Часть 22

Баки полз по вентиляции, почти не дыша. Он чувствовал: времени почти не осталось. В ушах всё звенело, словно сама тишина сопротивлялась его шагам. Идея с вентиляцией казалось настолько же глупой, насколько гениальной. Но сейчас главное было - успеть найти ее… ——— В помещении было слишком тихо для места, где кого-то убивают. Тонкие нити света пробивались сквозь полупрозрачные экраны — они отбрасывали на стены странные, пульсирующие тени, будто сама архитектура здания дышала в унисон с чем-то нечеловеческим. Лили сидела в центре комнаты — или уже не совсем сидела. Её тело казалось уменьшившимся, словно усохшим, как будто в ней действительно не осталось ничего, кроме тонкой оболочки кожи. Глаза были полуприкрыты, губы пересохли. Аппараты фиксировали падение жизненных показателей, но всё ещё не издавали ровного, финального сигнала. Из её груди тянулись тонкие энергетические жилы, переплетённые с проводами, и впивались в механизм за спиной высокого мужчины. Его кожа светилась — изнутри, будто в нём вспыхнуло второе, фальшивое солнце. Пульсации силы перетекали из Лили в его позвоночник, поднимались к черепу, и каждый новый всплеск делал его лицо всё менее человеческим. Глаза стали абсолютно чёрными. Лицо — натянуто, как пергамент. От тела исходил ритмичный гул. — Почти... — прошипел он, срываясь в экстаз. — Ещё немного — и я стану чем-то большим, чем вся ваша эпоха. В это же мгновение, совсем под потолком, металлическая решётка вентиляции медленно отодвинулась. Тень, пластичная и молчаливая, скользнула вниз по стене. Баки. Он приземлился беззвучно. Пара шагов — и он в центре зала. Глаза выхватывают только одно — её. Её побелевшее лицо. Неподвижные ресницы. Руки, висящие будто кукольные. И слабое, почти неощутимое биение сердца. Баки рывком отрывает одну из трубок от её груди. Аппаратура зашипела. Экран за спиной доктора моргнул красным. Но этого не достаточно. Баки ищет источник глазами, и быстро его находит — панель рядом с телом Лили. На панели — блок с пульсирующим ядром, через который проходит поток энергии. Вот он. Перемычка. Мост между ней и ним. Баки ударяет по блоку левой рукой, хватает всего пары ударов, чтобы система дала сбой. Контакт сопровождается едва слышным треском — будто воздух сам не готов принять это вмешательство. Одно движение. Второе. Связь рвётся. Верас поворачивается — слишком поздно. Баки, с точностью хирурга, всаживает нож прямо в панель — искры, ревущий гул, как будто воздух сам начал кричать. Поток, пронизывающий Лили, затухает, словно перерезанная артерия. Гудение панели переходит в истеричный писк, мерцание ядра срывается в судорожные всполохи. Верас, стоявший, поглощая силу, резко выгибается. Из его горла вырывается не крик, а что-то более примитивное — животный, искажённый вопль, будто сама плоть сопротивляется наплыву разрывающей мощи. Его глаза расширяются, зрачки дрожат, а по коже проходят пульсирующие волны света — неестественные, как будто кожа стала тонкой плёнкой над бурлящим вулканом. Он делает шаг — и тут Лили открывает глаза. Она вздрагивает всем телом, словно на долю секунды возвращается к жизни, но потом вновь теряет сознание. Доктор кричит — из его рта вырывается дым и нечто чёрное, будто сама тень сгорает изнутри. Баки уже не смотрит. Он срывает ремни с Лили: она всё ещё слишком бледна, но дышит уже более ровно. Тем временем доктор, сгорбленный, изуродованный своей же силой, поднимает голову. Глаза — два раскалённых угля, губы разорваны в безумной ухмылке. Он больше не человек. Или почти не человек. — Ты не успеешь её спасти, — сипит он, и в голосе — злоба, и что-то древнее, как будто говорит не он, а нечто сквозь него. Баки не отвечает. Он бросается вперёд, движение — резкое, выверенное. Удар в челюсть должен был свалить обычного человека, но Верас лишь слегка отшатывается. Кожа на его лице трескается, как перегретая керамика, и из трещин сочится тусклое, болезненное сияние. Ответный удар приходит стремительно — доктор вгрызается в пространство с такой скоростью, что воздух взрывается. Кулак врезается Баки в грудь, отправляя его в стену. Та содрогается, осыпаясь штукатуркой. Баки едва поднимается, сплёвывая кровь. Верас уже рядом. Его движения неестественны, как будто суставы перестроены, как будто кости больше не слушаются прежних законов анатомии. Он хватает Баки за горло и поднимает одной рукой, как куклу. — Ты не сможешь мне помешать, — хрипит доктор, прижимая Баки к стене. Баки бьёт по его руке локтем, потом коленом в живот. Слышен глухой треск — то ли кости, то ли рвущаяся плоть. Верас отшатывается, и Баки, ухватив момент, бросается вперёд, опрокидывая его на пол. Они катятся, сливаясь в один сгусток ярости, ударов и крика. Только вот сила в этом поединке была не на стороне добра… Медленно, будто тяжесть век непреодолима, Лили открывает глаза. Она смотрит вперед, не моргая. Дышит неглубоко, и в этом дыхании чувствуется странная ясность — будто в ней больше нет шума, а только одна мысль, вытеснившая всё прочее. Остатки силы внутри неё оживают — не как союзник, не как дар. Как нечто чужое, огромное, внезапно осознавшее, что его держат не там, где нужно. Она чувствует, как энергия поднимается из груди, собирается в центре тела. Сердце сжимается. Рёбра вибрируют. Лёгкие замирают на полувдохе. Это больно — как глубокая рана, но боль странно тепла. Почти человеческая. Она проходит через кожу, не оставляя следов, заливает помещение мягким, гипнотическим сиянием. Всё вокруг начинает дрожать, как в преддверии шторма, и через мгновение это превращается в нечто иное — бурю. Механизмы, стоящие вдоль стен, перегружаются. Один за другим они с треском взрываются, разбрасывая искры. Пол под ногами уходит в рябь. Стены плавятся, как воск, истекая вниз, обнажая внутренности лаборатории — провода, металлы, старую сталь. Верас кричит, выпуская Баки из рук. Он падает на бок, сжавшись в неестественной позе, пока Баки откатывается в сторону. Тело доктора сначала искажается — словно воздух вокруг него искривлён. Потом вспыхивает изнутри. Энергия, которую он пытался украсть, отказывается быть укрощённой. Поток энергии продолжает выходить из Лили и возвращается — к источнику, к амулету, к себе. Сквозь кожу Вераса проходит свет, выжигающий изнутри. Он выгибается, руки тянутся вперёд, пальцы искривляются. А потом он исчезает. Без крови, без тела — остаётся только сухой, обугленный след на полу и короткий, металлический привкус в воздухе. Как пепел на языке. Баки, всё это время пытавшийся подползти ближе к Лили, наконец добирается к своей цели, и крепко берет ее за руку. Вокруг всё гудит и рвётся. Падающие перекрытия. Сигналы тревоги. Звон разрушающегося металла. Но Баки не двигается. Он ждёт. Ждёт, пока это закончится. И заканчивается. Гул замирает. Искры исчезают. Воздух становится вязким, будто насыщенным пеплом. Пыль медленно опускается, покрывая всё тонким слоем. Тишина — неестественно густая. Только слабый скрежет сгоревших механизмов. Лили все также сидит в кресле, неподвижно. Волосы спутались, кожа почти прозрачная, но она дышит ровно, а на щеках уже появляется здоровый румянец. Будто все, что мешало ей жить в полную силу, исчезло. И рядом с её раскрытой ладонью лежит тот самый амулет. Теперь он снова зелёный. Мягкий, словно дышит. Как будто то, что в нем хранилось, вернулось туда, где и должно было быть. Баки долго смотрит на него. Потом — на неё. Дышит глубже. Глаза его спокойно холодны, но пальцы сжимают её запястье чуть крепче, чем нужно. Он берёт её на руки. Металл вокруг трещит. Где-то вдалеке — рёв приближающихся вертолётов.