Глава III

      Стоял хилый и пасмурный день. Побрызгивал на землю изморосный дождь, пенил грязные лужи. Мадара из распахнутого окна столовой долго смотрел на мокрый сад, краем глаза следил за кособокой, что-то упрямо клевавшей под голым кустом сорокой. Дувший с севера ветер загонял в комнату холод и тонкий запах дремавшей под карнизом вишни, ещё не успевшей пробудиться с зимы, но уже бессознательно тянувшей к скупому солнцу рукастые ветви.       Под глухой стук капель бились в голове отрывки мыслей, разметывались, подобно сену на ветру, и вновь сходились. Странно складывалась у него жизнь. Долго стояла мёртвым болотом и вдруг, словно вышедшая из берегов речка, погнала его по новому, одному ей известному руслу. Как бы не утонуть, поспевая за её бурным течением. Вынашивая в сердце тоску и ненависть, думал Мадара о Тобираме. Смерть Изуны крепким узлом связала их судьбы, и пока жил один, не было покоя другому. Но как добраться до проклятого врага? Как отомстить за то, что по чужой вине осиротело его сердце? Огнём хлестали в уме варианты расправы, жестокие, страшные, и каждый из них кончался тем, что пришлось бы столкнуть в лобовом сражении две семьи, покромсать друг друга так, чтобы навсегда. Но даже победив, клан Учиха понёс бы страшные потери, ослаб и неизвестно, смог бы дать отпор тому, кто решил бы бросить вызов вместо Сенджу. Нет, не мог Мадара, как в первую волну одолевшего его гнева, выпустить щупальца — хватать врагов без разбора, наламывать им жизни и гнать на верную смерть собственных людей также, как при поимке Исаямы. Требовалось действовать осторожно, вдумчиво, хитростью пробираться туда, где верховодили Сенджу и уж потом, крепко зажав в руках бразды власти, давить.       Остро горели мысли, пылали, раздутые сильными злыми чувствами. Однако чем дольше он готовил в уме подробности расправы, тем сильнее ощущал, как исходило чёрной тоской сердце. Беспрерывно думать о войне — значит жить одной войной, а он устал быть рабом ненависти, пускай даже эта ненависть была единственным, что держало его на плаву. К тому же, странно путались, стухали до уголька одолевавшие его чувства, стоило подумать о Хашираме. Была между ними какая-то незримая, протянувшаяся сквозь года нить, и как бы ни пытался оборвать её Мадара, — всё прахом. В голове всплывали образы: вот они, совсем дурные мальчишки, сидят на крыше дешёвой многоэтажки, прячутся от рыскавшей по их следу охраны, восстают в мечтах против целого мира, исцеляют его от бессмысленной злобы. Весь город — как на ладони, казалось, сожми — и вот он твой. Наивные детские сердца. Долгие годы Хаширама пытался убедить его в необходимости стремления к миру, союзу между их семьями. И даже теперь, обжёгшись о мыльные фантазии, Мадара не находил в себе сил для того, чтобы воспылать к нему той же ненавистью, которую испытывал к иным Сенджу. Болезнь старого друга казалось ему насмешкой, будто жизнь нарочно ломала того, кто желал когда-то бесповоротно её изменить. Чем дольше думал он о Хашираме, тем отчётливее ощущал каменевшую внутри пустоту. Будто вместе с его уходом могла исчезнуть и важная часть самого Мадары, та застенчивая искра, что питала когда-то его стремления. Врага он видел ясно, во всех красках — но здесь, перед лицом неминуемого страдания, рушились все схемы мести, все расчёты и планы.       Весь этот и без того сложный, путанный клубок чувств усложнял маячивший на закромке сознания прозрачный, неясный образ Сакуры. Казалось бы, уже ничто не было в состоянии его волновать, так заволокло жаждой мести разум. А нет. Она, на которую Мадара пытался махнуть рукой, упрямо возвращалась к нему в мыслях. Манила. Память подсунула отрезки недавних воспоминаний. Её лицо — выразительное и красивое трогательной, нежной красотой. Прежде такая красота и вовсе его не манила, уж слишком была жалка и невинна. Что-то в нём переменилось. Быть может, он старел, и банально тянулось к свету его загрубевшее в жестоких буднях сердце. Шестнадцать лет стелились промеж ним и Сакурой непроходимой пропастью, а он, вопреки доводам рассудка, продолжал думать о ней. Да, она была красива. Но сквозившие в малахитовых глазах доброта и правдивость словно нравились ему более красоты. Она была гордячка. Он видел вчера — у неё ноги подламывались от страха, но ни один его взгляд не в силах был пригнуть её к земле. И, наконец, она не испытывала к нему и намёка на ответные чувства. Осторожно воротила от него нос, страшась возможной расправы.       Он рассеянно повертел в пальцах сигарету. Думал закурить, но вдруг расхотел. В мыслях своих горько усмехнулся тому, как позорно вошла в его сердце занозой строптивая, ни разу не притязавшая на него соплячка. И как не вовремя. Он стоял на пороге клановой войны, а сознание вероломно подсовывало ему ненужный образ женщины.       Откуда-то издалека разрезал стеклянную тишину утра звук мотора. Мадара со второго этажа наблюдал за въехавшим во двор автомобилем. Рассеиваемые дождём фары выхватывали из угасавшей темноты расплывчатые силуэты мокрых кустов и блеск луж. Так начинался его новый день.       В офисе его дожидался Обито. Из ввалившихся глазниц смотрел на него чёрными, наполненными тревожным блеском глазами.       — Что такое? — опасливо покосился в ответ Мадара.       Жилистая рука протянула ему запечатанный конверт.       — Мне шлют открытки? Прелестно.       — Оно от Хаширамы, — сухо оборвал едкое замечание Обито.       Он тут же метнул по конверту подозрительным взглядом. Нахмурился.       — Кто принес?       — Какой-то зелёный мальчишка. Явно Сенджу.       — Не фальшивка?       — На нём печать.       Вырвав из рук племянника письмо, он торопливо зашагал в кабинет. Обито вошёл следом, встал у стены, и Мадара нутром чуял, как пружинилось в нём нетерпеливое волнение, пока он внимательно водил глазами по испятнённым неровным почерком строкам.       — Что там? — раздался скоро не выдержавший ожидания хриплый голос.       Мадара перечитал письмо, словно вдумываясь в затаённую меж букв спрятанную от него мысль. Затем, сложив вчетверо лист, поднял от стола задумчивый взгляд:       — Просит о встрече, — пояснил он коротко.       Оторвавшись от стены, Обито подошёл ближе, оперся о стол косо поставленными ладонями. Стекавший к правому углу глаза шрам подернулся тревожной краснотой.       — Не соглашайся.       — Почему?       — Потому что в последнюю такую «встречу» его ублюдочный брат выпустил по твоему обойму.       Мадара откинулся в кресло, сдавленный тяжестью надвигавшихся подозрений, предчувствий. Лицо его, впрочем, оставалось непроницаемым, бесстрастным, в отличие от испятнённого неприкрытой яростью лица племянника.       — Хашираме чужды подобные методы расправы. Слишком низко.       — Так было раньше. Но кто знает, чему он научился у своего брата? Он же у них, блять, прибыл ему на замену, — напомнил Обито, всем корпусом наклоняясь вперёд, кривя в оскале тонкие губы.       Мадара, оперевшись рукой о подлокотник кресла, подпер кулаком щёку. Острым, цепким взглядом обвел глазами попорченное шрамом лицо напротив — свирепое и злое. Сложно было поверить, что в детстве Обито был хлипким и добрым ребёнком. Его отец приходился Мадаре двоюродным братом, но умер, едва мальчику стукнуло семь. Мать была в разводе, участвовала в его воспитании налётами, и когда бывший муж скончался, думала наконец забрать ребёнка, но ей, конечно, не позволили. Учихи всегда оставались в семье. Какое-то время она боролась, но после долгих препирательств, слёз, уговоров наконец покинула город с желанием устроить свою разбитую судьбу. Вышла замуж, родила двух девочек, сестер Обито, которых он, впрочем, видел за жизнь всего пару раз. С годами мать стала его сторониться. Вся запоздалая, невылитая её любовь досталась новым детишкам. Он же рос без догляда, сам по себе, будто придорожная трава. Гулял по семьям, пока в двенадцать лет не взял его под опеку глава клана, впрочем, уделявший ему за делами и поездками времени не больше, чем кухарке или дворнику. Ответственность за воспитание бесноватого подростка легла на Мадару. Со временем стал Обито его неразлучным спутником, а после смерти Изуны — так и вовсе единственным родным человеком. От бандитской жизни ушла безвозвратно из его доброго сердца былая мягкость, жалость к людям. Был он диковат, часто сумасбродничал, рисковал, за что и поплатился в молодости половиной лица. Чудной его ум выдавал порой такие решения, что ввергал в ступор и самого Мадару. Так, например, было с его женитьбой. В двадцать лет, ведомый безответной своей школьной любовью, выкрал Обито девушку. Сперва Мадара, как и все остальные, был уверен, что парень образумится, даст заднюю. Но чуда не случилось. Пришлось суетиться, договариваться. Устроили скорый брак. Девушку звали Рин, и не было у неё к мужу чувства. Поговаривали, будто она любила другого. Два года длился их неудачливый союз. Кончилось тем, что жена сбежала, и Обито, посеревший, сникший в своей волчьей тоске, не стал её возвращать. Восемь лет минуло, а он так и не женился, продолжал любить Рин тягостной, ненавидящей любовью. Личное несчастье отражалось и в его обезображенном лице.       — Немудрено, что тебя все шарахаются, — вдруг усмехнулся Мадара. — Такой у тебя взгляд... Словно укусишь человека — и он бешеный сделается.       — Такая у меня работа. Пугать людей по усрачки.       — Тебе нет в этом ремесле равных.       Обито фыркнул. Упрямо повел зрачками, не желая сходить с насущной темы:       — Ты всерьёз собираешься с ним встретиться?       Мадара промолчал. Шелестя бумагой, катал в уме неоформившееся своё решение, взвешивал, передумывал. Наконец встретился глазами со ждущим, нетерпеливым взглядом напротив.       — Собираюсь.       — Ну пиздец, — вздохнул Обито, одним резким движением оттолкнувшись от стола. Нервно пригладил ладонью ежистые волосы. — Тебе не кажется, что время разговоров прошло? Даже Хаширама своим загаженным умом должен понимать — его брат год назад проёбал последний шанс на перемирие. Придётся ему отказаться от своих влажных фантазий, где мы не грызем друг другу глотки.       — Я хочу его послушать, — упрямо гнул своё Мадара. — Когда-то он был мне товарищем. Вели передать — встреча пройдёт на нашей территории.       — Где?       — В моём ресторане.       — Он не согласится. Ещё не настолько тронулся умом.       — Согласится. Ему нечего бояться за жизнь. Всё равно помирает от болезни.       Препираться не было смысла. Обито кивнул. Тянувшийся от кончика уха до подбородка шрам порозовел от сдерживаемого им недовольства.       Мадара оказался прав — Хаширама без лишних возражений принял его условия и явился к нему на разговор через два дня. Под хищные, злые взгляды стороживших вход людей Учиха легко поднялся по скользким от дождя ступеням. Повернул жилистую, с коричневым налётом загара, шею. Сказал следовавшей за ним охране спокойным, размеренным голосом:       — Ждите снаружи. И без глупостей.       Покорные воле своего господина, семь здоровых мужчин остались на улице. Постоянно мрачный и нелюдимый Рюу, начальник охраны Сенджу, уперся взглядом в застывшего под карнизом Обито. Тот, выругавшись себе под нос крепким ругательством, демонстративно сплюнул. Сгущалась в воздухе наэлектризованная атмосфера.       Хаширама вошёл в зал. Просторная, но пустая комната дышала холодом. Расположенное в дальнем углу окно было наполовину зашторено, и оттого закатный свет ложился тускло, слабо, не разгоняя тени в углах. Мадара сидел за столом, в ожидании задумчиво следил за солнечным зайчиком, дрожавшим на ножке соседнего от него стула. В дремную тишину Хаширама кинул:       — Ты, как всегда, — отрешённый от мира, — тяжело опустился на скрипнувший под ним стул.       Мадара вскинул на него чёрный, блестевший холодом взгляд.       Вид у Хаширамы был смертельно усталым. Весь он подурнел, заострился. Болезнь душила томившуюся в некогда сильном, могучем теле жизнь, выматывала, сушила изнутри. Из ввалившихся глазниц уныло глядели сухие воспалённые глаза, на дне которых, вопреки перенесённым страданиям, угадывалась ещё былая мягкость. Шея вытянулась болезненной жилой. И всякое движение, над которым он прежде и не задумывался, давалось теперь с тяжёлым трудом.       Мадара сглотнул, чувствуя во рту невнятную горечь. На сердце у него была тягостная пустота.       — Ты умираешь, — вдруг слетело с языка очевидное.       Хаширама улыбнулся побледневшими губами.       — Для тебя это не новость.       — Рак?       — Рак. Печень подвела.       — Она итак неплохо тебе, алкашу, послужила.       Он отвернулся, нервно оправил на себе пиджак. Как ни старался загасить вспыхнувшую в душе жалость, — не мог. С неизъяснимой тоской глядел на исхудавшие, жилистые руки, уже ничего не имевшие общего с теми громадными ручищами, что некогда без труда сгребали в охапку трёх человек. Болезнь лишила их силы.       — Да..., — протянул Хаширама, задумчиво и хмуро улыбаясь. — Всю жизнь был ненасытный до удовольствий. Вот и результат. Быстрее, чем хотелось бы, утекает моё время. Но пока оно есть, я хочу использовать его, чтобы в последний раз поговорить с тобой.       Взгляды их столкнулись. В глазах Хаширамы — прозрачное спокойствие. Облизнув сухие, потрескавшиеся губы, он недолго молчал, будто разыскивал в голове подходящие, способные донести суть его желания слова, и наконец сказал прямо:       — Мы не должны допустить между нашими семьями бойни. Если не остановимся — Сенджу и Учиха вырежут друг друга до последнего ребёнка.       Мадара хрустнул пальцами. От бессочных, тысячу раз им прежде услышанных слов зашевелилось в груди раздражение.       — Хочешь, чтобы я снова поверил в сказки? — холодно бросил он. — В союзы, которые рушатся при первом дуновении ветра?       — Нет. Хочу, чтобы ты поверил — мы ещё способны изменить будущее. Не для нас — для тех, кто придёт после.       Он сощурил глаза. Казалось, целый мир сузился до этого холодного пространства — двое людей, некогда считавших себя братьями, теперь смотрели друг на друга, разделённые десятилетиями бессмысленной, жестокой войны.       — Как же нам примириться? Поведай.       Хаширама тяжело вздохнул. Достав из кармана смятый платок, утер набежавшие на лоб капли пота. В мутной полутьме зала зазвучал его хриплый, с выжидающими паузами голос:       — Я хочу уйти в легальное поле... Выставить свою кандидатуру на пост мэра.       — Ты одной ногой в могиле, какой, к черту, пост...       — Люди любят трагедии, верят тем, кто идёт до конца, несмотря ни на что.       — И что ты собираешься делать со всем своим дерьмом? С оружием, наркотой? С тем, что кормит семьи твоих людей? Ты хочешь сказать, что завтра придут легавые, а ты сам им всё вывалишь на тарелку?       Хаширама нахмурился.       — Я не идиот. Понимаю, что весь наш город построен на теневых деньгах. Но есть разница: или мы продолжаем резать друг другу глотки и гнить вместе с этой дырой, или же мы даём ей второй шанс, постепенно оставляем прошлое за спиной.       — Постепенно, — с ядовитой усмешкой повторил Мадара. — А пока? Что, по-твоему, делать с целыми складами оружия и тоннами порошка? Распродать под видом гуманитарки?       — Мы подчистим хвосты. Что-то уйдёт на чёрный рынок, что-то растворится через подставные фирмы. Часть придётся сжечь. Это неизбежные потери. Но если мы хотим мира по-настоящему, придётся пожертвовать лёгкими деньгами.       Мадара прищурился. Привычная ему злость обезобразила лицо.       — Тебя убьёт не болезнь. А твои собственные люди, стоит им послушать этот абсурд.       — Мадара...       — Всерьёз возомнил, будто можно просто выйти из игры? Что стоит сложить оружие — и город примет нас с объятиями? Бред. Пока ты тратишь остатки жизни на мечты, Инудзука режут людей в доках, а Якумо с южных кварталов копит деньги, чтобы скинуть нас обоих. Думаешь, они не устроят бойню, как только мы ослабим хватку? — он наклонился, вперив в исхудавшее лицо свирепый, презрительный взгляд. Ссучил пальцы в узловатый, крепкий кулак. — Власть надо держать... Держать вот так.       Хаширама, двигая ноздрями, трудно дышал. В уголках глаз залегли морщины, но он не отступал:       — Если мы ничего не изменим, город утонет в распрях.       — Город итак тонет, — резко перебил Мадара. — Под нашим флагом. А в твоей сказке — он просто достанется первому шакалу, что подберёт твоё знамя из грязи.       — Я верю, что, объединив силы, мы сумеем переломить ход событий. Дать нашим семьям шанс.       — Даже если ты чудом воплотишь в жизнь свою абсурдную идею... Взгляни в зеркало. Тебе по земле ходить — не больше пары месяцев.       — Меня сменят.       — Кто?       — Ты.       — Да что ты? — притворно изумился Мадара. — Не твой славный братец?       Разговор со спокойного перешёл на тревожный. Напряжённое до предела молчание повисло между ними. Скованный силой врезавшегося в него взгляда, Хаширама отвернулся, словно пытаясь уклониться от прямого удара.       — Разве он не вернулся тебе на смену? — продолжал напирать Мадара, чувствуя, как при одном упоминании врага хлынула в него, подобно ядовитому газу, волна ненависти.       Хаширама посмотрел на него ввалившимися глазами.       — Тобирама займёт место главы клана.       Мадара звякнул невесёлым, чёрным смехом:       — И ты надеешься, что я буду вести с ним дела? Строить, блять, лучший мир?       — Послушай...       — Я пойду на твои условия, — перебил он его на полуслове. — Помогу тебе выйти из тени. Дам нашим семьям шанс на примирение. Но взамен... выдай мне на суд брата. Пусть ответит за пролитую им кровь.       — Я не могу, — покачал головой Хаширама.       — Нет? — оскалился в едкой улыбке Мадара. — Это — единственное условие, способное уравнять наши счёты.       — Ты ведь знаешь, что Изуна готовил на меня покушение.       — Так говорит твой брат. Но его слово для меня — ничто.       — Тобирама поступил недостойно. Я презирал его поступок тогда... презираю и сейчас.       — Мне мало твоего презрения.       — Я не в силах его предать. Он — моя семья.       — Знаю, — вдруг кивнул ему Мадара. Он сидел мрачный, изменившийся в лице, будто мертвец. Ярость гоняла в его сердце кровь, кипела, мешая дышать. — Я понимаю... будь жив Изуна, я бы тоже рвал за него глотки. Но и ты пойми — в мире моей мечты нет места убийце брата. Поэтому говорю открыто: я уничтожу Тобираму. Он не доживёт до твоей сказочной новой эры.       Они столкнулись глазами. Из запавших глазниц уверенно блестел вмиг отяжелевший взгляд Хаширамы. Он коротко спросил:       — Значит, война?       — Последняя, — кивнул ему на это Мадара.       Так они и разошлись по-прежнему непримиренные.       Вошедший пару минут спустя Обито обвел замершую у окна фигуру пристальным, пытливым взглядом.       — Ну..? — кинул он в приглохшую тишину.       Мадара коротко изложил суть разговора.       — Я херею с их главы..., — закатил племянник глаза.       — Будь на стреме. В ближайшие дни начнётся заваруха, — прозвучало в ответ глухо.       И заваруха началась. Два дня спустя подъехала к офису служебная машина. Вышедший из салона следователь сунул под нос ошарашенным мордоворотам удостоверение, а после, кивнув трем провожавшим его конвоирам, направился в здание, один вид которого во все времена отпугивал представителей закона.       Мадара проводил очередное совещание, когда после робкого стука в проёме двери показалась голова секретарши. Стрельнув по сторонам глазами, она осторожно, путаясь в словах, пролепетала:       — Господин... Мадара-сама... Тут следователь...       Не дожидаясь приглашения, мужчина вошёл в комнату, запыленными ботинками прошлепал к его столу под растерянные, ждущие взгляды окружающих. Семенившие за ним конвоира остановились у распахнутой двери, и каждый из них на всякий случай расположил пальцы правой руки поближе к кобуре.       Придерживая рукой парусиновую фуражку, мужчина представился:       — Главный следователь — Изаму Сато. Прошу вас встать. Вы арестованы по подозрению в организации убийства.       Мадара приподнял брови.       Сидевший по левую руку Обито подскочил на ноги с почерневшим от ярости лицом.       — Что ты тявкнул!?       — Обито, сядь, — велел ему Мадара, не глядя. С тяжёлым вздохом тот, не сводя глаз с покрытого испариной лица следователя, медленно опустился в кресло.       — Насколько мне известно, эту должность занимает другой человек. Кунайо Гото, — сухо заметил Фугаку.       Следователь прохладно улыбнулся.       — Господин Гото отстранён. Сейчас он сам даёт показания по делу о превышении служебных полномочий, — он обвел присутствующих строгим взглядом. — Чрезмерная приверженность частным интересам в нашем деле недопустима.       — Если только речь не об интересах Сенджу, верно? — хмыкнул из угла стола Сетсуна.       — Приберегите остроты для иного случая.       Следователь, порывшись в серой папке, вынул нужную бумагу, придавил её к столу указательным пальцем.       — Постановление прокуратуры. Подписано судьёй округа. Я обязан ознакомить вас с правами: вы имеете право хранить молчание, вы имеете право на адвоката, любые ваши слова могут быть использованы против вас в суде. Попрошу вас не оказывать сопротивление.       Мадара задумчиво повёл плечом, словно сбрасывая с себя груз летевших в него слов. Ситуация складывалась в знакомый рисунок: Сенджу дернули за ниточку повыше, и городская марионетка зашевелилась, призванная показать силу закона. Он поднялся из кресла спокойным, выверенным движением, без лишней суеты, и медленно сложил руки за спиной.       — Я пойду, — произнёс он таким спокойным и выверенным голосом, что стоявшие у двери конвоиры переглянулись, каждый ожидая подвоха. Однако стоило одному из них, следуя короткой команде начальника, выудить из кармана наручники, как Мадара предостерёг:       — Это лишнее.       — Порядок есть порядок, — решил настоять следователь.       — Попробуешь надеть на меня наручники — я подвешу тебя в них под потолок.       Страх налил мутью чужие глаза. Растерянно пошевелив губами, следователь поправил позади складки стянутой ремнём рубахи. Одним жестом руки велел конвоиру убрать наручники.       Мадара вышел из-за стола.       — Без глупостей, — погрозил он пальцем дрожавшему от бессильного гнева Обито. Обернулся к Фугаку: — Ты знаешь, что делать.       Не в силах сдержать своё негодование, Обито безобразно выругался под нос.       Мадару повезли в участок. Сидя на заднем сидении служебной машины, он краем глаза видел скользившие за ними автомобили его людей, точно повторявшие маршрут, соблюдавшие дистанцию. Выглянувший в окно следователь раздражённо чертыхнулся. В участке его прямиком отправили на допрос. Присев на жёсткий табурет, он обвел глазами занявший полстены в комнате пожелтевший плакат — «Соблюдайте порядок». Следователь уселся напротив. Высморкавшись в помятый платок, раскрыл на столе тоненькую папку, зашелестел бумагами.       — Начнём, — кинул он, исподлобья глянув на спокойного Мадару. Щёлкнул ручкой, приготовившись вести протокол допроса. — Учиха Мадара, вам предъявлено обвинение в организации убийства Исаямы Миура. Признаёте ли вы его?       — Не признаю.       Следователь достал из папки чёрно-белое фото обезображенного трупа.       — Тело нашли в мусорном баке во дворе жилого дома.       — Какое зверство, — отозвался Мадара бесстрастным голосом.       — Вы были знакомы с господином Исаямой?       — Был.       — Каковы были ваши отношения при жизни?       — Никакие. Он был юристом Сенджу. Я не веду дела с этой семьёй.       Следователь промолчал, усердно чиркая ручкой по листу.       — Интересно, — начал он спокойным, сдержанным тоном, — что господин Исаяма входил в круг приближённых лиц человека, которого вы считаете врагом... вашего покойного брата.       — О ком вы? — передернул плечами Мадара.       — О Тобираме Сенджу.       — Вы ошибаетесь.       — Люди думают, что вы вините господина Сенджу в смерти брата.       — Мне абсолютно неинтересно знать, что думают люди, — вздохнул безразлично Мадара. — Разрешите закурить? Благодарю. Дело о смерти моего брата было закрыто в прошлом году. Виновные по сей день не найдены.       Следователь, недовольно подобрав губы, застучал ручкой по столу.       — В доме господина Исаямы найдено четырнадцать трупов. Двенадцать охранников и две горничные. Его выкрали из дома в результате бойни.       — У семьи, которой он служил, немало врагов.       — Свидетели утверждают, будто видели, как двое неизвестных сбросили в мусорный бак тело. Ими, если верить сказанному, были ваши люди.       — Свидетели? — усмехнулся Мадара, затянувшись сигаретой.       — Несколько человек готовы дать против вас показания. За организованное вами преступление вам грозит расстрел. Советую сотрудничать со следствием, если не желаете окончить жизнь приставленным к стенке.       Мадара улыбнулся, уперев в собеседника невесёлый свой взгляд. Стряхнул осевший на кончике сигареты пепел, долго молчал, и глядевший на него внимательно следователь хотя и пытался, но не мог разобрать, в каком направлении шли чужие скользкие мысли. Наконец, будто решив что-то для самого себя, Мадара выдохнул ворох дыма, неторопливым движением руки, крепко сжимавшей меж пальцев почти дотлевшую сигарету, тыкнул в следователя:       — Отложи-ка, приятель, ручку.       — Соблюдайте порядок...       — Отложи, если не хочешь, чтобы этой ночью и тебя кто-то скинул в мусорный бак.       Неохотно подчиняясь, следователь опустил на стол ручку.       Выкурив сигарету, Мадара послюнявил пальцы, затушил тлеющий уголёк, а окурок носком размазал по полу.       — Я понимаю, тебе надо отработать подаренную должность, — начал он. — Но ты влез в игры не с теми семьями. Мой выход отсюда — вопрос времени. Это знаю я, знаешь ты, и те, по чьему указу меня арестовали. Пока я здесь, им удобно путать мне карты, кошмарить мой бизнес налётами, — стряхнув прилипшую к рубашке соринку, Мадара улыбнулся: — Нет у тебя свидетелей. И быть не может. Любой болван в этом городе знает, чем чревато пакостничество такому человеку, как я. Поэтому не трать попусту время. Выпусти меня сейчас — и я прощу тебе твою глупость. Даже сохраню должность. Откажешься — пеняй на себя.       Следователь молчал, мучительно что-то обдумывая. Поколебавшись в выборе, наконец сказал:       — Вас проводят в камеру. У вас есть право на встречу с адвокатом. Иные посещения под запретом.       Мадара сурово подобрал губы, в уме перебирая подробности скорой расправы над недалеким следователем.       Время за решёткой тянулось медленнее обычного. Сдерживая накипевшую злобу, плесневел Мадара в четырёх стенах. Отлеживался на узкой койке, глядел в потолок, с которого тускло желтела одинокая лампа. Тут и там висели по углам пряжи паутин. Всё здесь дышало тоскливой сыростью. Где-то неподалёку, из другой камеры, раздавался надрывный, гулкий кашель неизвестного сидельца.       Наутро следующего дня к нему наконец пустили юриста.       — ...положено по закону! — слышал он летевший по коридору разъярённый голос.       Размахивая кожаным портфелем, Тецуо, его личный адвокат, упорно добивался встречи. В конечном счёте они сошлись в той же комнате, где велся допрос Мадары.       — Мне выделили пятнадцать минут, — засуетился Тецуо, пригладив прямой, в перхоти, пробор.       Говорили быстро, по делу. Стройным потоком текли с губ Мадары передуманные за ночь, оформленные в ясные решения слова, инструкции, которыми руководствовались бы на первых порах его люди. Тецуо покорно кивал головой, слушал, незаметно собрав поверх круглых очков связку глубоких морщин. Время подходило к концу. Уверив, что ради его вызволения делается всё возможное, адвокат щёлкнул крышкой потёртого портфеля и уже было собирался прощаться, как вдруг, ведомый внезапным порывом, Мадара его остановил:       — И ещё, — начал он. Синие глаза Тецуо тут же переметнулись с заевшей застёжки на него. — Передай Обито, пусть приставит пару человек к Сакуре. Для безопасности.       — Сакуре? — растерянно переспросил тот.       — Он поймёт.       И Обито понял. Правда, отнёсся к распоряжению с заметным раздражением.       — Ну, блять, приплыли, — вздохнул он возмущённо. — Пару человек? Откуда мне их взять? У нас каждый на своём месте!       Но ослушаться было нельзя, поэтому, разругавшись с юристом, Обито принялся размышлять, кому бы доверить нехитрую работёнку.       — Скоро седины пойдут... весь об чужую кровь измазался и тут на те — любовь! — бессвязно бормотал он под нос и только к вечеру, израсходовав весь лившийся из него яд, отправил к дому Сакуры трёх человек, велев им оставаться в тени и маячить от неё неподалёку, куда бы она ни направилась.       Вечерело. На выстиранном после дождя темнеющем небе робко пробивались первые угольки неярких, далёких звёзд. Город постепенно погружался в мягкий сумрак, окрашивая мокрые крыши и пустынные улицы в холодные оттенки синевы и серого. Волнующий ветер, доносивший запах свежей земли и дождевых луж, казался почти осязаемым, проходя сквозь полуоткрытое окно.       Высунувшись наружу, Сакура упрямо захлопнула обвисшие ставни, и комната погрузилась в густую, нудную тишину. Теперь ничто не могло отвлечь её от дела. Взяв в руки скрипку, она занесла над инструментом смычок, осторожно коснулась струн. Однако, вопреки желанию, выходивший из-под пальцев звук казался лишённым глубины, ясности. То и дело срывались куда-то ноты, упрямо отказывались складываться в чистую мелодию. Она вздохнула, прикрыла глаза, пытаясь ухватить нужный ритм, но, не отыграв и пары минут, вдруг сбилась.       Отдельные куски беспорядочных, тревожных мыслей заслоняли скакавшие перед глазами ноты. Сакура сглотнула, сдавшись, одеревеневшими пальцами заботливо уложила в чехол старенькую скрипку. Бессильно свалилась на скрипучую кровать. Со странной меланхоличностью пересчитала она бежавшие по потолку трещины. Их было двенадцать. Ах, если бы с такой же простотой могла она разглядеть и те крохотные трещинки, что пролегли через её открытое, доброе сердце. Как-то безрадостно текла молодая жизнь. Противно било по ней чувство глубокой оторванности, словно жила она сама по себе, одинокая, точно заброшенная часовня. Ведь, если рассудить, у неё никого и не осталось: отец с матерью слегли в могилы раньше срока, а других родственников она и не знала. Конечно, был Мэзео. Но с каждым днём росла пролегшая между ними пропасть, и чувствовалось — стали они чужие друг другу больше, чем когда бы то ни было. Стоило им пересечься взглядами, и Сакура отчётливо ощущала — брат глядел не на неё, а так, мимо, прикидывая, чем она может ему пригодиться. Неожиданно вспыхнувший к ней со стороны Учихи Мадары интерес унял его строптивый характер, подстегнул разговаривать с сестрой осторожнее, ласковее. Поначалу притворная учтивость раздражала, после — неожиданно стала вызывать горечь. В один из дней, разглядывая Мэзео за ужином, слушая его весёлый, звонкий голос, Сакура почувствовала такой прилив внезапной острой нежности, что хотела обнять брата за крутую спину, но вдруг одёрнула себя, понимая, что порыв её безответен. От этой горькой мысли больно кольнуло в груди, и она поспешно отвернулась, пряча предательски набежавшие на глаза слёзы. Вопреки собственным убеждениям, было у неё к Мэзео глубокое сестринское чувство, и чужое равнодушие, безразличие к её желаниям ранило сильнее, чем она думала.       В своих мечтах Мэзео поднимался за её счёт до невиданных высот. Неожиданное исчезновение Мадары поначалу его не тревожило. Он решил — уж таков этот человек по натуре, постоянный, что ветер в поле. Сакура сходилась с ним во мнении. В установившемся затишье угадывала она недобрый знак, понимала — Учиха явится, когда ему заблагорассудится, перетрясёт её жизнь и вновь испарится. Последний его визит обернулся для неё плачевно: вмиг растеклись по улицам мазливые слухи. Клеймо мафиозной шлюхи придавило Сакуру к земле. Двое суток не выходила она из дома, стыдясь несправедливо испорченной репутации. На третий день вынуждена была явиться в консерваторию, и до конца улицы ловила спиной любопытные взгляды, похабные перешёптывания.       Мэзео не обращал на пересуды внимания. Высоко и гордо нёс свою дурную голову, радуясь новому положению. Отданный под его надзор игорный дом разживался богатством, текли в руки нечистые деньги, прибавлялось связей. Сытая закрутилась жизнь. Однако ненадолго. Две недели спустя влетел он в комнату к сестре, пока та заплетала косу. Громыхнула ударившаяся о стену дверь.       — Его арестовали!       Испуганно подпрыгнув на стуле, Сакура обернулась:       — Кого..?       — Учиху! Схватили за тот случай из газет, и неясно, выпутается ли он!       Она невольно прикрыла ладонью губы.       — Когда?       — Не знаю... пару дней назад. Как же не вовремя! — досадовал Мэзео, нервно взъерошив волосы.       — И что же теперь? — растерянно прошептала Сакура.       — Теперь... теперь начнётся грызня за его бизнес. Все, кому не лень, будут пытаться оттяпать кусок побольше. Да и легавые зашевелятся, станут хватать тех, кто работает на Учиху. Надо быть на стреме.       Тогда она отвернулась, дрожавшими пальцами заплела неаккуратную косу, не понимая, что именно всколыхнула в ней эта новость. Да и теперь не понимала. Одолевали сердце сложные, противоречивые чувства. С одной стороны, змейкой скользнуло в него радостное облегчение — исчез из жизни Сакуры тот, кого влекло к ней с пугающей настойчивостью. Восторжествовала справедливость, привлекая Мадару к ответственности за его страшные преступления. Однако с другой, из ниоткуда взявшейся стороны, точила её бессмысленная, необъяснимая грусть. С презрением к самой себе осознала Сакура, что обрушившееся на город известие её опечалило. Неподвластная ей воля возвращала мысли к этому чужому, злому человеку, и она пугалась тому, как часто подсовывала память его образ.       Вот и сейчас мелькнули в сознании неясные, стёртые линии строгого, холодного лица.       «Исчезни! Чудовище, дьявол!» — разозлилась она на саму себя и, вырвав из-под головы подушку, прижала её к лицу, держала долго, до ярких кругов перед глазами.       Так и стекали, чередуясь, дни. Томясь ожиданием, тратила Сакура почти всё своё время на учёбу и работу. Порой, шагая по улице, ей казалось, будто жёг спину чей-то внимательный, цепкий взгляд, она оборачивалась, пугливо метала глазами в стороны, но никого не видела. Мэзео ночи напролёт проводил в казино и совсем забросил мастерскую, забегал лишь по надобности, чтобы сбыть припрятанное оружие. Сакуре, по его словам, там делать было нечего. Пришлось подчиниться. Иногда, сонно зевая на диване после ночных смен, брат делился с ней тревожными новостями о том, как Учихи сходились в кровавых стычках с другими кланами. Мадара, вопреки их надеждам, продолжал прозябать за решёткой, и враги вовсю пользовались его отсутствием. По воле злого случая их внимание пало и на отданное под надзор Мэзео казино. Он как раз выдворял из зала пьяного, дебоширного клиента, когда к нему подошли трое мордастых, плешивых на лица мужчин. Попросили о разговоре наедине. Позже, в полумраке душного, пропахшего пойлом кабинета они представились людьми Инузука, стали вымогать с него жирный процент. Сгустившаяся вмиг атмосфера разрядилась, по итогу, кровью — пришедшие передрались с охраной, одному из них выбили глаз. Впрочем, нагрянувшие в казино люди оказались настойчивее, чем мог вообразить себе Мэзео, и устроенная им безрассудная бойня лишь усилила их свирепый настрой.       Это случилось в субботу днём. Сакура сидела на кухне, чинила разложенную на столе юбку. Краем глаза она видела в приоткрытую дверь брата: он лежал на диване, запрокинув голову, мерно дыша полуоткрытым ртом. Стояло в доме ощущение застойной дремоты. И вдруг отрывисто просёк висевшую тишину грохот. Чей-то страшный удар начисто выбил входную дверь, и Сакура с криком подскочила. Неизвестные ураганом ворвались в дом, налетели на брата.       — Попался, мудак! — ядовито просипел высокий, усыпанный татуировками мужчина и одним ударом в голову опрокинул пытавшегося подняться Мэзео. Плюнул в окровавленное лицо. — Думал, важно попиздишь у себя в кабинете и дело с концом? А нет!       Сакура залитыми ужасом глазами наблюдала, как плотно прижалась к груди здоровая ручища, прежде чем врезаться в скрученный живот брата занемевшим кулаком.       — Не трогайте его! — крикнула она, вылетев из кухни.       Птицей махнула на чужую спину, остервенело залупила по налитым плечам, но мужчина едва качнулся.       — Блять! — выругался он, и другой, опередив его, скинул её на пол одним движением руки, да так, что она спиной приложилась о дверной косяк, сдавленно охнула.       — Ты смотри какая! — присвистнул он сверху, невольно отвлекая других, и Мэзео, воспользовавшись случаем, сбил атаковавшего с ног, навалился сверху, дважды треснул по растерянному лицу, замахнулся в третий раз, но не успел. Чужие руки оттащили его прочь.       — Хватай девку! Мы пока этого измотаем! — крикнул татуированный мужчина, утирая с разбитых губ кровь.       С жарким ужасом глядела Сакура на шагавшего к ней мордатого громилу. Высокий, с расплюснутым в частых драках носом, он пялил на неё похабной, щербатой улыбкой. Обеспамятевшая от страха, вскочила она на ноги, бросилась было к двери, но враг настиг её в два широких шага. Грубая ручища упала ей на голову, больно схватила за волосы, и Сакура вскрикнула, отчаянно забрыкалась.       — Да угомонись ты, дура! — рявкнул ей в ухо мужчина, рванул и повалил на пол.       Тут же лёг сверху, придавил тяжёлым своим телом.       — Не трогай её, мудло! — заорал где-то сбоку залитый кровью Мэзео, попытался прорваться к ней, но не смог. Двое других нападавших клевали его со всех сторон, будто стервятники.       Почувствовав плутавшие по телу горячие, потные ладони, Сакура заверещала пуще прежнего, заметалась по холодному дощатому полу.       — Горластая! — хохотнул ей в лицо насильник. Зажал рот одной шершавой рукой, а другой скользнул под узкую кофточку. Шаря по белой, мягкой груди, чувствовал, как отчаянно билось под пальцами опоённое ужасом сердце. На потном, запыханном его лице в грязной улыбке вспыхивали зубы.       Замычав в чёрную, испревшую от её дыхания ладонь, Сакура со всей силы укусила толстую кожу, рванулась, мечтая отодрать с этим рывком кусок плоти. Мужчина рыкнул, отдёрнул руку, как от огня, взглянул на неё заплывшими похотью и гневом глазами.       — Ах ты, сука..! — и тут же приложил по испуганному лицу таким страшным ударом, что Сакура придушенно вскрикнула, стукнулась головой об пол. — На тебе ещё, чтоб не рыпалась! — и треснул снова.       Она застонала, потерянная и вмиг лишённая сил. Огнём горела правая сторона лица. Звенело в ушах, будто кто-то отбивал внутри черепа молотком. Тук. Тук. Из разбитого виска стекала к подбородку кровь. Сквозь мутную пелену видела Сакура нависшее над ней красное лицо, чувствовала, как бессовестно развели ей ноги. Попыталась было противиться, но не могла. Где-то сбоку рвался к ней Мэзео, но его подмяли почти так же, как и её, и, схватив за волосы, сказали:       — Гляди, как мы расстелим на троих твою сестричку...       Он что-то ей кричал, но от боли и страха она не могла разобрать слов. Чувствовала, как чужие руки задирали к животу сбившуюся от борьбы юбку и, понимая, что это конец, и неоткуда ждать помощи, обессиленно, зло заплакала.       А в это время неподалёку от дома, где развернулась страшная сцена, поигрывали в карты трое мужчин. Больше трёх недель маялись они на бестолковом, нудном задании. Сторожили по указу Обито какую-то сопливую девицу, незаметно таскались за ней, куда бы она ни направилась. Кем она была, чего ради её охраняли — всё это оставалось для них тайной и потому ещё больше раздражало. Сегодня она лишь раз покинула дом, закупилась продуктами, недолго поболтала со встретившейся ей на улице женщиной и, вернувшись к себе, больше не выходила. Нудясь от скуки, мужчины прямо на капоте автомобиля разложили карты, играли, дурили. Ничем не нарушалась послеобеденная сонливая тишина. И вдруг — высокий, придавленный расстоянием крик.       Хэчиро, высокий, худощавый парень, занеся в руке карту, остановился.       — Слышали?       — Да видать где-то кошка орёт.       — Какая, к чёрту, кошка?       Сомнения развеяли пролетевшие по улице немолодые женщины.       — ...ворвались к Харуно!       — ...да ведь они их убьют! Нужно звонить в полицию!       — ...полиция-я-я-я!..       Не мешкая ни секунды, мужчины бросили карты, ветром пустились к дому и там, залетев в раскуроченную дверь, без разговоров кинулись к нападавшим. Завязалась отчаянная, кровавая драка. Склонившегося над Сакурой насильника, уже лезшего в штаны, с разбегу саданули по спине.       — Слезай с неё, гандон! — заорал ему Хэчиро.       Почувствовав, что исчезла давящая к полу тяжесть, Сакура перевернулась, встала на четвереньки, держа тело дрожавшими, подламывавшимися руками. Отползла на кухню и оттуда, спрятавшись за дверью, одурелыми глазами наблюдала за развернувшейся сценой. Мужчины рвали друг друга, гнулись под ударами, разнося попутно прихожую, пока вдруг один из Учих не достал нож. Дважды пырнул под рёбра забитого татуировками мужчину. Другие двое, понимая плачевность своего положения, выскочили из дома, побежали прочь. Накрыв рукой дрожавшие губы, Сакура провожала взглядом страшную картину: раненый, весь в поту, шаря ладонью по кровавой рубахе, попытался сбежать вместе с товарищами, но силы быстро его покинули. Тяжело зашагав через выбитую дверь, он остановился на крыльце, хотел перевести дух. Вышедший следом Хэчиро, не говоря ни слова, одним ударом ноги столкнул его с лестницы. Вернулся в дом.       — Кто это был? — спросил он у замершего на полу Мэзео.       — Инудзука..., — прошептал тот разбитыми губами. — Вы кто?..       — Неважно, — ответил ему другой, обтирая о диван заляпанный кровью нож. — Ни слова легавым, ясно? Нас здесь не было.       — Ясно, блять? — рявкнул Хэчиро, и Мэзео, сглотнув густую слюну, кивнул.       Вдруг злобно обгрызавшие брата глаза перешли на Сакуру.       Она вздрогнула, невольно отползая подальше, в угол.       — Знатно тебя, куколка, саданули, — покачал головой Хэчиро. — Ну ничего, мы это так не оставим. Он... ну, успел?       Не сразу поняв смысла обращённых к ней слов, она, тем не менее, покачала головой.       — Хорошо. Помните — нас здесь не было.       Они ушли.       Качаясь, Сакура поднялась на ноги. Одичалым, долгим взглядом обвела развороченную прихожую. Наконец посмотрела на Мэзео, растрёпанного и чужого.       — Прости меня, Сакура..., — прошептал он незнакомым тоном, спрятав разбитое лицо в ладонях.       Полчаса спустя приехала полиция. Под свалившимся у лестницы Инудзукой натекла лужа крови, и он, не дотянув до больницы, испустил дух. Сакуре с Мэзео оказали первую помощь, долго расспрашивали о случившемся, но они, как им и было велено, утверждали, что не знали нападавших. В их нищем районе разбои были привычным делом, и потому полицейские уехали ни с чем, бросив напоследок, что вызовут их позже в участок для дачи показаний.       В этот же вечер неизвестные подожгли казино.       Ещё через три дня Учиха Мадара вышел на свободу.       Она узнала об этой новости так же, как и об его аресте, — от брата. После развернувшегося в доме инцидента жизнь безвозвратно переменилась. Ночи напролёт ворочалась Сакура в постели, не зная сна, воспалёнными глазами пялилась в густую темноту. Ждала, что нападавшие непременно вернутся, закончат начатое, и тем изводила себя. Мэзео, в отличие от неё, вскоре позабыл о случившемся. Поджог казино перенял всё его внимание, сразил. Весь он как-то опустился и даже будто постарел, умом понимая, что настигнет его за потерю заведения тяжёлая развязка. Такое не прощали. В тот же вечер, когда сообщили ему о случившемся, он примчался в город, долго стоял у разорённого пожаром казино, от которого поднималось к чёрному небу мглистое облако дыма. Всё было для него потеряно. С этого момента каждый вздох, каждый взгляд, каждый шаг сулил Мэзео расправу. Он пропил до самого утра, а потом ещё, и ещё, решив, что лучше уж принять смерть в запойном небытие. Так пролетели три дня. Однако Учихи не спешили явиться по его душу, и это ожидание, ясное ощущение смертельного холодка на загривке, ввергало Мэзео в полубезумное, дурное состояние. И вот, на четвёртый день, пока он топил в бутылке свой страх, к нему пришли квитаться. Он едва не вскрикнул, увидев на пороге дома Обито.       — Что-то ты подурнел, парень..., — цокнул тот языком, вертя в руке пистолетом.       Мэзео рукавом вытер мокрый рот. Вздохнул, пытаясь собрать по крупицам разбитую смелость.       — Я не таюсь... знаю, за мной серьёзный промах... стреляй!       — Ты погоди...       — Об одном прошу — не трогай сестру. Она не при делах...       — Да закрой ты, блять, рот! — гаркнул на него Обито.       Мэзео качнулся, икнул. Всё плыло перед глазами.       — Придёшь завтра утром в офис. Там сможешь поблеять перед Мадарой, пока будешь объяснять, как проебал казино.       — Мадара-сама... вышел?       — Вышел. Смотри, не упейся от радости.       — Мэзео, кто там? — кинула из глубины дома Сакура. Вышла из кухни с совком и, увидав знакомое лицо, сжалась в комок, отшатнулась.       — Здравствуй, мышка, — подмигнул ей Обито, улыбнувшись белозубым ртом.       — Что вам нужно?       — Зашёл поздороваться, — и тут же, обведя пальцем опухшее, побитое лицо, добавил: — Знатно тебе исковеркали мордашку.       — Уходите. Вам здесь не рады, — сказала она, не спуская с Обито напуганных глаз.       — Правда, что ли? Жаль, я как раз собирался напроситься на чай, — вздохнул он притворно, а после вперил взгляд в помутневшие, пьяные глаза Мэзео. — Завтра. А попробуешь удрать — сделаю из тебя такого же красавца, — добавил он грозно, постучав пальцем по обезображенной шрамом щеке.       Сакура проводила его до крыльца. Оттуда, беспомощно прижимая к груди совок, долго глядела на рвавшуюся из-под колёс автомобиля пыль.       Мэзео сидел в прихожей на покривившемся диване, испятнанном бледно-бурыми, намертво впитавшимися в обивку кровавыми разводами. Жестом страшной усталости провёл он по лицу рукой, будто желая стряхнуть застывшее на нём помертвевшее выражение, а после, звякнув резким, неестественно-весёлым смехом, уронил дурную свою голову в ладони. Откуда-то сбоку долетел до него знакомый звук женской поступи.       — Зачем он приходил? — спросила Сакура.       В ответ — тягостное молчание.       — Из-за казино? — допытывалась она. — Ответь, Мэзео...       — Да, — прохрипел он глухо, не поднимая от ладоней лица.       Вдруг прошлась по крутым плечам мелкая, трясучая дрожь, и, лишь присмотревшись, поняла Сакура, что сражался брат с беззвучными рыданиями. Горькая жалость остро впилась ей в сердце, она упала перед ним на колени, схватила за руки.       — Мэзео... Мэзео, ну что ты.., — шептала она бессвязно, внезапно ощущая, как накапливаются в собственных глазах слёзы и часто, одна за другой, срываются к подбородку. — Мы что-нибудь придумаем... придумаем, слышишь?       Мэзео молчал. И вдруг резко, так, что она невольно дёрнулась от страха, поднял голову. Лихорадочно блестели с помятого дракой, опухшего лица страшные, одичавшие глаза.       — Мне конец, Сакура! — просипел он отчаянно. В углу левого, чуть заплывшего века набежала крупная прозрачная слеза. — Всё потеряно! За то, что не уберёг казино, меня кинут на смерть, это точно... Болван я, неисправимый болван... Возомнил, что могу по земле не ползать, а ходить, как большой человек, да вот не судьба. В эту землю меня и втопчут!.. Будь трижды проклят день, когда я ввязался в это дерьмо!.. — шептал он бессвязно, в приступе смертельного безумства лупил себя по голове руками, тянул набитые в кулаки волосы.       Сакура молчала, не в силах найти в себе нужных слов. Как-то бестолково хватала Мэзео за руки, не позволяя ему калечить себя злыми ударами. А у самой в душе бушевала буря. Она всхлипнула, в полной мере осознавая свою беспомощность, потерянность перед разверзнутой над ними угрозой. Смерть стерегла брата за то, как беспечно и глупо обменял он свою безопасность на мнимые богатства.       — Нам надо бежать, — попробовала предложить Сакура. — Скроемся где-нибудь далеко и начнём жизнь заново.       — Нет, это бесполезно... Нас найдут, — покачал головой Мэзео и вдруг, будто стегнуло его по спине кнутом, выпрямился, перехватил гладившие его по плечам тонкие руки. — Сакура, миленькая, попроси ты за меня!       — Что?.. — пролепетала она, моргая мокрыми от слёз ресницами.       — Попроси за меня у Мадары-самы...       — Как же я попрошу, если он в тюрьме...       — Его выпустили. Обито сам сказал. Прошу тебя!       Бежавшими от смерти, оголтелыми глазами шарил Мэзео по её бледному, потерянному лицу. Сполз с дивана, бросился целовать руки.       — Сакура, прошу тебя, прошу... Что тебе стоит? Ты крепко приросла к его сердцу, он тебе не откажет!..       — Мэзео...       — Тебя он обижать не станет. Сама посуди. Это же его люди спасли нас в тот вечер. Больше некому. Выходит, он давно их к тебе приставил, наказал стеречь..., — бормотал он суетливо, жадно заглядывая ей в глаза.       Она не ответила. Внимательно всматривалась в покошенное безысходным страхом лицо, послушно болтала перехваченными руками, чувствуя на коже следы мокрых, горячих поцелуев.       — Ты — моя последняя надежда, — продолжил напирать Мэзео, пугаясь её неопределённого молчания. — Через тебя я, быть может, смогу добыть себе прощение. Неужто ты не поможешь брату?..       — Хорошо, — сказала она неожиданно. — Я пойду.       Мэзео крякнул нелепым, счастливым смехом. Хотел было вновь поцеловать ей руки, но она осторожно отвела ладони. Поднялась с колен и, больше на него не взглянув, отправилась к лестнице.       — Спасибо, спасибо, сестра!..       В ответ тягуче скрипнула наверху дверь.       Ночью, ворочаясь беспокойно в постели, она никак не могла сомкнуть глаз. Всё ждала, когда же навалится на неё сон, но без толку. Случившееся крепко засело в голове, спугнуло дремоту, и Сакура, сама того не желая, блуждала в тревожных, беспокойных мыслях. Судьба-злодейка раз за разом подбрасывала на её порог тяжёлые, непосильные ей испытания. Она была обыкновенной девчонкой, желавшей собрать для себя по кусочкам потерянное, незаслуженно отобранное у неё счастье, и только. Но у жизни был свой коварный ход, и всякий раз, стоило Сакуре встряхнуться, оживиться, сносило её с ног какое-то страшное событие извне. Однако ни одно из них не могло сравниться с тем, в какой кошмар столкнул её по собственной воле Мэзео. По его вине лежала она теперь в постели избитая, едва не опороченная. После случившегося в доме ей было противно на него глядеть. Бороли её отвращение и ненависть, а потому, узнав, что сожгли его казино, видя в ошалелых глазах дикий ужас, стегнула Сакуру, к её собственному стыду, короткая волна злорадства. Но дурное чувство угасло, не успев разгореться, стоило понять, чем грозила Мэзео потеря заведения. Наблюдая за его мучениями, страхом перед грядущей расправой, она сама сделалась мнительной, пугливой до каждого шороха. Точившая сердце злоба уступила место робкому сочувствию. И потому, слушая отчаянные уговоры брата, она не сумела ему отказать, пускай и знала, что в его глупой, скупой душе ей было отведено далеко не первое место.       Вымученная ожиданием, встретила Сакура новый день. Набухшими от бессонницы глазами смотрела в окно на переливавшийся по крышам рыжий утренний свет. Пока собиралась, трижды не сумела втиснуть пуговку платья в нужную петлю. Предательски промахивались дрожавшие от волнения пальцы. Спустилась вниз. Мэзео так и уснул на диване мёртвым сном, сыпал по прихожей переливчатым храпом, беспокойно ворочал закрытыми веками воспалённых глаз. Она не стала его будить, лишь бросила ему через плечо разочарованный, сухой взгляд.       В офисе её встретила всё та же улыбчивая секретарша.       — Мадара-сама проводит совещание, — сказала она, обведя жалостливым взглядом красивое побитое лицо напротив.       — Я подожду, — глухо ответила ей Сакура, испытывая щекотливое чувство дежавю.       Она промаялась в коридоре больше часа. Боролась с навалившейся сонной одурью, когда её, наконец, пригласили.       У самого входа в кабинет ей вдруг преградил дорогу Обито.       — Где твой братец? — напал он сходу.       Сакура невольно шагнула назад.       — Я пришла вместо него.       — Какая жертвенная, — трудно вздохнул он, спрятав руки в карманы. — Но у нас здесь не круговая порука. Каждый сам прикрывает свой зад.       — Дайте пройти, — проигнорировала она язвительное замечание.       — Ему дорого обойдётся трусость...       — Это решать не вам! — шикнула она и, не дождавшись ответа, обошла его сбоку, постучала в дверь.       — Ух, какая! — прилетел ей в спину смешок, но она не ответила. Решительно вошла в прохладный, пахнущий книгами и табаком кабинет, и тут же осознала, что та смелость, которой зарядилась она секундой назад, растаяла прямо здесь, на пороге.       Мадара стоял, привалившись спиной ко столу, бегло просматривал лежавший в руках увесистый договор.       С похудевшего, заострившегося лица блеснули на Сакуру чернотой угли вытянутых злых глаз, и она сглотнула, придавленная их знакомой силой.       — Я ждал не тебя, — сказал он просто. От его голоса, низкого и густого, она тут же почувствовала запрыгавшие по спине щиплющие мурашки.       — Знаю... Я... Я пришла просить за Мэзео, — отозвалась она бесхитростно, вмиг растеряв под его взглядом все заготовленные с ночи речи.       Он не ответил. Отложив договор, направился к ней неторопливым, спокойным шагом. Остановился близко и, строго поджав губы, внимательно, будто впервые, рассматривал её лицо.       Сакура отвернулась, неожиданно смущаясь уродливого, бежавшего от правого виска до подбородка вишнёво-синего подтека. Мысль о том, что она, должно быть, безобразна, стучала в мозгу, и сколько бы она её ни гнала, упрямо возвращалась. Она не должна была придавать значения тому, считал ли её этот человек красивой, но, тем не менее, придавала, и с каждой новой секундой, ощущая ползавший по ней стылый взгляд, невольно ежилась.       Осторожно, одним касанием пальцев Мадара развернул к себе её лицо. Завёл за ухо падавшие на подтёк волосы, и такая была в его глазах темнота, такая жажда крови, что Сакура невольно отшатнулась.       — Они за это поплатятся, — кинул он расплывчато в приглохшую тишину. Накрыл холодной мозолистой ладонью побитую щёку.       — Я не хочу, чтобы кто-то пострадал, — сглотнула Сакура.       — Я хочу.       Она подняла на него тоскливые глаза. Встретилась со жгучим, сулившим скорую расправу взглядом. И в это самое мгновение такое навалилось на неё чувство одиночества, покинутости, что вдруг захотелось горько, совсем по-детски беспомощно расплакаться. Как так вышло, что этот злобный, пугающий своей жестокостью человек единственный глядел не мимо неё? Почему вставал на защиту? Она часто заморгала, прогоняя набежавшие в углы глаз горячие слёзы. Едва удержалась от того, чтобы потереться о легшую на щёку ладонь, жалко уступить скупой, черствой ласке. Побитое, обиженное её сердце стремилось к теплу. Поборов внезапно хлынувшее в неё чувство, Сакура осторожно, через силу, отстранилась. Сглотнула.       — Мне повезло. Вовремя подоспела помощь, — сказала она, сморгнув застывшие на ресницах холодные слёзы. — Эти мужчины... не представились. Но я думаю, их послали вы.       Мадара не ответил, однако брошенный им тяжёлый взгляд говорил яснее слов.       — Зачем вы это сделали? — спросила она, не подумав.       — А зачем, по-твоему, приставляют охрану?       — Но откуда вы могли знать...       — Я видел твоего брата. Мне хватило одного взгляда, чтобы понять — он заведёт тебя своим дурным умом в какое-нибудь дерьмо. И завёл.       Сакура почувствовала, как отхлынула от лица кровь.       — Он не желал такого исхода. Ему стыдно...       — А если бы Инудзука закончили начатое? Разложили бы тебя у него на глазах? — безжалостно кольнул в больное Мадара. — Ты бы также утешалась его показным стыдом?       Она не нашла в ответ нужных слов. Ей была неизвестна глубина трепавшего его гнева. Не ведала она, что, выйдя на волю, заслушивая по пути в офис долгий, развёрнутый доклад Обито о понесённых ими убытках, Мадара, не в силах побороть томившую его неизвестность, бесцеремонно оборвал рассказ, чтобы узнать, как поживала она, Сакура. И когда тот будничным, равнодушным тоном поделился случившимся, впервые за многие годы саданул племянника по голове. Крепкий, рассчитанный удар согнал с лица Обито привычное наглое выражение, и он взглянул на Мадару ошалевшими, растерянными глазами.       — Ты чего?..       — Я доверил тебе человека! — осадисто рявкнул тот в ответ, раздувая ноздри. — Велел беречь! Вот как ты выполняешь данные мной поручения!?       — Так ведь цела она...       — Ты сказал — её пытались изнасиловать! — багровея, орал Мадара.       — Ну ведь не изнасиловали..., — осторожно огрызнулся в ответ Обито, и тут же согнулся от нового удара, теперь уже по носу. — Блять!..       Тот факт, что Инудзука едва не опорочили какую-то сопливую девчонку, волновал Мадару больше, чем устроенный ими поджог, и это откровение заставило Обито взглянуть на дядю новыми глазами, понять, что тот с головой, сам того не ведая, отдавался во власть нового чувства, которое он, Обито, уже много лет с отчаянием и озлоблением пытался вырвать из своего отвергнутого сердца.       Очередная волна злобы вошла в Мадару, раскачала его нутро, словно топливо, подбивая давить, сокрушать врагов. Была у него ко всем ненависть — к подонкам Инудзука, к махнувшему на его поручение Обито, к распоясанным, едва не прозевавшим гибель Сакуры охранникам и, конечно, к Мэзео. От мыслей об этом ничтожном, презренном человечке рождалась в груди слепая ярость. Хотелось расквитаться с ним за чужую невинно изломанную жизнь, за пущенное по ветру дело, которое он, Мадара, доверил ему по дурости, чтобы угодить по-своему, как умел, Сакуре. Осознание, что с его подачи закрутилась в узелок недавняя история, отягчало ему совесть и вместе с тем раздражало. В первые часы после услышанного передумывал он в уме подробности расправы, но за долгими, чередующимися совещаниями, приёмами, разговорами будто расплескал душивший его гнев. Потому и не стал убивать Мэзео в подворотне, а вызвал на разговор.       — Где твой брат? — спросил он Сакуру, щуря на неё разгневанные глаза. — Зачем ему ноги, если он посылает сестру вперёд себя?       — Я сама пришла. Он меня отговаривал.       — Да что ты?       — Честное слово, — врала она, внимательно следя за тем, как Мадара снова вернулся ко столу, стал листать ближайшую папку. Срывавшиеся с её губ лживые мыльные фразы, казалось, ещё больше взвинчивали и без того нервное его настроение: — Он намеревался прийти, но я упросила его остаться дома. Хотела поговорить с вами прежде него, убедить не квитаться за потерянный бизнес...       — И с чего ты решила, что у тебя получится?       — Я... я не знаю...       — Зато я знаю! — вдруг рявкнул он, глухо стукнув о стол увесистой папкой. Сакура вздрогнула от неожиданности. — Знаю, что этот трусливый сучёныш пихнул тебя ко мне в надежде, что ты своим жалким, побитым видом смягчишь мой гнев. На другое решение его скудный ум и не горазд. Ему всё равно, что я с тобой сотворю в уплату за его жизнь. Скажешь, вру?       Она сглотнула. Мадара, не церемонясь, разил колючими, злыми словами, вышелушивая истинное, не прикрытое ложью значение её визита, и ей нечем было крыть его жестокую прозорливость.       — Не трать зря слёзы, — продолжил он равнодушным и строгим тоном. — Твой брат облажался и будет держать ответ, как положено. А ты иди. Не доросла ещё прикрывать чужие спины.       Распухшими отчаянными глазами впилась Сакура ему в лицо.       — Его убьют? — прошептала она бескровными губами съедавший её вопрос.       Мадара коротко вздохнул. Взял со стола портсигар.       — Он знал, во что ввязывался. Желал, как и прочие, лёгких денег. Но то, что легко ложится в руку, так же легко из неё ускользает. Важно сжать покрепче кулак и приумножить нечисто нажитое. А если ты с этим не справляешься, — он выдохнул, процеживая сквозь сжатые зубы едкий дым. — Что ж...       За пеленой расплывчатых, туманных слов поняла Сакура одно — он убьёт Мэзео. Убьёт и не вздохнёт. Осмысление этого страшного факта вдруг навалилось на неё бетонной стеной, и она на мгновение потерялась, не зная, как ей быть. Шагнула вперёд. Страх и смятение сквозили в каждом её вдохе.       — Я прошу вас... — прошептала она, тщетно пытаясь прогнать из голоса дрожь. — Прошу — не убивайте Мэзео. Я... я всё сделаю! Всё, что попросите... — отчаяние, тревога за жизнь брата толкали её на унижение, выпрашивание чужой милостыни.       Мадара обвёл её внимательным, строгим взглядом.       — За кого просишь? — презрительно скривил он губы. — За этого труса и предателя? Ты стоишь побитая по его вине. Он послал тебя сюда, зная, что тебе нечего мне предложить, кроме себя самой.       — Он мой брат. Другого у меня нет.       Он хмыкнул. Затянулся сигаретой, не сводя с неё пронзительно чёрных глаз. Что-то неторопливо обдумывал, взвешивал. Наконец, приняв про себя решение, потушил сигарету, прислонился спиной ко столу. Во взгляде мелькнуло нечто новое, жадное.       — Значит, всё сделаешь?       Сакура мучительно покраснела.       — Всё, — с трудом выдавила она, понимая, что добровольно вверяет в чужие руки свою жизнь, дарит возможность с размашистым усердием растоптать её честь.       Мадара скупо, будто вынужденно, улыбнулся.       — Подойди, — велел он.       Она замешкалась. Черепашьим шагом засеменила к столу.       — Ближе.       Пришлось подчиниться.       На расстоянии вытянутой руки застыла Сакура, будто под прицелом.       — Смотри на меня.       И она посмотрела.       Её припугнутый, трусливый взгляд пересёкся с его — задумчивым и невозмутимым.       С осторожным любопытством разглядывала она белое, словно гипсовая маска, лицо. Тонкие, острые черты придавали ему хищный вид, плескавшаяся в глазах неприступная суровость щедро накидывала сверху пару лет. За почти месяц пребывания за решёткой Мадара заметно исхудал. Болезненно чернели под глазами глубокие ямы, портя красивое, породистое лицо. Всем своим видом походил этот человек на затаившегося зверя, готового вцепиться в подходящую жертву.       — Смотрю на тебя, — начал вдруг он, обходя её внимательным, потемневшим взглядом, — и думаю: что в тебе особенного? Ты, конечно, красива, но я видел много красивых женщин. Должно быть что-то ещё.       — Вы сами себе надумали, будто я особенная, — предположила она. — Я себя такой не считаю.       Он ухмыльнулся.       — Считаешь. Ты думаешь, что заслуживаешь больше, чем другие. Что ты лучше других.       Сакура нахмурилась:       — Это не так.       — Ты — гордячка. Но гордость и бедность не ладят, Сакура.       Она умышленно промолчала, не осмеливаясь спорить.       Мадара, расстегнув на пиджаке ряд пуговиц, спрятал руки в карманах. С обдуманной неторопливостью протянул:       — И что же мне с тебя взять в уплату долга?       Спокойный его голос обжёг Сакуру.       Она мучительно покраснела, с ужасом осознавая, что вот сейчас, в этот самый момент, придётся ей предложить ему единственную имевшуюся у неё ценность — своё тело. От этой обречённой мысли плеснулась в лицо горячая волна стыда, расплылась до самых ключиц.       А Мадара, тем временем, продолжал нравственную пытку:       — По вине твоего слабака брата я лишился прибыльной точки. Теперь мне придётся квитаться с кланом Инудзука, иначе люди сочтут, что меня можно безнаказанно грабить. Будут разворочены дома, убиты люди. По-твоему, ночь с трусливой девчонкой способна покрыть такой ущерб?       Она закрыла глаза. Чувство глубокого унижения навалилось сверху, размазало её, будто ничтожную букашку.       — Мне нечего вам предложить, кроме себя самой. Вы это знаете. Берите или прогоните.       — Ни к чему выдвигать пустые ультиматумы. Ты отдашься мне по первому же щелчку пальцев.       — Но не по своей воле.       Он усмехнулся, сверкнул потемневшими глазами.       Со страхом и смирением ждала Сакура своего приговора, нервно комкала в онемевших пальцах синюю юбку.       — Пожалуй, проявлю то, чего ты от меня не ждёшь, — сострадание, — вдруг сказал он сухо. — Я прощу твоему брату потерю казино и возьму с тебя в оплату долга самую малость — поцелуй.       — Что? — чистое смятение коснулось её лица.       — Ты и на это не способна?       Сакура сглотнула. Краснеть глубже было просто невозможно.       — Я... нет... то есть, да!.. — лепетал деревянный язык.       — Так вперёд.       Она моргнула. Каменно застыли вмиг отяжелевшие ноги, отказываясь подчиниться, сделать шаг навстречу. Под ждущим, бесстыжим взглядом плавились вспыхивавшие в голове мысли. Казалось бы, он попросил немного в сравнении с тем, что мог взять, но даже эта малая услуга казалась Сакуре непосильным испытанием, великим унижением, на которое она обрекла себя по собственной глупости и слабоволию.       Преодолевая заполнившее всю её чувство стыда, она шагнула вперёд. Встала напротив, уткнувшись носом в чужой подбородок, ощущая сверху жгучий, хищный взгляд. Подняла глаза.       — Один поцелуй? — вдруг спросила она, чувствуя, как покалывают в пугающем предвкушении губы.       Мадара ответил неторопливым, серьёзным кивком.       Она осторожно приподнялась, почти касаясь носом его носа. Чувствовала, как стекает по горлу тягучий густой аромат чужого тела. Невольно вдохнула — коротко и глубоко. От этой неправильной, вынужденной близости вспыхивали и тут же гасли в уме миллион мыслей, чугунным звоном наливалась голова. Она сглотнула. Чёрные глаза выжигали ей щёки, ползали по лицу, стараясь поймать ответный взгляд, заманить в ловушку, но Сакура противилась. Невольно сползла глазами к строгой линии тонких, скупых на улыбки губ, в правом углу которых белел стрелой короткий, едва заметный шрам.       Всё шло пошлым, запретным ходом. Она напряглась, шаря по кидавшим её в разные стороны чувствам, стараясь отыскать в себе отвращение, уцепиться за него в попытке сохранить остатки гордости, но не смогла. Неподвластная ей воля, вмиг одурманившая, захватившая всё её естество, заставила Сакуру прикоснуться к чужим губам.       Это было невинное и лёгкое касание, но её словно прошибло током вдоль всего спинного хребта. Холодные, каменные губы пульсировали в ответ на её неумелый, вынужденный призыв, не шевелились, но даже такое слабое, безответное прикосновение выкрутило ей внутренности, помутило рассудок. Хватило трёх секунд и десятка ударов ошалевшего сердца, чтобы вдруг ощутить, как оттаяли чужие губы, приоткрылись, обжигая горячим дыханием. Как призывно, бесстыже потерлись о её рот — всего на мгновение, но и этого было достаточно Сакуре, чтобы опомниться, в немом недоумении отпрянуть, разрывая позорный, одурманивший её контакт.       Они столкнулись взглядами. Из-под опущенных ресниц нестерпимо блестели затравленные изумрудные глаза. Наткнувшись в ответ на тяжёлый, мутный взор, она попыталась шагнуть назад, но взметнувшаяся от стола рука в секунду ухватила её за затылок, резко притянула обратно. Она едва успела пискнуть, окинуть диким, затравленным взглядом его лицо, прежде чем чужие губы врезались в её собственные властным, напористым движением. Яркой вспышкой боли обдало от этого столкновения правую часть лица. Она коротко застонала, но даже так, стегнутая отрезвляющей волной, ощутила вместо омерзения горячее, постыдное желание. Это невольное, неподвластное разуму проявление слабости всколыхнуло в ней волну презрения к самой себе, и она забрыкалась, пытаясь отвернуться.       — Нет! Хватит! — слабым голосом заговорила Сакура, толкнув в его рот этот ничтожный протест.       Мадара нехорошо, по-дикому улыбнулся ей в губы. Ухватив за волосы, привлёк ближе, едва не стукнувшись с ней зубами. Медленным, развратным жестом обвёл языком нижнюю губу, и Сакура задрожала. Расширенные зрачки её помутились.       Не владея собой, он жадно, порочно целовал спекшиеся под грубыми прикосновениями губы, словно пытаясь напиться через эту злую, хищную ласку. Чувствовал, как просыпается в нём давно забытое, несвойственное ему желание, разгоняет холодную кровь. Будь на её месте другая, предложи она ему себя, он бы погнал её вон, не глядя, унизил бы с присущей ему изворотливой жестокостью, но то была она — женщина, к которой тянуло тяжело и властно. И ему было мало от неё одного жалкого поцелуя.       — Хватит! Я буду кричать! — попыталась вразумить его Сакура.       Глупая.       — Кричи. Кто тебе поможет? Здесь я господин.       Руки, следуя своей собственной распутной, дикой воле, загуляли по упругому, красивому телу. Огладили плечи и спину.       Он впился в неё очередным злым, кусачим поцелуем, когда вдруг ощутил робкое ответное касание. А потом ещё одно — неумелое и лёгкое.       Так необычайна и властна была стегнувшая её волна какого-то первобытного, простого желания, что Сакура, устав бороться, пошла у него на поводу, бесстыдно отозвалась на чужую звероватую ласку. Это потом накроет её с головой стыд, пригнёт к земле осознание собственной ничтожности перед силой разнузданных, примитивных инстинктов, а пока она исступлённо, не помня себя, отдавалась во власть чужого, едва знакомого ей мужчины, горела с ним одним пламенем. Почти против воли вскинула руку, зарылась пальцами в вихрастые, жёсткие волосы, стянула у корня, чувствуя, как толкнулся в рот в ответ на её действие короткий выдох.       Положив ей руки на бёдра, Мадара одним движением развернул её волчком, усадил на стол и, бесстыдно вклинившись меж сдвинутых ног, придвинулся ближе. Не прекращая поцелуи, нервными злыми рывками принялся выдёргивать из петель уходившие к горлу пуговки, чудом не оторвал, оголяя молочную кожу шеи. Прикусил мочку крохотного ушка, скрытого прядью розовых волос.       Опьянённая бурной силой происходящего, Сакура сама не заметила, как сорвался с губ тихий стон.       — Будь моей, — заговорил Мадара набредавшие на язык горячие слова, ведя носом по шелковистой коже плеча. От захлестнувшего его желания пробежала вдоль позвоночника пламенная волна, в ушах шумело. — Будь моей, и я дам тебе всё. Ты будешь жить, не зная нужды, никто не осмелится тебя обидеть, попрекнуть. Я спасу от нищеты твоего брата. Только ответь.       Упоминание Мэзео словно вернуло её на землю. Распахнув подернутые мутной пеленой глаза, Сакура, оборвав очередной поцелуй, толкнулась руками в чужую сильную грудь.       Мадара отступил. Поднял на неё одурманенный, жадный взгляд.       — Нет..., — просипела она бесстыже-красными, покусанными губами. — Боже... Что я делаю....       Забытое в порыве страсти чувство стыда ударило наконец во весь мах, и Сакура, обретя разум, упала горевшим лицом в ладони, закачала головой.       Мадара моргнул. Зудевшее во всём теле желание медленно испарялось.       — Вот, значит, как? — сказал он, и тон его растерял весь прежний запал, стал пустым.       Он отступил и, оскорблённый её отказом, вороватым движением зачесал упавшие на лицо волосы.       Сакура растерянно натянула съехавшую с плеча ткань. Сползла со стола, вмиг ощутив себя маленькой и жалкой.       — Я... я сделала, что вы просили...       — Даже больше. Беги, обрадуй брата, скажи, что с лихвой отработала его долг, — ядовито улыбнулся Мадара. Задетое самолюбие развязывало ему щедрый на колкости язык.       Она промолчала, раздавленная позором. Не в силах выносить злой, пытливый взгляд, пулей вылетела из кабинета, наплевав на последствия.       Уже по пути домой, снесённая небывалой, опустошительной волной стыда, Сакура опустилась на скамейку и тихо заплакала. Стонало униженное, наполненное разочарованием в самой себе сердце. Как она могла пойти на поводу низких, подлых чувств? И откуда они вообще взялись, если она не испытывала к этому жестокому, преследовавшему её человеку ничего, кроме страха и презрения? Всё смешалось, помутилось в голове.       Дома ждал Мэзео. Бросился было с расспросами, но Сакура сухо оборвала едва начавшийся разговор:       — Тебе простили потерю казино. Будешь жить.       Он звякнул облегченным смешком. Неловко попытался её обнять, но она послала ему предупреждающий взгляд.       Весь оставшийся день провела она, будто в тумане. Ночью лежала без сна, измученная напиравшими отовсюду мыслями. Память подсовывала отрезки недавних воспоминаний: жадные, голодные ласки, блуждавшие по её телу руки, вдохи и стоны... Она отчаянно пыталась себя убедить: это было насилие, принуждение, подлое использование её слабости. Однако чем яростнее гнала она прочь вспыхивавшие в уме образы, тем упорнее они возвращались, окрашенные не только стыдом и страхом, но и странным, пугающим влечением.       «Отчего я чувствовала это? — терзала она себя. — Почему вдруг захотела ответить, уступить? Разве я больна? Или настолько одичала, что готова тянуться ко всякому человеку, пускай даже он пугает меня до дрожи?»       Сердце стучало неровно — то заходилось в бешеном темпе, то обрывалось в мелких, редких толчках, как будто вяло догоняло её спутанные мысли.       Утро, вопреки ожиданиям, не смыло трепавшего её чувства обречённости. Бродя по дому, хлопая набухшими от бессонницы веками, Сакура механически выполняла мелкие дела, однако каждую секунду, вопреки собственной воле, возвращалась во вчерашний день. Тревожило новое, заполнявшее всю её чувство, бравшее верх над мнимыми принципами, и в мыслях своих страшилась она того, что, обманывая саму себя, незаметно привяжется к пугавшему её человеку нездоровой, дурной тягой.       Мэзео, напротив, словно сбросил с плеч тяжкий груз. Весь оживился, забегал по дому, и к вечеру, будто окончательно уверившись в собственной безнаказанности, нарядился и ушёл куда-то в город.       — Я скоро, не жди, — бросил он звеневшим легкостью голосом.       Однако ни ночью, ни на следующее утро он не вернулся.       К вечеру второго дня закрались в сердце Сакуры первые предвестники бури. Она металась по дому, не находя себе места. В голове прорастали страшные картины: подворотни, драки, кровь. Она подумывала обратиться в полицию, но не решалась, страшась, как бы брат не оказался втянутым в очередную криминальную историю, за которую легко сядет в тюрьму, стоит ей лишь дать властям нужную наводку.       К ночи нервы её были окончательно взвинчены. Едва держась на ногах от усталости, глядела Сакура в окно, высматривала, не маячит ли вдалеке знакомая фигура, как вдруг подъехала к дому машина.       В покинувших салон мужчинах она узнала людей Мадары. Внутренне похолодела, вытянулась струной.       Метнув по сторонам беглым взглядом, один из них распахнул заднюю дверь автомобиля. Крепким движением руки вытянул из салона чьё-то безвольное, обмякшее тело. Сакура присмотрелась. И в ту же секунду, задыхаясь от ужаса, вскрикнула:       — Нет!       Ветром кинулась к двери.       Не мешкая ни секунды, люди подхватили Мэзео подмышки, протащили по брусчатке и, брезгливо сбросив его на крыльце, унеслись в закат, словно заплутавшие волки.       Она упала рядом на колени. Брат, рвано двигая запечатанными кровяной коркой ноздрями, трудно дышал. С безобразного, в синих подтеках лица бессмысленно моргали в ночную тьму налитые кровью, заплывшие глаза. Дрожащими руками ощупала Сакура испоганенное, побитое тело.       — Мэзео... Мэзео..., — бормотали приглушенно её сухие, обветренные губы.       Не в силах с собой справиться, она горько, зло заплакала. Обняла брата за грудь. Часто, одна из другой, стекали по её щекам слёзы, капали на изорванную рубаху, мешаясь с чужой кровью и потом.       Ударила под дых скорбная, отрезвляющая мысль — Мадара не сдержал слово. Жестоко наказал Мэзео, пускай и не убил. Беспощадно наступил на робкое, застенчивое чувство надежды, распустившееся в сердце Сакуры. Её наивные помыслы о том, что, быть может, он не такое чудовище, каким хочет казаться. И это ощущение — предательства, обмана, собственной глупости — приложило ее о землю крепким, обдуманным ударом.       Уткнувшись в чужую ключицу, она обреченно, глухо закричала.       На душе вновь стало пусто и одичало.