Глава 12. Притягательная уродливость

Хаммер То, что я на периметре, я помнил и без подъебываний кэпа. Просто идти туда мне не хотелось, и я предпочитал оттягивать момент. И не только потому, что дежурство было скучной штукой. Обходить посты, следить за камерами, контролировать въезды. Рутина, от которой блевать тянуло. Я предпочитал динамику. Перестрелки, опасность, адреналин в крови. Вот если бы Рэйз сказал, что я должен поехать и лично проломить башку этому Мэйсону Кроу, я бы, наверное, кончил от радости. А так... Тем более меня беспокоило состояние огонька и я не хотел оставлять её одну. Кэп правильно сказал, я не привязывался. И не беспокоился. Мне было плевать. Побоку. Похуй. Всегда и со всеми. Что изменилось сейчас, я и сам не знал. Привык к ней? Возможно. Мне нравилось, что она рядом всегда. Что я могу выплескивать на неё все свои уебищные фантазии и желания, а она ничего не может сделать, кроме как принимать это. Мне нравилось, что она сопротивляется, ершится, кусается. Это поддерживало мой интерес. Мне не было скучно. Когда девки западали на меня после того, как я их ебал, это сразу же делало их для меня пустым местом. Всё. Добился. Не интересно. Рутина, скука. От этого моё безумие бурлило внутри намного сильнее, и я становился абсолютно неконтролируемым. Наверное, я с детства был ебанутым. Постоянно ввязывался в драки, спорил с учителями, попадал в передряги. Отец бил меня. Жёстко. Он был копом, всегда на нервах. Нервы вымещал на матери и на мне, когда я был достаточно глуп, чтобы попадаться ему под руку. Я частенько ходил с синяками на пол лица, разбитыми губами и ребрами, болевшими от пинков тяжелым отцовским сапогом так сильно, что трудно было дышать. Никто не вмешивался. На людях он был образцовым представителем приличного общества. Полицейский с кучей наград за пазухой, верный муж, хороший отец, которому просто не повезло с сыном. Когда я стал попадать под аресты в подростковом возрасте, — то магазин ограбили с пацанами, то подрались с бандой из соседнего района стенку на стенку, то подрезал нарика, косо взглянувшего на меня в подворотне — бате даже сочувствовали. Не понимали, как у такого положительного человека мог родиться такой отброс, как я. Никто же не видел, как этот положительный по вечерам брызжет слюной, крича в очередном припадке гнева на жену, боящуюся и слово против него сказать. Никто не видел, как он бьёт меня головой о плитку на кухне за то, что я не так отрезал себе кусок хлеба. Никто не видел, какой монстр скрывается под "положительной" видимостью. Я не успел вернуть ему то, что он в меня заложил. Я вырос, стал злым и диким зверем, а это ничтожество погибло за два года до своей пенсии, выехав на вызов об обычном домашнем насилии и попав под перестрелку каких-то вонючих мексов, торговавших коксом на районе. Мне было жаль, что я не успел отомстить ему как положено, но я не таил обиды на отца. Он сделал меня тем, кто я есть. Таким же монстром. Возможно. Но с той поры моё безумие постоянно требовало выхода. Мне нужна была жесть, кровь, смерть, чтобы не разваливаться изнутри. Мне нужен был кто-то, кто будет рядом и позволит мне быть дьяволом во плоти, даже если это будет по принуждению. Это немного притихло, когда я пошёл в армию. Сначала всё было так же, как и на гражданке. Я разъебывал всех, получал выговоры и наказания. А потом попал в отряд кэпа, и понял: вот это моё. Это моя семья. Которые ни разу не осудили меня, не пытались переделать и перекроить по правилам. Просто принимали меня таким, какой я есть. И за это я готов был под пули за них лезть. Самому смешно, но, видимо, оставалось во мне всё ещё что-то человеческое. И я хотел, чтобы огонёк была такой же. Чтобы приняла меня со всеми моими недостатками. Я ломал ее сначала из принципа. Просто чтобы посмотреть: выдержит ли. Она выдержала. И тогда я понял, что нашёл кого-то наконец под стать себе. Такую же стихию неконтролируемую. Такую же на всю башку двинутую. Да, мы немного не с того начали. Но я же не собирался ни себя, ни её обманывать. Я был тем, кто я есть. Убийцей, чудовищем. Монстры не ходят на свидания. Не дарят цветы. Не ухаживают и не заботятся. Они дарят боль и страдания, и я хотел, чтобы моему огоньку это нравилось. А она, похоже, просто наконец-то окончательно сломалась, и это меня печалило. Потому что даже несмотря на все мои громкие заявления о том, что если она сломается, я просто добью её, чтобы не мучилась, и выброшу, я знал: я никогда так не сделаю. Я не привязывался. Никогда. Но именно к ней я почувствовал какую-то привязанность. Извращенную, больную, неправильную, да. Но я знал, что больше не сумею просто вот так... без неё. Я собирался на периметр и поглядывал на неё краем глаза. Мои хождения по комнате её совсем не трогали. Она сидела на кровати, поджав под себя ноги, в моей черной футболке, которая была в два раза больше, чем нужно, и окутывала её стройное тело почти до колен. Опиралась спиной о стену и пялилась в одну точку перед собой. Я надел униформу, тоже чёрную, зашнуровал ботинки, присев на корточки, выпрямился. Пригладил у зеркала волосы, нужно было ещё зайти в оружейку и взять бронежилет и стволы. Ну это попозже сделаю. Подойдя к кровати, я остановился напротив Роми. Близко, колени почти упёрлись в матрас. Скрестил руки на груди. Она подняла голову, посмотрела на меня задумчиво. Я тоже скользил взглядом по её лицу. Синяки у неё давно сошли, я уже пару недель с ней особо не зверствовал. Но она очень похудела за последние два месяца, хоть я и старался её нормально кормить. Больше не играл в кнут и пряник, и всякие там наказания. Приглушенный свет от лент под полом падал на её лицо, делая её скулы ещё более острыми, а кожу ещё бледнее, особенно на контрасте с рыжими волосами, которые торчали во все стороны растрепанными прядями. Она не стала причесываться, когда проснулась, и это мне тоже не нравилось. Я привез ей всякие женские штуки из города, словив временное помешательство на прошлой неделе. Расчески, резинки, крема, косметику, бельё, одежду. Но она не хотела к этому притрагиваться, и это почему-то бесило меня. Скорее всего потому, что я один единственный раз в жизни проявил доброту, а она просто отвергла это, как ничего не значащее дерьмо. За это мне хотелось обратно её ремнём отхлестать, но я сдерживался. Просто стоял и смотрел на неё пристально. Под моим взглядом она поерзала, откашлялась и подползла ближе к краю кровати. — Ты уходишь? — спросила, смотря на меня снизу вверх, я кивнул. — Так почему не идёшь, а стоишь и смотришь? Хочешь... Она сделала выводы из моего молчания и потянулась руками к поясу на моих штанах. Я перехватил её запястья, не дал лезть мне в трусы, хотя её энтузиазм и радовал, чего уж там. Но сейчас мне было не до интима. Слишком много думал, и эти думы мне абсолютно не нравились. Она остановилась, перестала пытаться расстегнуть ремень и села на пятки, хлопая на меня удивленно ресницами. Да, Хаммер, добровольно отказывающийся от минета, был, наверное, тем ещё зрелищем. Я хмыкнул и отпустил её руки, провел ладонью по волосам. — Не хочу. Нет времени на отсос, нужно через пять минут быть на периметре, — пояснил небрежно, как будто самого собя пытался убедить в причинах своей временной импотенции. — Ты как себя чувствуешь? Болит что? Есть хочешь? Или, может, включить тебе музыку? Она посмотрела на меня скептически, как на идиота. По крайней мере,я таковым себя почувствовал и усмехнулся криво в ответ на её взгляд. Да, крошка, я такой, ну и что ты мне сделаешь? — Не болит. Ничего не надо, — проронила она спустя пару секунд, закусив нижнюю губу. — Почему? — я нахмурился. — Ты тогда говорила, что ты любишь музыку. — Да, говорила, — она беззвучно и горько фыркнула. — И после этого ты выебал меня в зад. Не надо ничего, Хаммер, правда. Просто иди, куда тебе там нужно. Я вздохнул. Она опять меня выбесила. Я начинал думать, что у неё просто был к этому врождённый талант. Выебал в зад. Как будто это ей нихера не понравилось. Сама же специально меня провоцировала. Я помолчал пару минут, просто задрав голову и глядя в потолок. Потом отошел к столу, открыл ноут, разблокировал, снял пароли. Всё равно у меня там ничего личного не было, только игры, фильмы и музыка. Да и сеть я просто-напросто вырубил. Так что оставил его включенным на столешнице и сказал: — Если всё же захочешь отвлечься от ничегонеделания и что-нибудь послушать. В игры только не заходи и не сливай весь эпик-шмот вендору, и не перекачивай билд в мусор. Мне будет очень обидно, если ты это сделаешь, чтобы мне поднасрать. Она ничего не ответила, и я не стал и дальше пытаться наладить контакт. Просто развернулся и вышел из комнаты. Пусть делает, что хочет. У неё целая спальня в её распоряжении. Хочет — купается, хочет — спит, хочет — фильмы смотрит. Шикарная жизнь для женщины вообще, ничего не делать и жить на всём готовом. Так и нехуй выеживаться. Разозлившись обратно от того, что за такие шикарные мной созданные условия я благодарности опять не дождался, я заперся в оружейку, посрался с Шэдоу на эмоциях и отправился проверять периметр. База была большой, и я знал, что придется потратить на обход порядочно времени. Я закрыл за собой боковую дверь, спустился по бетонной лестнице и вышел на улицу, ночь уже спустилась на лес вокруг и была темной и вязкой, как густой мазут. Над головой только звёзды поблескивали да свет прожекторов раз в пять минут проходил по заборам широкой дугой и гаснул. Ветер шевелил верхушки сосен над колючей проволокой, где-то далеко скрипел металл старой ограды. Было свежо и тихо, не так душно, как в помещении. — Хаммер на внешнем кольце, — бросил я в канал, оттянув рацию, прикрепленную к бронику. — Принял, — ответил флегматично Боунс с поста наблюдения. Датчики движения стояли у нас через каждые двадцать метров и система была надёжнее швейцарских часов, но я всё равно пошёл вдоль линии, медленно и методично проверяя всё глазами. Техника техникой, но себе я доверял гораздо больше, чем дохлой механике. Подошвы сапог глухо хрустели гравием. Я свернул к северному сектору. Поднял тепловизор. Мир сразу же стал зелёным и плоским, ничего необычного не было. Только контуры деревьев и холодный бетон. Единственное тёплое пятно, генератор у дальнего ангара. — Северный сектор чист, — передал я в рацию. — Принял, — ответил Шэдоу всё ещё недовольно. Злился из-за нашей перепалки перед выходом. Да и похуй. Я усмехнулся и выключил рацию. Он был на дальнем периметре, за забором, дальше линии деревьев. Проверял подступы и ворота. Я же прошёл к углу базы. Здесь всегда было темнее, чем на остальном периметре, особенно ночью, прожектор не доставал сюда. И тут у нас было что-то вроде септика. Мусорные баки, контейнеры с органикой. Забор был двойной: бетон, сетка, потом колючка сверху. За ним лес и старая сервисная дорога, по которой никто не ездил давно уже. Отсюда мы проблем никогда не ждали, проверяли чисто для соблюдения протокола и правил. Я остановился, прислушался. Ночь дышала лесной жизнью. Где-то за забором треснула ветка. Лиса. Или ёж. Что-то недостаточно крупное, чтобы быть опасным. — Контакт? — лениво уточнил Боунс по рации. — Если только белка с ножом, — ответил я и услышал короткий смешок в ответ в эфире. Удивительно. Обычно от него и улыбки добиться было нереально, не то, что смеха. Заболел, наверное. Ну или я прокачал своё чувство юмора. Я покачал головой и собирался уже двинуть дальше, как вдруг услышал какой-то тихий шорох от контейнера. Замер, прислушался, звук повторился. Какое-то копошение, царапанье. Мусорные баки, ночь и удаленность от жилых помещений сложились в логическую картину. Крысы, мать их за ногу. Нужно будет сказать Рэйзу, что пора вызывать дератизаторов. Я включил фонарик, прикрепленный к куртке, и присел на корточки перед баками, чтобы рассмотреть получше. И вздрогнул от неожиданности. Из-под контейнера раздался тихий жалобный мяв. — Твою ж мать, — я приглушённо выругался. Жёлтый луч высветил небольшую бетонированную площадку перед чёрными контейнерами. Между ними, забившись в щель под баком, сидел, распушив шерсть, и смотрел на меня огромными испуганными зелеными глазами рыжий котенок. Маленький совсем, на вид около двух месяцев. — Ты откуда тут взялся, приятель? Я офигел, конечно. Мы посреди леса. База находилась в приличном удалении от города, каких-либо населенных объектов в радиусе пары миль тут не было. Откуда тут взяться котенку? Тем более такому маленькому. Может, мать-кошка была бродячей и обитала в лесу, как дикая. Или кто-то просто завез в лес и там выкинул, и он скитался, пока не набрел на базу. Как тогда вообще пролез сюда? Под воротами? И Боунс, который мухи не пропустит, не заметил? Немыслимо. Или он несколько дней уже тут шарился, просочившись в другую смену? Голодный, наверное. Я вздохнул, протянул руку к мелкому комку ярости на тонких ножках, который усиленно зашипел на меня, демонстрируя свою грозность, ухватил его за загривок и вытащил из-под контейнера. — Иди-ка сюда, малыш, — проворчал я и осмотрел шипящее нечто с рыжим хвостом, топорщившимся елкой, уже более внимательно. — Так ты девочка, да? Кого-то то ты мне определенно напоминаешь. Такая же злая и огненная. Я хмыкнул, пригладил торчащую во все стороны длинную шерстку ладонью, и сунул котенка за пазуху. Она пошипела там ещё немного, возмущенная наглостью обращения, а потом пригрелась и замурлыкала. Я улыбнулся и пошёл дальше проверять периметр. *** Роми Ноут бликовал включённым экраном, но я не обращала на него внимания. Мне было плохо. Так плохо, что впору было взять этот самый ноут и размозжить им себе голову. Не физически плохо. Морально. Я не вывозила. Моя психика не справлялась с тем, что происходило. Я не узнавала себя. Мне постоянно хотелось плакать, но я не плакала. Постоянно хотелось спать, но я не могла спать, только забывалась на пару часов изредка, когда становилось совсем уж невмоготу. Я очень долго, буквально часами, могла смотреть на зеркало и фантазировать о том, как я разобью его, порежу себе вены, истеку кровью, и всё закончится. Меня останавливало то, что Хаммер в последнее время надолго не уезжал, и я боялась, что он вернётся, найдёт меня, спасёт, а потом вообще будет держать постоянно связанной, чтобы я даже так не пыталась от него сбежать даже таким вот образом. Я не видела выхода. И это медленно, но верно убивало меня. Поэтому я не хотела больше слушать музыку. Музыка была частью прежней меня, а прежней Роми больше не было. Она умерла там, на том кресле, трахаясь в задницу с человеком, который обещал ей убить её мать и брата самым жестоким способом. И я знала, что она не воскреснет больше. Поэтому просто существовала с новыми реалиями. Не боролась больше с Хаммером, не сопротивлялась, когда он хотел поиметь меня. Иногда я ловила себя на мысли о том, что просто сижу часами напролёт и рассматриваю его. Как он играет в свои игры или чистит оружие. Как светлые пряди волос падают на его лицо. Как меняется его выражение, когда он злится или улыбается. Никки бросила меня, и у меня больше никого не осталось. Хаммер был моей единственной альтернативой общению, и мне приходилось с ним взаимодействовать, чтобы просто не сойти с ума от одиночества. Я просидела на кровати даже не знаю сколько времени. Ноут давно погас и погрузился в спящий режим. А я просто сидела и думала. О том, что будет, когда от меня вообще ничего не останется. О том, что я сделаю, когда он начнёт мне нравится. А это точно будет. Я читала раньше о том, как действует Стокгольмский синдром. Это уже происходило. Я начала его оправдывать. Где-то там, в самых дальних уголках головы. Пыталась понять причину, почему он такой. Его мучили в детстве? Его обижали в армии? Он попал в плен, и ему там сломали психику? Я злилась сама на себя за то, что я вообще об этом думаю. Мне не должно было быть никакого дела до того, какой он и что с ним вообще не так. Но я не могла себя заставить успокоиться. Проблема была в том, что мне не о чем здесь было думать. Я была в вакууме. И это очень сильно влияло на меня в плохую сторону. Я устала сидеть и размышлять об этом, поэтому встала и пошла в ванную. Умылась, расчесала наконец волосы. Хаммер привез мне недавно какие-то вещи из города, я не взглянула и не пользовалась ими, потому что у меня было что-то вроде апатии. Но сейчас я посмотрела на себя в зеркало и мне не понравилось то, что я там увидела. На меня смотрела тень меня прежней. Худая, измученная. С огромными траурными глазами на пол лица. Мне стало страшно. До жути страшно. Это ощущение не успело оформиться во что-то конкретное — скрипнула дверь, кто-то вошёл в комнату. К нам никогда никто не приходил. Мужики не хотели лезть к Хаммеру, на то, что придёт Никки, я уже больше и не рассчитывала. Значит, мой дьявол вернулся с обхода домой. Несколько часов одиночества слишком быстро закончились, я и заметить не успела. И ужаснулась тому, что обрадовалась. Ведь больше мне не нужно было сидеть одной и вариться в ненависти к самой себе. Я наскоро вытерлась полотенцем и вернулась в комнату. Хаммер возился у порога со своей курткой. Увидев меня, он притормозил, поднял голову и... улыбнулся... Я опешила. Просто остолбенела, потому что улыбка его не была безумной, как обычно. Не походила на гримассу гиены, которая вознамерилась тебя сожрать, но перед этим ещё и посмеяться над тобой хорошенько жаждала. Улыбка была открытой и искренней. И он в два шага преодолел расстояние между нами, остановился напротив меня и достал из-за пазухи какой-то рыжий пушистый комок, я даже не поняла сначала, что это. Комок встряхнулся, распахнул зелёные глаза, зевнул, показав острые зубки и розовый язычок, и сказал пискляво и недовольно "мяу". Я поперхнулась воздухом и закашлялась. Хаммер хохотнул коротко и протянул мне котёнка в вытянутой руке. — Вот, нашёл на периметре, мерзла под мусорными баками, сдохла бы от голода, или крысы бы съели, — сказал, продолжая улыбаться. — Я решил принести тебе. Смотри, огонёк, какая она миленькая. Это девочка. Рыженькая, как ты. Я сглотнула. Дышать почему-то стало сложно. Что-то в груди стиснулось слишком сильно, мешая думать и говорить. Хаммер, не обращая на мою реакцию внимания, втиснул кошечку мне в руки и ушёл в ванную. Я не знала, куда себя деть. Я любила животных, как и все нормальные люди. Дома мы правда никогда не держали ни собак, ни кошек, у брата была аллергия, но я иногда мечтала о собственном звереныше, который будет любить меня беззаветно и преданно, просто за то, что я — это я. Но я никогда не думала, что Хаммер может к кому-то вообще проявить добро. Даже вот к такой симпатичной кошечке. Я посмотрела на шерстяной шарик у себя в руках. Шарик нагло посмотрел на меня в ответ и снова мяукнул, на этот раз более громко и требовательно. Я отмерла и погладила её по ершистой спинке. — Что, кушать хочешь, маленькая? — прошептала, кошечка на это согласно мяукнула, будто понимая то, что я у неё спрашиваю. — У меня ничего нет... Сейчас... Я вздохнула и пошла за Хаммером в ванную. Он сбросил куртку и футболку на пол и теперь стоял перед зеркалом в одних только штанах и вытирался полотенцем после умывания. — Ей нужно что-то есть... — сказала я, стараясь не смотреть ему в глаза через зеркало, и старательно отворачивая от него голову в сторону. Этим своим поступком он выбил меня из колеи полностью. Мне было некомфортно. Я привыкла к нему, как монстру, мне не нужны были эти эмоциональные качели. Тем более я и так ловила уже себя на мыслях о том, что он становится мне интересным, и это убивало меня. И мне было страшно. Потому что я знала, что я не выдержу. Если бы он начал мне нравиться, это значило бы, что я окончательно сошла с ума, и значит мне и жить то было бы больше незачем. Потому что тогда я стала бы такой же психопаткой, как и он, готовой оправдывать своего насильника. А я знала, что с этим грузом на душе я просто не справлюсь сама с собой. Но кошечка покрутилась у меня на руках, и я справилась кое-как с эмоциями и продолжила. — Молоко или мясо... Я не знаю, можно ли котятам мясо в таком возрасте... — Завтра Диабло едет в город, — ответил Хаммер, отбросил полотенце в сторону, подошёл ближе, встал напротив меня и почесал котёнка за ушком. Та довольно мурлыкнула, и он улыбнулся снова. Почти как нормальный человек. Почти не как безжалостное чудовище. — Скажу ему, чтобы заехал в зоомагазин, купил корм, лоток, наполнитель, лежанки и что там ещё... — он хмыкнул, посмотрев на то, как я скептически на него пялюсь. — Что? У меня в детстве кот был. Я его у школы подобрал. Черный, с куцым хвостом, наверное в драке какой-то отгрызли. Он подрал отцовский диван и тот отвёз его на усыпление. Больше котов у меня не было. Иди в комнату, огонёк. Сейчас я схожу, принесу ей пока молока и чего-нибудь ещё с кухни. А ты подумай над именем. Мне кстати "Огонёк" нравится. Но я подумал, что буду вас, рыжих, путать. Так что если сама ничего не придумаешь, будет "Искорка". Он протиснулся мимо меня и ушёл из спальни за пропитанием котёнку, которого сам же и подобрал где-то на улице. А я осталась стоять в двери ванной, опираясь на дверную коробку спиной и держа в руках Искорку, которая доверчиво жалась ко мне и тихонько мурлыкала. И внутри меня стало так горько и тяжело, что я впервые за несколько недель заплакала. Потому что вот это, что он сейчас сделал, было запоздало и неуместно, как цветы на свежей могиле, когда труп уже опустили под землю. Потому что его внезапная доброта не согрела меня, она меня ослепила, как некстати зажженная лампа в комнате человека, привыкшего к вечной и непроглядной темноте. Раньше его жестокость была моей опорой, я знала, за что его ненавидеть, и я держалась за эту ненависть из последних сил, не обращая внимания на трещины в своей броне. Но этот его жест милосердия стал последним ударом для меня, доказательством собственного безумия. Если даже его редкий неожиданный свет причинял мне боль, значит, я окончательно превратилась в пепел. Я не просто устала, я размагнитилась, потеряла способность отличать спасение от погибели. Если даже его доброта вызывала у меня лишь желание закрыть глаза и никогда их больше не открывать, значит, живого во мне больше не было. Грань была пройдена. Я больше не хотела ни его исправления, ни своего спасения. Я просто хотела, чтобы всё это, наконец, закончилось.