Часть 9

Я не сразу поняла, шутит он или нет. "Оставим машину здесь" — прозвучало как начало очень плохого плана. А потом я посмотрела туда, куда он указывал, и ещё раз мысленно переспросила себя: Ты вообще уверена, что пошла с нормальным человеком? Перед нами было поле. Настоящее поле — широкое, бескрайнее, волнующееся под ветром как зелёное море. И ничего кроме. Ни дороги. Ни тропинки. Ни одной чертовой подсказки, что где-то там есть хоть намёк на цивилизацию. — Прости, ты уверен, что мы идём в правильную сторону? — буркнула я, обнимая себя одной рукой, потому что вторая всё ещё болела. Баки не ответил. Он двинулся вперёд, будто поле — это его родная стихия. Я помедлила ещё пару секунд, пожалела машину, пожалела своё плечо, пожалела всё на свете — и пошла за ним. Минут через двадцать моя нога начала протестовать, плечо ныть, а желудок горько вспоминать, что последний приём пищи был где-то лет сто назад. Я уже почти начала жалеть, что не осталась в машине — может, хоть умерла бы с комфортом. Но за очередным поворотом, сквозь заросли и какие-то уныло выглядывающие деревья, я увидела здание. Нет, здания. Большие металлические коробки, ржавые, уставшие от жизни, но всё ещё стоящие на своих местах. Склады. — Ты привёл меня в… куда-то, — выдохнула я. — Это прогресс. — Я прятался здесь пару дней когда-то, — сказал он, как будто это обычная биография любого нормального человека. — С тех пор мало что изменилось. О, класс. У него есть любимые заброшенные склады. Что дальше? Персональное убежище в метро? Внутри склады выглядели не сильно лучше, чем снаружи. Пыль висела в воздухе, как туман. Коробки в беспорядке, перекошенные стеллажи, обрывки бумаги. Где-то в углу лежала старая строительная каска. — Ну и милота, — фыркнула я, скидывая рюкзак. — Думала, хуже уже не будет. Ошиблась. Баки молча осмотрел периметр и бросил короткое: — Ночь пересидим здесь. Утром уйдём. Но уже не на машине. Я уставилась на него, медленно моргая. — И как ты себе это представляешь? У нас тут волшебный дирижабль под полом? Он проигнорировал. Видимо, это его суперспособность — выборочно не слышать мои саркастические выпадки. Хотя, может, у него просто есть какой-то план. У этих людей, привыкших выживать, они всегда где-то припрятаны. Я плюхнулась на плоскую коробку и расстегнула верх формы. Тело ныло, плечо пульсировало, в голове гудело. Волосы липли к щекам, глаза щипало. И, если честно, я была в шаге от того, чтобы просто расплакаться. Чтобы отвлечься, я принялась исследовать свою форму. Карманов в ней — как в чемодане Марии Антуанетты. Начинаю шарить наугад. Так… бинт. Плоское лезвие. Какая-то ампула (даже думать не хочу, для чего она). Подозрительный кусок проволоки. И ни одного протеинового батончика. — Прекрасно. Видимо, меня собирались научить шпионить, взламывать и, если повезёт, чинить тостеры, — бурчу я себе под нос, вертя в пальцах находку. — Но вот идею положить в форму что-то съедобное они тактично проигнорировали. Бросаю в сторону, обхватываю себя одной рукой и сажусь ближе к стене. От холодного металла по спине пробегает дрожь. Я зарываюсь в кофту, будто в кокон, и говорю уже тише, почти не ему, а просто в пространство: — Всё это… слишком. Баки не отвечает, но я чувствую, что он слушает. Поэтому продолжаю, выдыхая воздух вместе с накопившимся страхом: — Я не суперсолдат. Не чёрная вдова, не маг, не агент ЦРУ. Я даже в тире стреляла только один раз. С картонной уткой. Меня вообще никто не готовил к такому. У меня диплом журналиста и аллергия на пыльцу. И всё, что я сейчас хочу — это еду, душ и понять, как, чёрт возьми, остановить всё это, пока никто не умер. Слова висят в воздухе, как что-то хрупкое. Я злюсь на себя, что сказала это вслух. Но не могу остановиться. Мне просто… страшно. Баки отрывается от стены и подходит ближе. Присаживается рядом, опершись локтями на колени. Несколько секунд молчит. А потом тихо, очень спокойно говорит: — Я тоже не был готов. Когда всё началось — не знал, кто я. Что я. Всё было неправильно. И всё было слишком. Он поворачивает голову, смотрит прямо на меня — взгляд не тяжёлый, не давящий. — Но ты всё ещё жива. Значит, справляешься. Я сжимаю губы. С трудом сглатываю ком в горле. Кажется, он даже не понял, как важны эти слова. — Спасибо, — шепчу я. Он кивает, встаёт и снова уходит к двери, проверять периметр. А я всё так же сижу, вжавшись в кофту, и впервые за весь день мне становится хоть немного… теплее. — Спи, — услышала я его голос. Я не ответила. Только прикрыла глаза и подумала, что если завтра будет хоть немного проще, чем сегодня — я это уже запишу в плюсы. Мне снится белый свет. Не тот, который «в конце тоннеля», а другой — густой, молочно-прозрачный, всёобволакивающий. Он не ослепляет, не давит — просто есть. Как плотный туман, только без влаги. Здесь нет звуков, нет веса, нет боли. Только абсолютная невесомость и умиротворение, в котором хочется остаться навсегда. Время замерло. Мир будто бы растворился, оставив только меня и это странное сияние. Я стою босиком. Под ногами не земля — скорее, что-то бесконечно мягкое и тёплое, как подогретая вода или облако. Я шевелю пальцами и не чувствую сопротивления. Тело словно не моё — лёгкое, свободное, неуязвимое. Волосы разметались по плечам и колышутся, хотя ветра вроде бы нет… но я ощущаю его — едва уловимый, почти воображаемый, как дыхание кого-то, кто стоит очень близко. Впереди — дверь. Всё та же. Простая, деревянная белая дверь, облупившаяся внизу, будто её не раз пинали. Я тянусь к ней и аккуратно касаюсь. Она тёплая, почти живая. Я толкаю дверь вперед. И сразу же сталкиваюсь с гулом машин. Свет и движение. Лос-Анджелес. Я знаю этот город, хотя никогда не жила там. Улицы кипят. Машины пролетают в потоке, люди куда-то бегут. Всё пульсирует. Это притягивает. Город зовёт меня. Он манит, как сирена — мягко, напористо, обещая ответы. Обещая… цель? Я делаю шаг. И сразу падаю. Пол уходит из-под ног. Небо рвётся вниз вместе со мной. Пустота засасывает, холодная, бесконечная. Всё тело сжимает, будто меня вытянули в тонкую нить. Я не кричу — даже этого нет. Только тишина и ужас. Грудную клетку разрывает вакуум, как будто из меня вырвали воздух, разум и душу разом. Я падаю в самую суть ничто. Я просыпаюсь. Резко сажусь и хватаю воздух. Сердце колотится так громко, что кажется, его можно услышать с улицы. — Всё в порядке, — тихий голос Баки раздаётся где-то сбоку, спокойный, как вода после шторма. — Это был просто сон. Я поворачиваюсь. Он сидит у стены, в тени, руки сложены на груди. Его почти не видно, но я знаю, что он там. И от этого становится легче. — Просто сон, — повторяю я, стараясь выровнять дыхание. — Классика жанра: белый свет, дверь, падение в бездну. Всё как по учебнику панических атак. Баки чуть двигается, будто усмехнулся, но не подаёт голос. Я натягиваю на себя куртку и оборачиваюсь к нему. Какое-то время мы сидим в тишине, но спать мне не хочется - все еще не по себе. То ли в попытке разрядить обстановку, то ли просто из любопытства, мой мозг начинает формировать совершенно неожиданные вопросы: — Слушай, а почему у военных всегда такая штука на ботинках? — Я киваю на его берцы. — Эти, как их… шнурки, которые идут не просто вверх, а ещё и вбок, и под пятку. — Так держатся лучше. И если правильно завязать — можно быстро снять. — Полезно, — я киваю с серьёзным видом. — А у тебя есть любимая еда? Типа… если бы надо было выбрать одно блюдо до конца жизни? Он молчит пару секунд. — Ты задаешь мне эти вопросы, чтобы потом написать статью? — Что?! Нет! — я фыркаю и сразу ощущаю, как лицо заливает жар. — Просто… пытаюсь не думать о том, что мы в заброшенном складе, за нами гонятся неизвестные люди с роботами, и у меня ещё до сих пор болит плечо, спасибо большое. — Понятно, — говорит он. И, кажется, забавляется. Честно, я могла бы поклясться, что угол его губ слегка дёрнулся. Я зарываюсь в кофту с ещё большей решимостью, стараясь не обращать внимания на то, как глупо выглядела. Пытаюсь отвлечься, глядя в тёмный потолок. Но взгляд снова возвращается к нему. Баки сидит спокойно, будто ему вовсе не нужно отдыхать. Глаза его едва различимы в полумраке, но я всё равно их вижу. Голубые. Чистые. И… глубокие. Не как глаза солдата. Как глаза человека, который слишком много видел и всё ещё не решился забыть. Я отворачиваюсь, прежде чем он заметит, что я пялюсь. И почему, чёрт побери, в его взгляде больше покоя, чем во всём этом мире?