The cracks in the pavement, just another sign

This roof will collapse to kill us both inside

You’re Not Gone, You’re Just Dead! — VIOLENT VIRA

Стук-стук. В комнате почему-то стоял запах гари, но ничего не горело. Не было и света за окном, который был бы хорошо виден в ночной мгле. Пламя. И отец не будил Хелену — значит, всё было в норме. В реальном мире. В её же… Стук-стук. В её мире в окно комнаты стучались. Хелена не смотрела, не было ни желания, ни сил. Пугаться больше нечего, казалось, что самое худшее уже случилось давно. Волноваться не о чем. Она накрылась одеялом с головой и закрыла глаза, пытаясь таким образом оградиться от своего же мира и попробовать уснуть. Стук-стук. Хелена открывает глаза и смотрит на нарисованные цифры на доске, пока миссис Пакертон пытается правильно объяснить свой предмет. Старушка с милой улыбкой оглядывала присутствующих и говорила о важности базовых формул. Девушка не вслушивалась. На уроке она была одна. Трэвис был на продвинутой алгебре, пока Хелена не желала понимать значения сложных формул. Трэвис был умнее, и она это признавала и обращалась за помощью. Причин напрягаться не было, ведь можно было сосредоточиться на более интересном… А как вообще прошло её утро? Она не помнит, что было на всемирной истории и на испанском. Ни глупых шуток Трэвиса, ни очередных препирательств с окружением. В голове вспоминаются только утренние слова матери: «Ты так похожа на меня, какая жалость». Последнее не понималось и вовсе. Что именно ей жаль? Девушка не помнит. А пила она свои таблетки утром? Хелена осматривается в поисках знакомой фигуры, которая стояла у окна, вглядываясь куда-то вдаль. Эвелин будто почувствовала, обернулась, смотря своим пустым взглядом на дочь. Но девушка молчала. Нельзя было спрашивать, и дело вовсе не в издевательствах, которые последуют от матери, а в окружении. Хелена в социуме. Люди ненавидят то, что выбивается из их ритма. Поэтому лучше молчать. Она поворачивается обратно к доске. Стук-стук. Это не было от двери или от окна. Это мозг напоминал о том, что Хелена действительно упустила после стуков. Важное и необходимое. Глупая Хелена. Дальше был звонок. Он противно бил по ушам, отдаваясь болью в голове. Будто её били палкой с гвоздями. Хелена зажмурилась, но не дала себе закрыть уши. Для обычных людей звон не приносит боли. Звук закончился, боль осталась. Девушка встала, последовав потоку своих одноклассников, как рыбка, которая попала в сильное течение. От этой ассоциации стало весело, подумалось о том, как прикольно было бы быть рыбкой. Плавать в потоке, а когда от тебя откусили кусок, ты всё равно живёшь дальше и ни о чём не беспокоишься. Хелена шла по коридору, и её взгляд снова сам собой нашёл Сала Фишера. Он о чём-то спорил с Ларри, если судить по активным жестам второго. Хелена почувствовала резкий, короткий запах гари. Тот самый. Тот, что был ночью. Он ударил в нос и исчез, будто его и не было. Сал в это время просто провёл рукой по волосам. Совпадение? Или её мозг снова её подвёл? И он, будто почувствовав что-то связанное, обернулся. Их взгляды встретились. И Хелена увидела в его глазах не любопытство, не страх и не насмешку. Она увидела… ожидание? Как будто он смотрел на человека, который должен был что-то сказать, но забыл слова. И в этот миг в висках застучало. Стук-стук. — Спроси его, — прошипел в ухе голос Эвелин. Он прозвучал так чётко, что Хелена аж вздрогнула. — Спроси, что было на истории. Ты ведь не помнишь? А он сидел рядом. Интересно, помнит ли он, как ты смотрела в стену и не дышала? Или как ты бредила? Хелена сжала кулаки. Мать не предлагала помощь. Она бросала ей кость, чтобы та погналась за ней, как собака. Так же делал Трэвис, только он желал так привязать её, а Эвелин желала дрессировки. Она сделала шаг в сторону Сала. — Имбуш, эй! Трэвис схватил её за локоть, выдернув из потока людей и её собственных мыслей. Лицо парня было искажено не привычной злобой или отвращением, а странной, несвойственной ему озабоченностью. Неужели всё так плохо? — Ты с утра совсем овощ? Я тебе три раза звал, ты проигнорировала. Потом на истории ты… Он замолчал, сжав её руку чуть сильнее. Хелена взглянула на них, пытаясь таким образом найти фокус. — Ты смотрела в пустоту и шептала «стук-стук». Все пялились. Что, чёрт возьми, с тобой не так? — его шёпот был резким, как удар, но он хорошо отрезвлял. Хелена почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она это делала? Наяву? Люди видели? Её гнев, дремавший после вчерашнего срыва, вдруг проснулся. Не на Трэвиса. На себя. За свою слабость. Очередную… — Я, — заикнулась Хелена, а потом обернулась, чтобы взглянуть на всё ещё смотрящего на неё Сала. — Я просто… не знаю. Не помню. Прости, я… Мне нужно в уборную. Побег. Это понимали и Трэвис, и Хелена. Первый не решал лезть в душу окончательно, вторая желала просто спрятаться. Даже если не получится. Она зашла в пустую женскую уборную. Оперлась о раковину, вода с шипением хлынула из крана. Хелена вздрогнула и попыталась закрыть его, но кран не поддавался. Вода наполняла раковину, и вдруг её цвет изменился. Из прозрачной она стала мутно-серой, а потом чёрной, как бывает после пожара. На поверхности воды начали появляться разводы, складывающиеся в буквы. Она не читала, а словно слышала их, проступающие прямо в сознании: «Он боится тебя. Всё ложь». Вода с резким бульканьем ушла в слив. Хелена отшатнулась. Голос Эвелин прозвучал прямо за ухом, беззвучный и оттого ещё более жуткий: — Спроси его, что он видел. Спроси, и я покажу тебе больше. Девушка вышла из уборной, и её взгляд, отточенный яростью и отчаянием, сразу нашёл его. Сал всё ещё стоял там, где она его оставила, будто ждал. Трэвис куда-то исчез, оставив свою подругу сражаться одной. — Ты, — её голос прозвучал хрипло и неестественно громко. Она подошла к нему вплотную, игнорируя скептический взгляд Ларри. — Что ты от меня хочешь? Сал отступил на шаг, его глаза расширились, но не от страха, а от шока. — Я… ничего. — Врёт! — засмеялась Эвелин. — Он дрожит. Он идеальная мишень. Сломай его, и он всё расскажет. — Врёшь! — повторила слова матери Хелена. — Ты смотришь. Ты ждёшь. Ты что-то знаешь. Что было на истории? Что я говорила? Она видела, как он глотает. Его рука непроизвольно потянулась к маске, будто проверяя, на месте ли она. Этот жест, этот признак неуверенности был для неё водой в пустыне. Эвелин была права. Он боится. — Отстань от него, ебанутая! — пнул её Ларри, от чего девушка сделала два шага назад, всё цепляясь взглядом за Сала. — Иди чая с ромашкой попей, идиотка. Сал только заикнулся, что так нельзя, но Ларри увел парня подальше от Хелены. Чужие взгляды залезали будто под кожу, и девушка схватилась за голову, пытаясь найти хоть что-то стоящее в своей голове, что могло бы оправдать. Пусто. Теперь было тихо, без подозрений и без слов матери. Только чужие взгляды. Она стояла посреди коридора, не защищённая ничем, а их взгляды впивались в кожу, как раскалённые иглы. Каждый шёпот, каждый сдавленный смешок — всё это долетало до неё с пугающей чёткостью, будто кто-то выкрутил ручку громкости мира на максимум. «Смотри, какая жалкая», — сказал бы Трэвис. «Дрессировка не удалась», — прошипела бы Эвелин. Но в голове была только оглушительная, звенящая тишина. Та самая, что наступает после взрыва. Она провела ладонями по лицу, пытаясь стереть с себя эти взгляды, но они въелись глубже, прямо в кости. — Просто иди, — прошептала она себе под нос, заставляя ноги сдвинуться с места. — Иди куда угодно. Она не пошла на следующий урок. Её ноги сами понесли её прочь от людных коридоров, в самые заброшенные уголки школы — туда, где пахло пылью и старой краской, где из стен росли замшелые трещины, а по полу, как ей казалось, тянулись мокрые следы, которых никто, кроме неё, не видел. Она свернула за угол и замерла. Прямо перед ней, в конце глухого коридора, у запасного выхода, стояла знакомая худая фигура в пижаме. Тот самый суицидник. Он не смотрел на неё. Он смотрел на дверь, зажатую в своих руках, которую он, обречённый, никогда не сможет открыть. И тут до неё донёсся звук. Не стук. А тихое, мокрое, прерывистое шуршание. Хелена медленно обернулась. Из-за угла, по полу, тянулась чёрная, маслянистая полоса. Та самая вода из раковины. Она медленно ползла по кафелю, впитываясь в швы между плитками, оставляя за собой тёмный, влажный след. А впереди этого потока, на его самом краю, вода пузырилась и складывалась в знакомые очертания. Это были не буквы, как до этого. Это было лицо. Искажённое рябью, но узнаваемое. Лицо Эвелин. И оно улыбалось. Молча. Поток медленно, но неотвратимо полз к её ногам. Тишина кончилась. Мать нашла новый способ поговорить с ней.