Акт 3. Торг. Глава 11. Язык безмолвных

Remember who you're talking to.

Sour Switchblade - Elita

С новым решением мир не стал другим. Он стал... приглушённым. Страх никуда не делся. Он просто сбился в тугой, холодный комок под рёбрами и затих, будто притаился. Тени всё так же шевелились на периферии зрения, но теперь они напоминали не голодных зверей, а сторожевых псов. Странных, чужих, но — и это было ново — возможно, не всегда настроенных напасть. А самое главное — стало тише. Голос Эвелин не исчез. Он просто сменил тактику. Раньше он был ледяной иглой в барабанной перепонке. Теперь он стал приглушённым гулом, доносящимся из-за двери, как разговор соседей за стеной. Разобрать слова было нельзя, но постоянное, давящее присутствие никуда не делось. Оно наблюдало и выжидало. И в этой новой, зыбкой тишине таилась своя опасность. Потому что тело, годами жившее в осадке, уже отвыкло от спокойного ритма. И когда сердце билось ровно, а в горле не стоял ком, Хелена ловила себя на мысли: «Так не должно быть. Это затишье перед бурей. Это ловушка». Облегчение было не наградой. Оно было новым, незнакомым видом тревоги. Хелена стояла на остановке, рядом с парой школьников из соседних домов. Они не смотрели на неё, и девушка подозревала, что так было всегда. Как она воспринимала свои галлюцинации как лишний шум, так и они — её. В голову лезла противная мысль, что Хелена незначительна, но девушка предпочла сменить фокус на что-то другое. С трудом, будто открывая тяжёлую металлическую дверь. Ведь за ней могло ждать что-то большее. Или нечто меньшее — и оттого намного хуже. «Признай это, — подсказало что-то внутри, и она уже не была уверена, её ли это мысль. — Сейчас твоя битва — с внешними демонами. С призраками». Она признавала. Все эти страшные, раненые и едва видимые люди — призраки. Были, конечно, и другие моменты, не влезавшие в этот принцип. Странные шёпоты из розеток. Или запах гари, когда ничего не горело. Или чувство, будто кто-то невидимый дотрагивается до волос. «Игры твоей головы, — говорила Эвелин. — Не забрасывай таблетки, дурочка». Она была действительно больна. Просто... не настолько. Верно же? И будто в ответ на её неуверенность, мир тут же подкинул проверку. Прямо напротив, через дорогу, стояла женщина. Её шея была неестественно вывернута, а голова лежала в её собственных руках, как мяч. Из перерубленной шеи, из ушей, из-под пальцев — периодически, с мерным интервалом, капала кровь. Тёмные капли падали на асфальт, не оставляя следа. Но хуже всего было то, что эта отрубленная голова неотрывно смотрела на Хелену. Глаза были остекленевшими от посмертного ужаса, но в них горел осознанный, цепкий интерес. Старая Хелена закрыла бы глаза и побежала. Новая Хелена застыла, чувствуя, как тот самый холодный комок под рёбрами сжимается в ледяной шар. «Вижу, но не подхожу», — пронеслось в голове её новое правило. Оно треснуло при первом же столкновении с реальной жутью. Она не могла подойти, но и не могла отвести взгляд. Женщина с головой в руках требовала этого взгляда. «Так. Три вдоха», — приказала она себе. Вдох. Капля крови с подбородка. Вдох. Взгляд, полный немого вопроса. Вдох. Чувство, будто её собственная шея начинает ныть в унисон. И тут из приглушённого гула за «дверью» прорвался ясный, как лезвие, голос Эвелин. «Спроси её, чего она хочет. Или ты боишься, что она ответит?» Это была не насмешка. Это был явный вызов. Перестать быть пассивной жертвой, начать быть причиной. И Хелена, всё ещё глядя в остекленевшие глаза призрака, сделала первый шаг через свою внутреннюю черту. Она прошептала, едва шевеля губами: — Чего ты хочешь? Женщина медленно, с хрустом, который Хелена почувствовала у себя в позвоночнике, улыбнулась. В это время, тарахтя, подъехал автобус. Трэвис уже сидел внутри, заняв место подальше от окна. Он оставил ей место, зная, что той нравится смотреть в окно, ведь это успокаивало. Наблюдать за окружающим миром в размеренном темпе, пока он не превращался в размытое пятно. Но впервые Хелена села нехотя. Больше она не была уверена, что хочет смотреть на мир. Ей хотелось спрятаться в самой глубине салона, подальше от окон, чтобы не видеть ничего и никого. Чтобы не сталкиваться с ужасами, которые теперь не просто пассивно существовали, а смотрели на неё в ожидании. Сегодня день был не на её стороне. — Чего уставилась в пол? Опять своё кино смотришь? — буркнул Трэвис. Она не ответила. Её взгляд, против её воли, снова прилип к окну. Мир за стеклом плыл мимо, как декорация. И она ждала. Ждала, что в этой декорации появится ещё один сломанный актёр. Ещё одна женщина с головой в руках. Ещё один старик, разрезающий себе горло верёвкой. Но вместо этого её глаза сами нашли ориентир — жёлтое, облупленное здание «Апартаментов Эдисона». И там, на том самом пятом этаже, в грязном окне, стояла тень девочки с фиолетовыми волосами. Она прижала ладонь к стеклу изнутри. А снаружи, ровно напротив её руки, на стекле автобуса, проступил маленький, влажный отпечаток детской ладони. Он был снаружи и он был здесь. Хелена резко отдернула голову и уткнулась взглядом в спинку сиденья впереди, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Не настолько. Она не настолько больна, чтобы это было её фантазией. Но это открытие не принесло облегчения. Оно было лишь горьким призом в её новой, страшной игре. Призраки были реальны. А значит, и опасность — тоже. Она забыла об этом. Она же мало знала о них, только то, что они могут досаждать, мешать, пугать. А что они могут ещё? В салон автобуса зашёл Сал. Хелена не видела, но почувствовала его взгляд, будто лёгкое прикосновение к затылку. Скорее всего, он сядет через проход от них, вместе с Ларри. Эшли возят родители. Было ещё два мальчика, имён которых она не знала, но те всегда садились спереди. Их укачивало. Не важно. Ничего не важно. Автобус тронулся. Хелена упрямо смотрела в спинку сиденья, пока её зрачки не начали сливаться с узором на потрёпанной ткани. Она пыталась раствориться в этой точке, стать ничем. Рядом Трэвис что-то бормотал под музыку из наушников. Мир сузился до вибрации сиденья и гудения в ушах. И тут сквозь этот гул пробился голос. Тихий, ровный, без всяких приветствий. — Они могут гораздо больше, — прозвучало рядом. Хелена медленно повернула голову. Сал сидел через проход, его взгляд был прикован к тому же самому месту на стекле, где медленно таял мокрый отпечаток. — Ты... — начала она. — Вижу, — коротко бросил он, наконец глядя на неё. — Они редко так открываются. Обычно просто пугают. Но когда начинают показывать... это значит, ты им не просто интересна. Ты им нужна. Он отвернулся, возвращаясь к наблюдению за своим окном. Но слова всё ещё были предназначены ей. — А пугать — это самое безобидное, — продолжил он так же тихо, будто делился скучным наблюдением о погоде. — Они могут показывать тебе вещи. Заставлять что-то чувствовать. Холод. Боль. Запахи. Могут шептать прямо в голову, и ты не поймёшь, где заканчивается их голос и начинается твой. Он перевёл на неё взгляд. В его глазах не было ни страха, ни восторга. Была лишь усталая осведомлённость. — А ещё они могут врать. Притворяться кем-то другим. Или говорить чистую правду, от которой захочется вырвать себе глаза. Самое сложное — не понять, реальны ли они. Самое сложное — понять, можно ли им верить. Хелена застыла, забыв дышать. Он не спрашивал, видела ли она что-то. Он знал. И его слова были не утешением, а картой минного поля. Предупреждением. Игра началась. И её первой монетой стало это знание: её враг был умнее, сильнее и коварнее, чем она думала. А её единственный потенциальный союзник сидел в двух шагах, глядя на неё взглядом, в котором читалось лишь одно: «Добро пожаловать в настоящую игру».

* * *

Первый урок истории был… неправильным. Пока шла перемена, одноклассники сидели и перешёптывались, как обычно. Но в их шепоте был новый, чуждый ритм. Слишком синхронный. Словно они разучивали свои реплики для спектакля, в котором Хелена не знала своей роли. Трэвис, не глядя, выдернул у неё из-под руки тетрадь по биологии, пробормотав что-то про «проклятого Дарвина». Обычная дерзость. Но сегодня его пальцы, перелистывая страницы, постукивали по бумаге в том же неестественном, мерном ритме, что и шёпот за спиной. Тук-тук-пауза. Тук-тук-пауза. Хелена сжала в руке свою старую ручку с облезлым котом. Пластик был тёплым и шершавым от времени. Единственная реальная вещь в мире, который начинал напоминать плохо сшитую декорацию. Она не хотела ждать. Ждать — значило подчиниться этому нарастающему абсурду, позволить ему заполнить себя до краёв. Она хотела видеть. Вглядываться в трещины на стенах, в тени под партами, в лица одноклассников, выискивая тот единственный сбой, который подтвердит её безумие или её прозрение. Тихое ожидание было намного хуже открытого кошмара. Прозвенел звонок и тогда её взгляд упал на стену напротив, где висела потёртая карта мира. Контуры материков были прорисованы синими чернилами, но береговая линия Южной Америки… изменилась. Она была уродливо выгнута, будто кто-то провёл по карте мокрой губкой, размазав чернила. И из этого нового, несуществующего залива, тонкой красной линией, кто-то вывел стрелку. Она указывала прямо на неё. Хелена медленно перевела взгляд на учителя, мистера Добсона. Он что-то оживлённо рассказывал о Древнем Риме, водя указкой по другой карте на доске. Он не видел. Никто не видел. «Могут показывать тебе вещи», — прозвучало в голове голосом Сала. Это было послание. Игла, воткнутая в ткань её реальности. И самое ужасное было даже не в самом искажённом континенте. Самое ужасное было в том, что она сидела и анализировала это с ледяным, почти научным интересом, пока её сердце бешено колотилось где-то глубоко внутри, приглушённое ватой нового страха. Она больше не спрашивала «реально ли это?». Она спрашивала: «Что это пытается мне сказать?» И в этой смене вопроса заключалась вся разница между жертвой и участником.