Глава 4. Может быть, я не зверь

Рэйз Шины хрустели по гравию просёлочной дороги. Она змеёй вилась меж высоких сосен лесного массива за городом. В салоне машины было темно, пахло порохом, потом, бензином и... её духами. Что-то фруктовое, до щекотки в носу сладкое. Девчонка сидела у меня на коленях, зажатая между приборной панелью и моим телом, неподвижная, застывшая, как марионетка. Её тихие всхлипывания были ровным дополнением к гулу двигателя. Я чувствовал напряжение каждой её клеточки, дрожь, которую она пыталась подавить. Её страх был почти осязаемым, витал в воздухе, смешиваясь с адреналином, ещё не ушедшим из моей крови после зачистки. Я гладил её бедро почти неосознанно и не знаю, почему вдруг вспомнил события той пятилетней давности. Поймал отходняки после боя. Словил приход от мягких девичьих ягодиц, вжимавшихся в мой пах. Поплыл. И почти вырубился, вдыхая райский запах волос маленькой птички, которая тихонько и затравлено дышала под моими прикосновениями. Мои мозги затянулись каким-то маревом, и меня выбросило в ту ночь, которая изменила меня навсегда, из-за которой я стал зверем, которому похуй на всех, кроме своей стаи. Я смотрел в темноту за лобовым стеклом, но видел не сосны. Видел другое. Эту пустыню пять лет назад. Грязь, песок, крики, и осознание, что у тебя осталось только два варианта: стать монстром или стать трупом. Я выбрал первое. Вытравил всё, что могло помешать выжить мне и моим парням. Сделал из себя оружие — холодное, расчётливое. Иногда в такие моменты тишины после боя это всплывало. Не ностальгия. Констатация факта. Я стал тем, кто нужен был моей стае. Мы выбрались. И моя стая сейчас ехала рядом со мной домой, живые и невредимые. Потому что я превратил себя в чудовище, подавил в себе всё добро и все эмоции, чтобы их защитить. И я знал, что это правильно. Даже если маленькая птичка на моих руках считала меня воплощением своих самых страшных кошмаров из-за этого. Отношения — нормальные, здоровые — не для таких, как мы. Нам оставалось только насилие и страх. И может быть немного кайфа от обладания телами вот таких вот птичек. Огни фар внедорожников высветили впереди железные добротные ворота нашей крепости, которые радушно разъехались в стороны, впуская нас в наш дом. Знакомый лязг, скрип, и мы внутри. Я встряхнулся, провел ладонью по лицу, сбрасывая с себя остатки ненужных воспоминаний. Рип затормозил у бетонного куба штабного блока. Хаммер с рыжей сражались на заднем сидении, если бы у неё ещё был какой-нибудь шанс, по моему мнению, она только сильнее заводила его своим копошением. Моя же не шевелилась, сидела тихонько, пытаясь казаться незаметной. Я открыл дверь, выволок её на улицу, взвалил на плечо, потому что сомневался, что она за эту поездку созрела к сотрудничеству, а тратить время на уговоры я заебался, и прошёл в здание, легко взбежав по ступеням. На базе было темно, она погрузилась в ночной режим, под потолками коридоров тянулись люминесцентные лампы в решетчатых коробах, но они горели на четверть мощности, тускло. Я не любил яркое освещение. Оно обнажало всё, выставляло напоказ все пороки, не оставляя теней, чтобы скрыться. Не любил я и всякие-разные кислотные оттенки цвета, раздражающие своей жизнерадостностью. Поэтому здание мы оставили при реконструкции почти таким, как оно было до этого: строгие серые стены, лаконичные линии, не слишком много роскоши, если не считать дорогую технику, которую всё же стаскивали сюда парни постепенно — музыкальные центры, плейстейшн в каждой, мать её, комнате, плазмы на стенах и упакованная кухня. Я смотрел на это сквозь пальцы, снисходительно. Им нужно было как-то расслабляться, отрываться после вылазок, плюс теперь мы могли себе позволить это и даже больше. Тем более, база не была для нас просто местом дислокации. Это был наш дом. Единственное, что у нас было. А дома каждый может делать всё, что ему захочется. Поэтому я позволял парням разрисовывать стены похабными граффити, цеплять повсюду дурацкие постеры и заполнять пространство ненужными с точки зрения тактики вещами. Пусть делают, что пожелают, если это не мешает дисциплине. Шаги гулко отдавались в бетонном коридоре, пока я направлялся к своему логову. Я выбрал себе комнату в дальнем крыле, подальше от общих помещений и постоянного безумного шума остальной команды, который взрывал моё сознание с бесящей постоянностью. Тишина была для меня не роскошью, а необходимостью. Без неё мозг, постоянно работающий на пределе, начинал давать сбои. Поэтому я предпочитал находиться в стороне от общих гулянок. Идти было нормально, не напряжно, даже с дополнительным грузом в виде девчонки на плече. Я бы даже сказал, что птичка вообще почти ничего не весила. Была слишком легонькая и маленькая, как куколка. Я нёс её через серое нутро базы, как добычу, которую мне пока что не хотелось ни ломать, ни подавлять, просто переместить из точки А в точку Б. Из общей курилки начали доноситься басы тяжёлой музыки и хохот парней. Хаммер уже во весь голос орал припев какой-то отвратительной попсовой песни, устраивая свою личную вакханалию. Кто-то вскрывал выпивку, кто-то закидывался наркотой, как всегда. Я не повернул головы. Не замедлил шаг. Дошёл до своей двери, завалился в комнату. Щелчок замка, и всё. Внутри долгожданная тишина. Ни музыки. Ни голосов. Только наше с птичкой дыхание, общее на двоих. В отличие от остальных, я никак не украшал своё жилище. Мне было всё равно. Стены — голый бетон с чёрными полками. Кровать — простая с обычным чёрным бельём. Стол, пару стульев, сейф для оружия у стены, шкаф для одежды. Всё. Функционально, холодно, чётко. Как и я сам. Присутствие девчонки добавило к стерильной пустоте спальни ощущение ненужной мягкости, запах цветочных духов и тревожную нотку страха. Её внутреннее сопротивление, неприятие было ощутимым, как пульс под кожей. Я чувствовал его на своих ладонях, словно ток, пока нес птичку к кровати, прижимая руками округлые бёдра. Два шага, и я опустил её на матрас. Без резких движений и нарочитой грубости, но и без показательной нежности. Просто поставил объект в заданную точку. Цель перемещена. Комната безопасна. Можно и выдохнуть. Она заерзала, как только я отстранился, заизвивалась, отползла, как ошпаренная, забилась в закуток, прижимаясь спиной к изголовью. Пыталась не дрожать, я чувствовал, как она изо всех сил старается не показывать страха, но пальцы её выдали, тряслись мелкой дрожью, впиваясь в простыни под ней. Она смотрела на меня снизу вверх, как зверёк, как добыча, загнанная в угол. Карие глаза, полные слёз и от этого кристально-прозрачные, тревожно распахнуты. В них читался чистый, животный ужас. Но не истерика. Паника у неё ещё не перешла в это состояние. Она находилась в стадии замирания. Инстинкт включился: притвориться мёртвой, чтобы хищник потерял интерес. «Работает, но не со мной», — мелькнула у меня мысль. И ещё: «Хорошо. Значит не придётся связывать.» Я не стал слишком долго смотреть на неё. Она не была моей целью. Пока. Перед самым главным весельем, я хотел расслабиться другим способом. Поэтому повернулся к ней спиной, отошёл в центр комнаты, закинул руки за голову и покрутил шеей, разминая затёкшие мышцы. — Сиди тихо, — сказал птичке, не оборачиваясь. Голос прозвучал безэмоционально, как доклад по рации. — Я не в том настроении, чтобы объяснять тебе, что такое дисциплина. Сказал кажись ровно, без угрозы, но она всё равно в ответ всхлипнула. Я усмехнулся. Мне часто говорили, что у меня голос вымораживающе спокойный, как у психопата. А манера речи всегда действовала на людей угнетающе. Будто колючий лёд проникая им под кожу. Вроде и без ярости общаюсь. И без запугивания. Просто, как команду отдаю, а получается всё равно жутко. Меня это устраивало. Птичка тоже прочувствовала. Но, справедливости ради, она не двигалась. Пока ещё слушалась. Я прочистил горло и добавил, чтобы осознала ещё яснее: — Если я захочу тебя, девочка, мне не понадобится тебя спрашивать. Но сейчас мне нужно немного тишины. Так что, если ты не хочешь, чтобы я сменил планы, сиди спокойно. Ещё одно всхлипывание и тихое прерывистое дыхание. Я удовлетворенно кивнул и выпрямился. Знал, что она ожидает худшего. Умно. Всегда стоит ждать худшего. При любых обстоятельствах. Мы только так и выживали всё это время. Опустив руки от шеи, начал снимать амуницию, быстро и молча. Сначала бронежилет, тяжёлый, пропахший порохом и оружием. Потом разгрузку, ремень с подсумками. Всё аккуратно сложил на стул. Расстегнул кобуру, бросил оружие в сейф. Пистолет лёг рядом с ножом, присоединяясь к запасным магазинам. Заблокировал кодовый замок на дверце. Привычный ритуал. Приведение себя из состояния «боевой единицы» в состояние… какое-то другое. Не гражданское. Никогда уже гражданское. Просто менее напряжённое. Стянул потную футболку через голову, зная, что напугаю девчонку этим ещё больше. Кожу проветрило прохладным воздухом комнаты. Со стороны это могло выглядеть как демонстрация силы. Но я не специально решил светить перед ней мышцами, шрамами и татуировками. Просто хотелось взять передышку от всего лишнего. Так что птичке пришлось смириться с видом, хоть я и заметил, как она съёжилась ещё сильнее и зажмурилась на секунду. Оставшись только в брюках-карго, я вздохнул наконец полной грудью и подошёл к маленькому бару в углу, достал бутылку бурбона, открутил крышку. Не стал искать стакан. Сделал глоток. Горло обожгло терпкостью почти мгновенно. Огонь растёкся по пищеводу, согревая изнутри. Второй глоток. Тупая тяжесть начала расползаться по конечностям, притупляя остроту восприятия. Хорошо. Значит, живой. Боковым зрением увидел, как птичка осторожно отодвигается к дальнему краю кровати. Комментировать это я не стал. Если она была настолько наивной, что думала, будто это может её спасти, ну что ж... её проблемы. Я только молча приложился к бутылке ещё, прямо с горла. В голове приятно зашумело, зрение размылось, и тело окончательно расслабилось. Она наблюдала. Молча. А я так и не смотрел на неё напрямую, хоть и хотелось, чего уж там. Маленькая птичка зацепила меня, залезла в душу своими невинными оленьими глазами, в те уголки, в которых уже слишком давно никого не было. И я не знал, чем это всё в итоге закончится, но уже понимал, что возьму её себе, даже если она будет сопротивляться. Слишком сильно хотел, чтобы в этом себе отказывать. Плюс, алкоголь отключил предохранители. В комнате стало тихо. Я послушал, как девчонка дышала слишком громко. Слишком остро. Слишком притягательно. Поставил бутылку на стол и обернулся к ней. Медленно. Она сидела на дальнем краю кровати, подальше от меня, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Маленькая. Хрупкая. Такая испуганная, хоть и старалась не дрожать. И эти глаза прозрачные, которые так сильно мне нравились. База гудела где-то там вдали, словно преисподняя за стеной. Но здесь не ощущалось её жара. Здесь было холодно. Здесь всё замерло в ожидании. Внутри меня — только напряжение, тёмное и хищное, сидящее где-то под рёбрами. Но я держал его на цепи. Пока. Она не сводила с меня глаз. Сначала в них было только испуганное ожидание. Потом, осторожное осознание. А теперь ещё и зачатки гнева. Интересно. Я прислонился к стене спиной, скрестил руки на груди, не отводя от неё взгляда. Не моргнул ни разу и видел, как это её тревожит. Смешная птичка, так легко пугать. — Скажи, как тебя зовут, — бросил я ей негромко. В ответ — настороженное молчание. Тишина в ответ, как будто это могло помочь ей спрятаться. Я тоже помолчал немного. Давил весом паузы. — Я не спрашиваю дважды, — добавил через пару минут, усмехнувшись криво, и она нахмурилась, кажется, прокручивая в голове варианты, продолжать ли упрямиться, или всё таки отвечать. Наверное, временное сотрудничество показалось ей более здравомыслящим в её положении. — Никки, — выдохнула она через силу. — Полное имя, — я не собирался давать ей времени на сопротивление. — Николь Кларк, — уже громче выплюнула она с каплей раздражения в голосе, тут же задавленной страхом. Забавно. Не просто испуг. Я улыбнулся шире. Это уже было что-то, не пассивные рыдания, как до этого, не бессильная апатия. Всё-таки в моей птичке был стержень внутри, характер, даже если и слишком глубоко спрятанный. Её имя мне было по сути не нужно, оно не давало ничего. Ни привязки, ни значения. Просто звук. Но мне важно было услышать тон, и птичка не подвела. Она не захлебнулась слезами. Не захрипела от ужаса. Не задрожала, ещё больше, как ничего не значащая пустышка. Я оттолкнулся от стены одним плавным движением и подошёл ближе. Два метра. Один. Она не отпрянула, хотя тело у неё чуть вздрогнуло. Психофизиология. Тело всегда предаёт даже самых смелых. Вжалась в стену, но не закричала. Её глаза, широко раскрытые, сканировали моё лицо, ища хоть какую-то зацепку, понимание. — Ты осознаешь, где ты? — задал я следующий вопрос, скользя взглядом по заплаканному лицу. Она медленно кивнула, едва заметно. — Тогда не глупи, девочка. И не притворяйся, будто можешь отсюда выбраться. Не строй из себя героиню. Здесь это не работает. Просто подчинись. И всё пройдёт терпимо... Для тебя. И более приятно для меня. Я видел, как у неё дрогнули губы. Она нервно сглотнула. Хотела что-то сказать. Хотела. Но передумала. Я отступил на шаг, подождал, пока всё же решится. — Почему… — начала она. Голос был искажённый от слёз, царапающий, звучащий почти как шёпот. — Почему вы это делаете? Простейший вопрос. Из другого мира. Из мира, где ещё есть «почему» и «как правильно». Я улыбнулся и посмотрел на неё. Такая наивная. Это было даже мило. — Потому что можем, — ответил я честно. Никакой философии. Простой закон силы, на котором держался наш мир. Не угроза. И не оправдание. Просто факт. Теперь мы могли делать всё, что захотим. Потому что заслужили это право собственной кровью. Я вернулся к бутылке на столе, взял её, снова сделал глоток. Мне нужно было больше алкоголя в крови, чтобы продолжать ничего не чувствовать. За спиной звенело её дыхание. Прерывистое. Глубокое. Мне было интересно. Я знал тип жертв, которые ломаются через пятнадцать минут. Знал и тех, кто держится до последнего. Но вот в таких, как она была загадка… Слишком непредсказуемая для такого возраста. Вроде боится и дрожит, как листик на ветру, а потом где-то там в глубине мелькает злость. Я посмотрел на неё через плечо и растянул губы в улыбке. — Сильно больно не будет, девочка. Пока ты не дашь мне повода. Слова не были утешением для неё, которое я хотел бы ей подарить для спокойствия. Тем более я был уверен, что наши с ней представления о степени страданий отличались слишком кардинально. Слова были правилом. Я не выносил хаоса. У меня был порядок. Даже в аду. И все вокруг должны были его придерживаться. Особенно маленькие птички, которые попали в этот ад не по своей воле. Я допил бутылку, вернулся к кровати и сел рядом с ней. Пружины скрипнули. Она замерла, затаила дыхание. Мне понравилась эта реакция, чистая, неподдельная. Не в плане удовольствия, в плане контроля. Пьяный мозг отметил это слишком прямолинейно. Я хмыкнул и неторопливо, давая ей время осознать, протянул руку и коснулся её щиколотки. Кожа её была холодной и удивительно гладкой. Контраст с моими шершавыми пальцами. Мягкая, шелковистая, мне нравилось ощущать эту бархатистую нежность под своими ладонями. Алкоголь ударил мне в голову окончательно, делая своё дело. Мысли становились вязкими, движения чуть менее отточенными, как будто кто-то выкрутил фокус в ноль. Плотный, тяжёлый туман вместо чёткого расчёта. Моторика держалась — годами натренировано, — но внутренние фильтры уползли куда-то на задний план. Я чувствовал усталость, накатывающую тяжёлой волной, и другое, более тёмное и простое желание. Она была здесь. Беззащитная. Моя. Девчонка отмерла и дёрнулась, как от удара током, когда я сместил ладонь ей под колено. Инстинктивно рванулась прочь. И когда она так резко отпрянула, во мне что-то будто щёлкнуло, раздражение вспыхнуло мгновенно, подогретое выпивкой. Она убегала, а у меня включился инстинкт преследовать. Я схватил её за щиколотку и потянул обратно, рывком, жёстче, чем следовало бы. — Успокойся, — голос прозвучал низко, предупреждающе, естественно, она не послушалась, заизвивалась ещё активнее. Я подмял её маленькое стройное тело под себя, прижал запястья над головой, удерживая в своей хватке. Она дышала так, будто воздух резал ей лёгкие, чаще, надсаднее, в её груди что-то захрипело от паники, и под этой дрожью проступал другой звук — истерика, набирающая обороты. Попыталась вывернуть руки, я удержал. Не делая больно, но твёрдо, просто неподвижно фиксируя на месте. Для неё это была очевидная угроза, и она не выдержала. Забилась, задергалась, заорала на полную грудь. Раз, другой. Я поморщился, пронзительный визг неприятно резанул по барабанным перепонкам. Она мотала головой так сильно, что длинные пряди тёмных волос хлестали меня по лицу. Я не стал её бить или придушивать. Просто держал и терпеливо пережидал истерику. Заткнулась она только тогда, когда закончился в лёгких воздух, видимо. И посмотрела на меня, тяжело дыша. — П-пожалуйста… — её голос сорвался, лицо скривилось от слёз. Похоже, слишком рано я убедил себя в наличии у неё характера. — Не надо, ну пожалуйста. Не трогай меня. Отпусти… — Не усложняй, — сказал я, чувствуя, как её пульс бешено стучит под моими пальцами. Ви́ски распалял меня, делал нетерпеливым, жаждущим. Член встал от одного только ощущения её мягких изгибов под моими твёрдыми мышцами. Мне нужна была разрядка, и только она могла мне её дать. — Не делай хуже себе, девочка. И тогда она сорвалась на рыдания. Тело затряслось уже не от попыток вырваться, а от неконтролируемых всхлипываний. Я цокнул языком, потому что это всё это начало меня порядком бесить, и, не обращая внимания на то, что она пыталась мне помешать, отпустил её запястья и начал стягивать с неё платье через голову. Птичка тут же воспользовалась тем, что я освободил ей руки. Замолотила кулачками по моей груди, по бицепсам, везде, куда могла попасть. Я не обращал внимания, её слабые удары ощущались, как комариные укусы, проблем особых не доставляли, только раздражали. Поэтому я перестал вести себя вежливо, ухватился за ткань в районе её декольте и рванул в стороны. Платье расползлось на две половины, соскальзывая с тела. Я хмыкнул, взглянув на скромное закрытое белье девчонки, и снова опустился на её тело, прижимаясь губами к её шее. — Не надо, не надо, не надо... — твердила она, как заведенная, будто её на этой фразе заклинило. Мне уже было плевать. Она упиралась ладошками, отчаянно дрожащими и холодными, в мои плечи, пыталась спихнуть с себя, оттолкнуть. А я слюняво целовал её горло, втягивая в рот кожу и оставляя багровые засосы по всей длине от подбородка до ключиц. Расстегнул лифчик и отбросил его в сторону. Она мгновенно перестала меня отпихивать и прикрыла ладонями грудь. Я выгнул бровь и хмыкнул насмешливо. Серьезно, девочка? Уцепил обратно её запястья, легко оторвал от тела и снова прижал над её головой, удерживая одной рукой. Посмотрел вниз. Даже сквозь алкогольный угар почувствовал, как пересыхает во рту. Её сиськи были, мать их, идеальными. Совершенной формы упругие полушария с аккуратными темно-вишневыми сосками. Я опустил голову и обхватил один губами, а девчонка подо мной отчаянно взбрыкнула и всхлипнула. — Отпусти! Перестань! — заорала на надрыве и выгнулась в тщетной попытке избежать прикосновения моих губ хоть как-то. — Перестань дергаться, — зарычал я в её кожу и прикусил сосок, от чего она взвизгнула. Драматизировала, кусал я не больно, скорее как предупреждение не выебываться. — Я быстро. Потерпишь пол часа, ничего с тобой не случится. — Я девственница! — крикнула она так громко, будто это была её последняя карта, которую она ещё могла разыгрывать, последняя преграда для меня, и последняя надежда для неё. Воздух будто лопнул от этой фразы. Даже мой пьяный мозг отрезвел на секунду, как будто кто-то плеснул мне ледяную воду на голову, от этой нелепой карты, которую она швырнула мне в лицо. Я не ожидал этого. Девственница, блять. Вообще охуенно. Проблемы, умноженные на два. Я поднял голову от её груди и посмотрел на её лицо. Она быстро и прерывисто дышала, на грани со всхлипами. Я медленно разжал пальцы и убрал руку от её бедра, где уже начал тащить вниз трусики. Приподнялся на локте, отодвинулся на пару дюймов, изучая её. Лицо было залито слезами, в выражении, помимо страха, теперь горела искра чего-то другого. Стыда? Ярости? Неважно. Это меняло расстановку. Не принципиально, но меняло. Игру, которую я затеял от скуки и желания, она невольно усложнила. Теперь это была не просто законная добыча для меня. Это была проблема. А проблемы нужно было решать. Я отвёл взгляд, скатился с неё, встал на ноги, снова потянулся к бутылке в баре. Уже к новой, потому что предыдущую я прикончил в одного. Нужно было дать отдышаться нам обоим. Себе, чтобы немного успокоиться. Ей, чтобы понять, что её «козырь» не сработал так, как она надеялась. Тишина в комнате снова стала плотной, тяжёлой, я вернулся к кровати, девчонка успела закутаться в простыни и спрятать от меня своё голое тело. Смешно. Я шумно выдохнул через нос, рывком наклонился, схватил её за волосы, удерживая голову неподвижно, приставил бутылку к её губам. Она скривилась, замотала головой, попыталась отодвинуться. — Пей, — процедил я глухо, и сильнее дёрнул за волосы, так, что у неё из глаз снова брызнули слезы. — Тебе же будет лучше, если расслабишься. — Нет! Я не буду! — упрямилась девчонка, стискивая зубы и мотая головой. Я вздохнул и встряхнул её, заставляя посмотреть мне в глаза. — Я сказал, пей, — произнёс с расстановкой, веско, чтобы прочувствовала. — Продолжишь сопротивляться, и я тебя жёстко выебу, наплевав на то, что ты девственница. Будешь слушаться, и я дам тебе время привыкнуть, и сегодня мы ограничимся только твоим ртом. Ну! Я пристально смотрел на неё, наблюдая всю гамму эмоций на её лице: страх, панику, ужас, ненависть, омерзение, злость. Мне было похуй, она нужна была мне для того, чтобы сбросить напряжение, но возиться с девственницей, которая будет орать от боли на протяжении всего траха, у меня сейчас и правда не было особого желания. Поэтому я был согласен на компромисс. Миг, когда она сдалась, я запомнил надолго, потому что он буквально молнией прошёлся по моему позвоночнику. Я увидел в её глазах обречённость, и девчонка застыла, переставая дергаться, и приоткрыла рот. Я наклонил бутылку и влил в нее алкоголь, она сделала пару глотков, закашлялась, задышала открытым ртом. Похоже, чистый неразбавленный виски она раньше не пила. Я подождал, пока она отдышится, и заставил выпить ещё. Несколько секунд, и её повело, взгляд затуманился, стал безучастным, движения замедленными, раскоординированными. Она замерла на краю кровати, опустившись попкой на пятки и сложив руки на коленях, уставилась в одну точку на стене, уже не беспокоясь о собственной обнаженности и о том, что теперь я имел возможность видеть её во всей красе. Я отставил бутылку в сторону и шагнул к ней, протянул руку, провел пальцами по засосам на шее. Внутри вспыхнуло какое-то странное, почти животное удовлетворение, потому что я оставил на ней свои метки и хотел ещё. Член снова болезненно натянул штаны. Я немного отступил назад, положил руки на ремень, стал расстегивать пряжку. — Слезай. На колени передо мной, — скомандовал птичке хриплым от возбуждения голосом. — Если не подчинишься, о нашем соглашении можешь забыть. Она оторвалась от созерцания стены, посмотрела мне в глаза, и меня словно кувалдой под дых ударило. Её взгляд был таким уязвимым, потерянным и одновременно с этим оставался кристально-прозрачным, именно таким, как мне нравилось. Я сглотнул, наблюдая за тем, как она медленно сползла на пол и опустилась на колени передо мно, видимо, приняв всё же решение слушаться. Или это алкоголь просто так на неё влиял, побуждая к покорности. В любом случае, сопротивляться она временно перестала, и я шагнул к ней ближе, расстегивая ширинку и доставая член. Он, уже твёрдый и в полной боевой готовности, завис перед её лицом. Я увидел, как она чуть отвернула голову в сторону, и не дал снова прорасти зачаткам борьбы в ней. Ухватил за волосы на затылке, ткнулся головкой ей в губы. — Сосала когда-нибудь до этого? — спросил, тяжело дыша от возбуждения. Вид моего хуя у её рта выбил из головы все рациональные мысли, кроме жгучего желания этот рот выебать. Девчонка вяло мотнула головой из стороны в сторону, и я усмехнулся, погладив пальцами другой руки её щеку. — Ничего, научишься. Открывай. Член скользнул в тёплое, мокрое, тесное пространство её рта, как только она разомкнула губы. Я застонал и откинул назад голову, размеренно двигая бедрами. Пульс зашкалил, в ушах застучало, приглушая все остальные звуки. Я слышал только собственное хриплое дыхание, хлюпанье её рта и рвотные позывы, когда я толкался слишком глубоко. Но сейчас мне было плевать на её дискомфорт, потому что я дорвался до того, чего хотел. Удерживал руками её голову, чтобы не могла слезть с члена, и трахал её лицо, наращивая темп и двигаясь всё быстрее и жёстче. Она упиралась ладонями мне в бедра, пальцы впивались в кожу через ткань штанов до боли, но мне было всё равно. Я чувствовал только то, как её губы обхватывают мой ствол. Мягкие, влажные. Неумелые, но мне хватало и этого, чтобы ловить кайф. Я толкнулся последний раз, как можно глубже. Оргазм захлестнул, словно землетрясение, я глухо и низко простонал, тело дрожало, мозги коротило от удовольствия. Кончил ей в рот, подержал член внутри ещё несколько мгновений, пока не пришло в норму дыхание и зрение, и вытащил, опустив взгляд вниз, на неё. Она упала на четвереньки, как только я перестал удерживать, закашлялась, пытаясь хватать воздух открытым ртом, по подбородку потекла слюна вперемешку с моей спермой. Я посмотрел, как дрожат её плечи, как ходит ходуном голая спина с отчетливо выделяющимися на ней позвонками. Вид девчонки, сидящей на полу моей спальни в одних только трусиках и с лицом, покрытым моим семенем, почти заставил меня возбудиться опять, но я сдержался. Заправил член в штаны, нагнулся к ней, хватая за предплечье, рывком поднял на ноги. Она пошатнулась, невольно ухватилась за меня, упругие сиськи прижались к моему голому торсу, и я втянул воздух сквозь стиснутые зубы, чтобы не сорваться окончательно. — Ну? Не сдохла от простого минета? — спросил, приподнимая её подбородок пальцами. Девчонка ничего не ответила, и я хмыкнул, поднял её на руки и понес в ванную. — От траха тоже не сдохнешь. Может даже тебе понравится. Умыться хочешь? Знал, что хочет, даже если молчала, не собираясь со мной разговаривать. Поэтому опустил её на пол у раковины, подождал, пока она смоет сперму с подбородка и шеи и прополоскает рот. Её ещё шатало от вынужденного опьянения, она не твёрдо держалась на ногах, но так было лучше. Напоил я её для её же блага. Она и сама это поймет потом, когда проснётся и хорошенько подумает. И я надеялся, что она больше не будет давать мне повода поступать именно так. Чем скорее смириться со своим положением, тем будет лучше. Для всех. Ну а пока я отнес её обратно в постель, укутал в одеяло и растянулся рядом. Можно было позволить себе наконец расслабиться и нормально поспать. Впервые спокойно за последние несколько адских недель войны с торговцами живым товаром. Темнота и пустота затягивали меня в свои объятия. И тихое сопение моей птички у меня под боком делало мой персональный ад чуть более сносным, чем обычно. Поэтому, птичка, добро пожаловать в ад.