Глава IV

      — Так кто, говоришь, успел перебежать на сторону Сенджу?       — Акимичи и Ханамори. Кланы небольшие, но имеют вес. Акимичи держат южную часть рынка. Ханамори — пару фиктивных страховых фирм.       Фугаку подтолкнул к нему папку. Зашуршали страницы. Мадара, не выпуская из пальцев сигареты, бегло пробежал глазами по скачущим цифрам, убегающим в конец страниц таблицам, перебитым выцветшими печатями. Тонкие чёрные брови нахмуренно сошлись у переносицы.       — Мы не часто гоняли деньги через их плешивые конторы, — кинул в повисшую тишину Обито, искусно вертя в руках перламутровый складной ножичек.       — Достаточно, чтобы их предательство обернулось для нас убытками, — взглянул на него Фугаку со строгой суровостью.       Тот фыркнул. Откинувшись на стул, демонстративно зевнул покривлённым ртом.       Вот уже больше часа томились они в накуренном, покрытом тусклым полумраком кабинете. Из-за задернутого шторами окна упрямо пробивался в комнату апельсинового цвета закатный луч, расходился на полу мягким, рассеянным светом. Мерно отбивали секунды висящие над дверью остроконечные лакированные часы. Обито проследил движение вяло ползущей по циферблату стрелки. Двенадцать минут девятого.       Он тяжело вздохнул. Обвёл раздражённым, злобным взглядом опухших глаз текущий по воздуху сизый дымок. От горького табачного смрада щипало в носу. За время их разговора Мадара, внешне бесстрастный, выкурил подряд не меньше семи сигарет, и стоявшая на столе расписная пепельница была доверху засыпана воткнутыми в неё тлеющими окурками. Скрытая нервозность дяди ясно проявлялась в том, как он похрустывал пальцами, рваными, грубыми движениями пролистывал страницы многотомных отчётов, шевелил бровями.       Обито встал. Поведя плечами, лениво потянулся и подошёл к окну. Открыл нараспашку, хлебнул сухой вечерний воздух.       — Перебежчиков следует наказать, — прозвучал за спиной спокойный голос Фугаку.       — Накажем, — отозвался Мадара глухо, разделяя пальцем слипшиеся страницы. — Мелкие кланы подождут, разберётесь с ними позже. Для начала я хочу поквитаться с Инудзука.       — Мы уже порешали с ними вопросы, — отозвался Обито, не оборачиваясь, задумчиво глядя на раскинутую под окнами безмолвную тихую улицу. — Сразу после поджога. Оторвали парочку их ребят. Они возместят причинённые убытки. С процентами, — он провёл по воздуху рукой, безучастно и неопределённо. — Бухгалтеры должны были занести в отчёт эту графу. Фугаку-сан, покажите ему.       Фугаку потянулся было к папке, но Мадара накрыл её рукой одним громким, грубым хлопком.       Обито обернулся. С бесстрастного, непроницаемого лица щурили на него остро блестевшие в полутьме глаза, на тон чернее, чем его собственных.       — Ты оглох? Я сказал — поквитаться.       — А что, по-твоему, мы сделали? — взметнул он редкие брови.       — Чем они промышляют? Наркотой? — оставив вопрос без внимания, перевёл Мадара глаза на Фугаку.       Тот неопределённо пожал плечами:       — В основном. Держат пару прачечных, и там варят дурь. Товар паршивый, но идёт.       — Сожгите половину.       — Чего? — растерялся Обито. Вмиг слетела одолевшая его дремота.       — Убейте тех, кто спалил казино. И передайте Субару — если не хочет лишиться остатков бизнеса, будет платить процент с каждой партии.       — Погоди...       — Откажется — избавитесь от него и от сына.       Обито провёл по лицу мозолистой, сухой ладонью, поверхностным движением огладил выбритый подбородок. Мадара, закурив очередную сигарету, глядел на него в упор, отмечая, как по бледной от природы шее племянника расползается скупой пятнистый румянец, вызванный едва подавляемым им негодованием.       — Разумно ли это? — подал наконец голос Фугаку, умело обличая мысли Обито в сдержанную, тактичную форму. — Вы совсем недавно вышли на свободу. Открытая месть, вероятно, спровоцирует власть на ответное действие. Снова.       Обито вернулся ко столу. Оперевшись о его поверхность косо поставленными ладонями, заговорил медленно, с расстановкой, не отрывая взгляда от жёсткого, строгого лица напротив:       — Может, ты не в курсе, но вытащить тебя было очень... очень, блять, непросто!       И не врал.       Поначалу им казалось, будто освобождение Мадары — дело пары закулисных встреч, где под предлогом благотворительного взноса, оплаты благоустройства улиц, больниц, театров или любой другой чепухи они, как было заведено, засыплют деньгами нужные чиновничьи глаза, и тем кончат заточение своего главы. Так решались вопросы в их преступном, хищном мире, где давно сбилась с ног власть, уплыла из рук законных её представителей и теперь гуляла по улицам, насилу прибиваясь то к одному, то к другому. Однако Хаширама крепко закрутил разболтанную дисциплину, наперёд позаботился о том, чтобы приструнить, запугать продажных чиновников. И преуспел — когда Учиха, в попытке развязать свои стянутые узлом руки, принялись нести им деньги, они не соглашались. Протолкнутый на должность прокурор и тот притих в поганеньком выжидании, не оправдав сделанных на него ставок. Лишь дважды, в самом начале его заточения, допустили к Мадаре адвоката, но то были короткие, малополезные встречи. Так он оказался не у дел, томился в участке, потеряв связь с реальностью, пока там, по другую сторону глухих, строгих стен яростно кипела, пенилась жизнь: внезапными, упорными налётами клевала со всех сторон налоговая, бунтовали, унюхавшие перемены, мелкие кланы, часто, с разрушительным усердием, стали проводиться в домах обыски. Дважды в ночи приходили к Обито, переворачивали комнаты верх дном, остукивали пальцами стены, желая застать хозяина врасплох, но тот неизменно держался в отношении следователей вызывающе и нагло.       В конечном итоге, осознав бессилие денежного преимущества, уже использованного наперёд людьми Сенджу, Учиха решили действовать так, как не умел никто другой, — преступно и безнравственно, с особой изворотливой жестокостью. Начали с трусоватого начальника налоговой, в полночь вывезенного за город и там же обдуманно, жутко избитого с таким расчётом, чтобы не было видно людям. Шли по рисковому пути осторожно, без шума, стараясь избегать громких, кровавых столкновений. Брали шантажом, пугали грязными угрозами, понуждали предупреждениями, где-то, осознавая свою уязвимость, шли другим кланам на уступки, прощали былые ошибки, долги. Так и переломили ход немого, скрытого сражения с Сенджу. Мадара вышел на волю. И теперь, едва успев хлебнуть глоток свободы, требовал расплаты. Для иного, проживающего однообразную, горбатую в рутине жизнь, быть может, и нестрашно растратить впустую месяц, однако для него, человека, над которым скрещивались изо дня в день опасность и кровь, этот недолгий срок казался целой вечностью. Предстояло долго, не зная отдыха и сна, разгребать последствия своего ареста, творить суд и расправу над теми, кто перешёл ему дорогу, попортил его дела. А ещё — тщательно обдумать, как бы нанести побольнее ответный удар.       — Обито прав, — пытался образумить его Фугаку. — Показная жестокость может сыграть врагу на руку. Мы и так в пух и прах разругались с властями. Следует проявить осторожность.       Мадара, на секунду помешкавшись, поднёс к губам сигарету. Два раза затянулся и притушил конец пальцами. В беспробудной чёрноте его глаз, отражаясь, коверкался жёлтый свет настольной лампы. Невозможно было предугадать ход гулявших в них хитрых, скрытых мыслей. Наконец, помолчав, он раздумчиво проговорил:       — Хаширама готовится к предвыборной кампании, а его брат — к посту главы клана. Пока я сидел за решёткой, они кошмарили мой бизнес и переманивали моих людей. Проявить осторожность — всё равно что слабость.       Фугаку нахмурился.       — Что, если за вами снова придут?       — Не придут.       — Почему?       — Потому что вы проведёте со следователем беседу. Доходчиво разъясните, чем может кончиться для него излишняя инициативность.       Обито оттолкнулся от стола, хрустнул суставами пальцев.       — И снова он — старый добрый шантаж.       — Не ты, — тут же оборвал его Мадара.       — Это ещё почему?       — Потому что ты не знаешь меры. Никогда и ни в чём.       Обито сощурил разбойные, с наглинкой, глаза, но промолчал.       — Нам нечем брать на крючок Сато, — живо возразил Фугаку. — Ни родни, ни друзей. Если только пустить в ход деньги, но он уже продался Сенджу и не осмелится идти с нами на сделку.       — Осмелится. Иначе мы подмочим его славную репутацию.       — Как?       Мадара откинулся на спинку кресла. Улыбнулся одними уголками губ, однако глаза от этой улыбки не смягчились, неприступно сохраняя стальной свой блеск.       Пока томился он за серыми, тесными стенами участка, тянулись разные и в то же время похожие, как близнецы, дни. Тусклый стяг света, тянувшийся от коридорной лампы, запах сырости и взвонявших от пота тел, ободранные до кирпича углы камер — всё вгрызалось в память, раздражало и тяготило. Однако куда сильнее занимали его не стены, а люди. Люди, чья власть над ним была иллюзорна и временная, но при этом ощутимая до омерзения. Среди них выделялся один — низкорослый и хилый человек с пронырливо бегающими глазами и влажными ладонями, неизменно оставлявшими мокрый след на деревянной поверхности рабочего стола. Звали его Курода. Он сторожил камеры ночами, редко вступал в разговоры и, в общем-то, предпочитал держаться в тени, однако глаза его — крошечные, водянистые, блуждающие — выдавали нутряное беспокойство, постоянную готовность обернуться и оправдаться. Он ненавидел следователя, этот маленький, ничтожный человечек. Давился злым, трусливым чувством, как давится всякий слабак, неспособный огрызнуться, укусить в ответ своего мучителя. Это было ясно.       Следователь держался в отношении подчинённых грубо, в поведении его тянули сквозняком нотки превосходства и явного высокомерия. Однако Куроду, слабого и туповатого, колол он больнее остальных.       Мадара умел читать людей. Внимательный, хищный его взгляд подмечал любые мелочи, и он без труда угадывал, что под маской покорности вынашивал этот человек тихую, нерастраченную ненависть. И потому однажды, когда охранник проходил его камеру, он, будто невзначай, кинул ему ровно:       — Гадкая у вас, Куроду-сан, работа. Каждый день терпите плевки и молчите.       — Разговорчики в сторону, — сухо пригрозил тот.       — Знаете, таких людей, как господин Сато, редко кто любит. Чаще боятся, пока не найдут слабое место. А оно, Куроду-сан, есть у всех.       Сначала охранник отмахивался, бубнил что-то невнятное, но ночь за ночью разговоры затягивались. Мадара говорил об унижении так, словно и сам его испытал. Вкрадчиво внушал, что унижение — валюта, которой можно платить или даже обратить в долг для врага. Сулив награду — защиту, покровительство, то, чего так отчаянно жаждал маленький, потерянный человечек в скудной своей жизни.       И однажды Курода раскололся. Шёпотом, будто страшась, что стены донесут, он признался: в личной жизни следователя было слабое, тщательно скрываемое позорное пятно.       — Я... э-э... я ведь в его делах, господина Сато, не смыслю. Бумаг этих ваших не знаю... Мне не положено. Но был, стал быть, год назад такой случай... Только вы, господин Учиха, не выдайте. Не то конец мне. Обещаете? Хорошо... Так вот... Службу нёс я, ночью дело было. Тихо всё, только шаги да мыши. Обход пошёл делать, как всегда. И вдруг — шорох в подсобке, возня, будто дерутся. Я и дверь толкнул... Думаю, сбежал кто, мало ли. А там... — Курода запнулся, стянул с лысыватой головы фуражку, обтер платком повлажневший лоб. Втянув воздух, сипло пробубнил: — ...сам господин Сато... с тем... с парнишкой из комитета, новеньким, писарём вроде, недавно устроился. Я думал, мне крышка. Стою, не дышу. А они... сами понимаете, чем занимались. У меня аж в глазах потемнело от стыда. Ну и, понятно, досталось мне тогда знатно. Господин Сато, он... он пригрозил: рот откроешь — работу потеряешь. А я не могу, господин Учиха, ей-богу не могу. У меня дома шесть ртов голодных. Так я и молчал, — он кашлянул, теребя в пальцах фуражку, добавил нерешительно, почти виновато: — Не знаю... может, и грош цена моим словам. Но другого у меня, кроме этой срамоты, нет.       Мадара сдержанно ухмыльнулся.       — Благодарю, Курода-сан.       Эту же историю пересказал Мадара соклановцам.       Дослушав до конца, Обито прыснул веселым, злорадным смехом, хлопнул по столу:       — Вот же гандон... Строит из себя непредвзятого моралиста, а сам в подсобках спускает с мужиков штаны!       Мадара откинулся на спинку кресла. Согнутым пальцем правой руки задумчиво потер подбородок, тасуя одолевавшие его тяжелые, неотвязные мысли. Заговорил неторопливо, взвешивая слова:       — Будем действовать, как я сказал, — обратился к Фугаку. — Приструни следователя. Не калечь, просто пригрози, отыщи доказательства словам охранника. Пусть знает: страх Хаширамы — не его предел; настоящий ужас он должен испытывать передо мной. Постараюсь сменить его на лояльного человека, как представится случай, а пока он будет жить и не лезть ко мне. Ты, — кивнул Обито, — разберешься с Инудзука.       Фугаку качнул поседевшей у висков головой. Некое смятение коснулось его лица и застыло на развилке сведённых к переносице острых бровей.       — Рисковый путь. Принесёт ли он благо семье?       — Я веду. И если выбираю кровь — значит, в ней наше благо.       — Хорошо, — согласился он, погодя. — Я сообщу, когда добьюсь от следователя нейтральной позиции. А до того момента, — внимательно и строго покосился на Обито, — никаких карательных операций.       Тот же, театрально вскинув руки, как если бы попал под прицел, натянул на лицо притворно-покорное выражение.       Какое-то недолгое время ещё говорили о делах. К половине одиннадцатого, когда совсем стянулась над городом густая чернота, а в высоте бескрайнего неба чётко вырисовывались, будто краской обведённые, редкие белые звёзды, подошла к концу встреча. Фугаку собрал со стола бумаги, отодвинул кресло и пошёл из кабинета твёрдой, но хромой походкой, невольно подёргивая при ходьбе левой, контуженной ногой. Тихо притворилась дверь. Мадара поднялся из-за стола. Ступая на пятки, придвинулся к окну. Раздумчиво заиграл бархатной кистью, подхватывавшей тяжёлую бордовую штору. Мыслил о своём, далёком и недоступном.       — Ты со вчерашнего дня злее обычного. Что, в общем, сложно представить, — раздалось за спиной.       — Тебе кажется.       Обито вздохнул. Опустив руки в карманы, подошёл ближе. Встал рядом. Повисло молчание.       — Слушай, если тебя волнует случившееся с пацаном Харуно...       — Не волнует.       — Он легко отделался. За такой косяк, как у него, любой другой уже валялся бы с пробитым черепом.       Мадара потер ладонью лоб и не ответил.       — Ты не мог просто его отпустить. Люди бы не поняли.       — Обито, — повернувшись к племяннику лицом, предостерегающе поджал он губы. — Я знаю.       Он действительно знал. Правота была на его стороне: тех проступков, что совершил Мэзео, вполне хватало на вынесение ему смертного приговора — в наказание за недальновидность, глупость, в конце концов, слабость. Так подсказывало ему сознание. Однако мысленные доводы, которые он подсовывал самому себе в попытках оправдать совершённое, были отрывочны и туманны, и чей-то жалкий, плачевный голос, звучавший внутри, дробил их, рассеивал. Голос принадлежал Сакуре. Мысль упрямо возвращалась к ней — наивной и беззащитной, раздавленной ошибками брата, за прощение которых она готова была пойти на бесчестье. Он дал ей обещание, а в итоге скривил душой и сделал не так, как подсказывала ему совесть.       Впрочем, он и не планировал расправляться с Мэзео.       Тот сам пришёл к нему по дурости — решил поблагодарить, не ведая, к какой опасной черте подводит себя.       Мадара слушал молча, не сводя с него тяжёлого, с оттенком превосходства и презрения, взгляда.       — Благодари сестру, — выплюнул он ядовито, привычно постукивая по столу пальцами, как делал всякий раз в минуту сдерживаемого гнева. — Жалкий, ничтожный человек. Прячешься за спиной женщины, за её страхом и слезами. Ты даже своей слабостью её обременяешь.       Мэзео покорно сносил лившиеся потоком оскорбления, робко оправдывался. Со смущённо-виноватого его лица осторожно, нерешительно поблёскивали зелёные глаза — на тон темнее тех, что были у Сакуры.       Копошившийся в груди Мадары гнев лишь сильнее распалялся от бессвязных, путаных извинений за судьбу казино, среди которых, вопреки его ожиданиям, не нашлось места упоминанию того, как по вине Мэзео едва не рассталась с жизнью Сакура.       — Ты едва не подвёл сестру под смерть, — с холодной яростью процедил Мадара и так стрельнул глазами, что Мэзео отступил на шаг, будто от толчка.       «И ты тоже, — осадисто напомнил ему внутренний голос. — Ты сам доверил дураку ответственную работу. Надзирай за казино кто-то другой, опытный и зубастый — никто бы не сунулся ни к девчонке, ни к её брату».       Он мотнул головой, отметая навязчивую, давящую мысль.       Мэзео сглотнул:       — Да... случившееся в доме было ужасно. Нам удалось избежать худшего лишь по причине вашей дальновидности. Я вам благодарен. И Сакура тоже.       До того полупритворно, полуискренне было сквозившее в чужом голосе беспокойство, что Мадара едва не скривился.       Откинувшись в кресло, вдруг спросил:       — Тебе неинтересно, чем она выторговала твою жизнь? На что обменяла?       Мэзео потупил голову. Молчал.       Мадара, не разжимая губ, скупо улыбнулся. Сложил в замок руки.       — Она мне нравится, — начал он с откровенной, бесстыдной наглостью. — Так, как, быть может, не нравится никто другой. Я хочу владеть ею — целиком, без условностей и оговорок. И за это право... — он поднялся из кресла одним быстрым, упругим движением. Под настороженный взгляд Мэзео прошагал к сейфу, извлёк увесистую пачку денег. Небрежно бросил на стол. — ...я готов щедро заплатить, — гулко хлопнула дверца сейфа. — Они твои. Но взамен я буду вертеть жизнью твоей сестры, как захочу.       Мэзео медлил. Растерянно моргнул глазами, мешкаясь.       — Она... пострадает?       — Возможно. Это не твоя забота.       Он молчал. На лбу его в порыве раздумья залегла косая морщина. Наконец, словно пойдя с самим собой на постыдную договорённость, он нерешительно, будто до конца не сознавая значения слов, проговорил:       — Хорошо. Я согласен.       Мадара кивнул. Приглашающе махнул на пачку денег.       Мэзео боязливо потоптался на месте. Наконец, пересилив точившую его трусость, шагнул к столу. И в тот момент, когда потянулся рукой к обещанному, опалённый жадностью, пропустил прямой, страшный удар. Он повернулся, попытавшись защититься, однако вторичный, ещё более сильный удар опрокинул его на пол.       — Гниль... падаль... — процедил Мадара, щедро выплеснув на волю скопившееся в груди бешенство.       Обогнув стол, замахнулся ногой, шарахнул приподнявшегося Мэзео в подбородок. Жалко щёлкнула чужая челюсть. Не владея собой, багровея от приступившего бешенства, он сыпал удары один за другим, бил зверски — по лицу, по телу, не давая жертве опомниться. Мэзео, поначалу закрывавший лицо руками, окончательно сдавшись, распластался на полу изломанной, кровавой тушей, послушно мотая головой в такт ударам. С рассечённого лба стекали ему в заплывшие глаза кровавые струйки.       — Ничтожество! — обессилев, выплюнул Мадара. Поднялся на ноги. Тяжело дыша, схватил со стола кипу денег, злыми, нервными движениями рвал из пачки купюры, сыпал на избитое тело. — На, подавись, сука!       Задыхаясь, вновь опустился к Мэзео. Ухватив за волосы, подтянул к себе поближе обезображенное лицо. Жалкий стон слетел с разбитых губ.       — Слушай внимательно. Я оставляю тебе жизнь, потому что дал слово. Ты больше не в деле. Я прощу твоей семье долг, живи прежней жизнью, работай в мастерской и не высовывайся, — он стянул побольнее набитые меж пальцев волосы. — А если станешь докучать сестре, обижать или, не дай бог, снова поставишь её жизнь под угрозу... Я сотворю с тобой такое, что ты будешь умолять о смерти. Усек?       Мэзео, едва ли осмыслив угрозу, послушно кивнул.       Мадара поднялся во весь рост. С чувством непреодолимого отвращения и гадливости рассматривал он лежащее у его ног тело. Наконец, отойдя, не глядя, набрал секретаршу.       — Слушаю, Мадара-сам...       — Обито ко мне!       Явившийся по его зову племянник застыл на пороге.       Окинув взглядом распластавшееся на полу тело, коротко присвистнул:       — А ведь я предупреждал. Трусость обойдётся этому мудаку дорого.       Первые часы после случившегося Мадара не находил себе места, юлил, будто силком посаженный на качели: взвинчивалась и вдруг падала бурлившая в груди чёрная ненависть. Думал о случившемся с немой яростью, понимая, что, не свяжи себя обещанием, сладко, без сожалений избил бы Мэзео до смерти. Однако, чувствуя, как отступает неохотно волна бешенства, осознал, что свершённый им поступок непременно обернётся погаными последствиями, а именно — вселит в Сакуру отвращение и ненависть к нему, жестокому самодуру, отмахнувшемуся от её просьбы. От этой мысли ему делалось паршивее, чем он рассчитывал.       И, кажется, Обито это понимал.       — Слушай, — кашлянул он, неловким, растерянным взмахом пригладив колючие волосы. — Ну ведь девчонка не дура. Смекнёт, что к чему.       — Смекнёт. Что я едва не отправил на тот свет её брата.       — Будь у меня такой убогий брат, я бы на её месте тебя благодарил.       Мадара вздохнул. Вернувшись ко столу, опустился в кресло, усталым, вымотанным движением положил ладони на резные ручки. Откинув голову, внимательно оглядел племянника, немо застывшего в полумраке напротив окна. И вдруг сказал:       — Знаешь... А ведь ты никогда не говорил о своей жене.       Обито вздрогнул, будто уколотый под ребро невидимой иглой. Повернул голову. По спокойному интересу, плескавшемуся в чужих зрачках, понял, что не ослышался.       — Что о ней говорить? — повёл он безразлично плечом. Вмиг пропала из голоса былая живость, утекла, словно вода в песок.       — Отчего у тебя с ней не сложилось?       — Всему миру известно, отчего. Не любила меня — вот и не сложилось.       Мадара ухмыльнулся. Стряхнул налетевшую на ручку кресла пыль.       — А ты, выходит, любил?       — Как умел.       — Что же тогда отпустил?       Обито блекло сверкнул позверевшими, злыми глазами.       — А ты сам попробуй поживи, как я жил, и узнаешь. Каждый день поганишься о чужую кровь, бьёшься, как на войне. Сам себе мерзкий делаешься. И вот приходишь домой, к любимой женщине, ждёшь... не знаю, доброго слова, ласки, что ли. Только она тебе не утешница. Ты к ней по-доброму, осторожничаешь, бережёшь, а она глядит, как на зверя, душу наизнанку выворачивает своими слезами, — он замолчал. Нервно огладил ладонью лицо, будто стряхивая налипшее на него волнение. Продолжил спокойнее: — Может, я и виноватый... Да что скрывать, точно виноватый, заигрался по молодости в похитителя. Не таюсь. Только Рин меня сполна наказала — всё сердце перетрясла. Я с ней иссох, не осталось сил бороться за её любовь. Вот и отпустил.       Мадара слушал, не сводя с племянника глаз. Такая была в его словах тоска, такая горестная пустота, что ему сделалось не по себе. Он смутно помнил Рин — щуплую девушку с чистым, миловидным личиком, каких много вокруг. Пожалуй, в ней не было ничего броского. Она оставалась в присутствии семьи молчалива, держалась строго, но в больших ореховых глазах её, вопреки напускной отстранённости, горел огонь непокорства. Он помнил, как она смотрела на Обито — обиженно и сухо, без тени нежного чувства.       — Говорят, она любила другого, — зачем-то кинул он, продолжая моральную пытку.       Обито опустился в соседнее кресло.       — Любила.       — Ты знал?       — Знал.       — И как расправился с соперником?       — Никак.       Мадара иронично вспялил бровь, выражая явное неверие.       — Он её не любил, — бесцветно объяснился Обито. — Его звали Какаши. Пару раз она ему навязывалась, предлагала уехать, но всё напрасно. В итоге решила бежать одна.       — И ты простил ей это унижение? — нахмурился он, презрительно и сожалеюще оглядев согнутую фигуру племянника.       — Простил, — признался тот просто, не таясь. Отвернулся. Сквозь тьму забвения мутными отсветами воспоминаний мелькнуло лицо Рин — красивое и несчастное. Он вспомнил, как глядел на неё, сколько было в его взгляде любви и собачьей преданности. Сотни раз униженно протягивал он ей своё уродливое, для одной неё бьющееся сердце. Сотни раз она его отвергала, смотрела досадно, как бы спрашивая: «На что оно мне?». Так и жили, непримирённые, чужие друг другу. А потом Рин ушла, и с тех пор маялся он в своей зазубренной годами боли.       — Такая вот штука эта любовь, — добавил он, недобро усмехнувшись. — Самых отъявленных ублюдков и тех пригибает к земле.       Мадара нахмуренно сдвинул к переносице брови. Задумался. Смог бы он простить женщине подобное унижение? Смог бы он простить его Сакуре, проявить благородство, подобно Обито, отпустить её на волю, зная, что её сердце бьётся для другого? Пожалуй, нет. Он был честен с самим собой и осознавал порочную злобность своей натуры. Её холодность, властность. Чувство собственничества. Глянь кто ему в душу — подивился бы, какая там бездонная чернота. Он убивал людей, без труда шагал через страшные злодеяния, и сердце его не мучилось совестью. Там, где другие мялись в нерешительности, он только криво ухмылялся, брал своё нагло, нахрапом и уверенно расправлялся с теми, кто вставал у него на пути. Впрочем, жестокость, вопреки общему мнению, была свойственна Мадаре лишь в моменты нужды. Она была следствием его действий, не причиной. Сам он, по природе своей, не испытывал садистской тяги к крови, был равнодушен и неприступно-строг, пожалуй, даже скучен. Однако любил власть, был на неё падок, и всякого, кто норовил противиться его воле, желал улизнуть из-под давящего контроля, сурово наказывал.       Нет, решил он про себя, какое бы чувство ни толкало его к Сакуре, оно не в силах будет заставить его стерпеть подобное унижение.       — Тебе не было любопытно, как живёт твоя жена? — спросил он, сделав единственно правильный, по его мнению, вывод: племянник, несмотря на напускную кровожадность, был слаб духом.       — Было. Узнавал. Живёт в небольшом городишке, преподаёт литературу младшим классам, — ответил Обито. Выждав гнетущую паузу, будто пересиливая себя, докончил: — Вышла второй раз замуж. Правда, развелась. Всё никак не соберёт по кусочкам своё счастье. Глупая.       — Восемь лет прошло. Может, и тебе пора отряхнуться от былого?       — И что сделать? По-новой жениться?       — Женись. Раз паршиво одному.       — На ком? — неожиданно развеселился абсурдной идее Обито.       — Найдёшь. Какая-нибудь полюбит. Полоумная, под стать тебе.       — Нет уж, — цокнул он, махнув рукой. — Наигрался в любовь. Твой черёд.       Мадара сдержанно усмехнулся.       — Такие забавы не для меня. Мой удел — одиночество. Я к нему привык.       Обито посмотрел на него внимательным, изобличающим взглядом.       — Продолжишь таскаться к той скрипачке и не заметишь, как переменятся твои привычки, — обронил он смело, так, как не посмел бы никто другой.       Мадара вскинул голову. Кинул предостерегающе:       — Осторожно.       — Знаешь, эта Харуно чем-то напоминает мне Рин. Такая же моралистка, наивная потворщица справедливости, — продолжил Обито ровным, твёрдым тоном. — Поэтому позволь поделиться советом, дядя. У нас с тобой одна кровь — дикая и буйная. Не дай ей всё попортить. Не принуждай девчонку, если она всерьёз тебе нравится. Потом не исправишь.       Повисло молчание. В густую тишину, вопреки ожиданию Обито, Мадара отстранённо, оставив без ответа услышанное, кинул:       — Уже поздно. Езжай домой, — и когда тот был у двери, неожиданно добавил: — Те двое, что ворвались в дом к Харуно... — взгляды их столкнулись. — Приведи их ко мне. Я хочу сам с ними рассчитаться.       Обито покорно кивнул.       — Но помни, что сказал Фугаку — никаких действий, пока не заручимся покладистостью следователя.       На том и расстались.       Покатились новые дни. Затянутый работой, вёл Мадара нескончаемые дела в спокойном, ровном режиме, избегая столкновений. Налаживал пошатнувшиеся связи, заново скреплял разорванные договорённости. Перекипавшие в неизменной борьбе кланы, наряду с Сенджу, настороженно поутихли, готовясь к дальнейшим его действиям, гадая, куда придётся ответный его удар. Однако шло время, а город продолжал прозябать в утомительном предчувствии. Мадара, в душе изнывая от злобы, не спешил. Он умел быть терпеливым. Две недели выжидал новостей и, наконец, дождался.       Фугаку, задержавшись после очередного совещания, коротко доложил о том, что выполнил наказанное. Припугнутый фотографиями, на которых изобличалась его явная, постыдная связь с молодым писарем (тем самым, о котором упоминал в своём рассказе охранник), следователь вынужденно клянчил пощады, клялся закрыть глаза на дела клана. Дорога к мести была открыта.       Следующим утром, вернувшись с ночной смены, Куроду-сан, уже и позабывший о случившемся между ним и главарём бандитского клана разговоре, споткнулся о неприметную посылку у своей двери. Ленивым движением вскрыв коробку, он тут же испуганно-удивлённо гаркнул. Дрожащими пальцами поднял со дна тугой свёрток свежих купюр, один из многих, подброшенных ему в награду за содействие. И тогда в груди довольно стянуло от чувства свершённой мести: унизительная тайна, которой он так неосторожно поделился, обернулась оружием в руках Учихи Мадары против тиранившего Куроду-сана следователя. Всё, к чему прикасался этот страшный человек, превращалось в рычаг. Даже чужой стыд.       Тем же вечером, едва получив дозволение, изловил Обито двух Инудзук, опрометчиво полагавших, что свершённый ими налёт сойдёт безнаказанно. Вывез загород, в густую, кисельно-чёрную ночь и там отдал на суд Мадаре.       — Который распускал руки? — спросил он, закатывая рукава.       Обито каблуком сапога ткнул в спину одного из пленных.       — Этот.       Мадара кивнул. Полез за пояс.       В свете автомобильных фар блеклой желтизной вспыхнул револьвер.       Проследив за движением руки, другой пленный, холодея от страха, униженно заклянчил пощады:       — Ты что же?!.. — заговорил он, сопротивляясь впивавшимся в запястья верёвкам. — Мы не имеем к поджогу отношения! Нас послали запугать твою шестёрку. Ну помяли мы его слегка, что же нас за это, на смер...?       Пуля вошла ему в рот. Тут же брызнула в стороны кровь, горячо заляпала левую часть лица второго пленного. Распахнув ошалевшие глаза, убитый выгнулся дугой, упал на бок. Из развороченного его рта выпали за землю ошмётки зубов и кусок языка. Он коротко охнул, раз, другой, забился, судорожно роя землю пятками, и наконец стих.       Мадара, тряхнув рукой, спрятал в кобуру револьвер. Обвёл холодными глазами оставшегося в живых Инудзуку, заметив, как мелкой дрожью волнились чужие плечи.       — Так значит, ты у нас любишь насиловать девок? — спросил он странно ласковым тоном.       Тот вскинул тёмные, обезображенные ужасом глаза.       — Ты что, за ту соплячку?..       — Любишь, спрашиваю?       — Я ж её толком и не тронул... Так, малость потрепал, но это только случайно!       — Нехорошо брать через силу женщин, — продолжил Мадара, вонзая ему в глаза стальной, чёрный взгляд. — Тебя не учили этой элементарной истине?..       — Да не знали мы, что она твоя!..       — ...Это ничего. Ты, видно, подзабыл, что можно, а что — нет. Не беда. Я напомню.       Кивнул племяннику. Тот рванул пленного под локоть, вынуждая встать, потащил к ближайшему дереву.       — Ты что?! Не смей! Ты, ублюдок! Не смей!..       — Побереги связки. Ещё успеешь поорать, — гадко улыбнулся Обито. Привязал Инудзуку лицом к стволу.       — Тем, кто ведёт себя по-животному, и наказания назначают подстать их тупому нраву, — говорил за спиной Мадара. Принял из рук Обито длинный, гибкий прут. Недолго покрутив его в пальцах, вдруг взмахнул, со страшной силой ударил пленного по беззащитной спине. Тот взвизнул от неожиданности.       — Знаешь, в былые времена власти, когда не по закону было расстреливать арестованного, а казнить хотелось, приговаривали его к телесному наказанию, — он ухмыльнулся. — От такой порки человек после сотого удара сам сворачивался в труп.       Вновь засвистела розга.       — Гнида-а-а... — прошипел Инудзука.       Шлёпали один за другим злые удары. Обито со стороны наблюдал, как лопалась под шероховатой корой кожа, выворачивалась мокрыми ранами, из которых сочились наружу кровавые струйки, стекали под пояс. Опьянённый горячим гневом, Мадара зверствовал. Бил, не жалея, охотно мстя за чужую боль. За то, что по вине проклятого человека едва не погибла Сакура страшной, унизительной смертью. За расцветшие на её красивом лице уродливые подтеки. За слёзы. За страх. Никогда прежде не испытывал он такого дикого желания причинить приговорённому боль. Если и пытал кого-то, то лишь по нужде, с целью выведать информацию, не чувствуя при этом сладкого садистского азарта, лишь скуку и раздражение. Однако теперь, слушая чужие раскатистые крики, ощущая, как расходится под ударами упругая, толстая кожа, злорадно щурил злые глаза.       К тридцатому удару переломилась розга. Мадара взял другую. К пятидесятому — у притихшего, вконец обессиленного пленника пошла кровавая рвота. Ноги его совсем не держали, он повис на дереве, уткнувшись в кору горячим, мокрым лбом.       Тяжело переводя дыхание, Мадара отбросил красный от крови прут. Дрожащей, измотанной рукой потянулся к револьверу. Выстрелил в затылок. Обезображенное тело Инудзуки наконец обмякло.       Баюкающая повисла тишина, нарушаемая лишь глухим рычанием заведённой неподалёку машины. Мадара, не говоря ни слова, пошёл прочь. Обито проводил его долгим, задумчивым взглядом. Поднял с земли чёрную от крови розгу. Повертел в холодных пальцах.       И в эту самую секунду вдруг ясно понял, отчего так и не смогла полюбить его Рин.       И отчего едва ли сможет полюбить Мадару, вопреки его острому желанию, Сакура.       — Ты больше никогда со мной не заговоришь?       Вопрос, брошенный ею из чувства отчаяния, потонул в приглохшей тишине кухни, оставленный без ответа. Мэзео, неторопливо дохлебав суп, молча поднялся из-за стола, оперся на коричневую трость и, так ни разу на неё и не глянув, вышел вон.       Сакура устало потерла ладонью опустошённые слезами глаза.       С тех пор, как брат вернулся домой избитым, лежавшая между ними прежде холодность разрослась до размеров бескрайней ледяной пустыни. Когда-то ей казалось, что нет ничего хуже его дурных приставаний, колких, обидных издевок, которыми он неизменно клевал её в минуты трепавшего его гнева. Изводить сестру было ему в удовольствие. Однако она ошибалась. Равнодушие ранило не меньше, мучило её, упрямо, вопреки здравому рассудку, загоняя в сердце беспричинное чувство вины. Словно это она не уберегла Мэзео.       На следующий же день после избиения, в первую минуту своего пробуждения, он сам заявил ей об этом:       — Ну что, довольна?       Сакура растерянно моргнула глазами.       — Что? — повторила она глупо, выжимая в руках розовую от крови тряпку.       — Спрашиваю — довольна? — просипел побитыми губами брат, упрямо уворачиваясь от её прикосновения.       — Не понимаю тебя.       — По твоей вине меня едва не искромсали до смерти...       — Что ты несёшь? — нахмурилась она.       — Признайся. Ты попросила его об этом.       Сакура побледнела. Сама мысль, что Мэзео, не таясь, вынашивал в себе подозрение, будто это она приложила руку к его нелёгкой доле, вызвала смешанные, противоречивые чувства. Обида мешалась с гневом.       — Да как ты смеешь!? — возмутилась она, отстранившись. — Сам послал меня к нему, не думая, что будет! Я просила за тебя, а ты... Неблагодарный!       Брат озлобился. Хотел было встать, но не смог — побитое тело жило своей жизнью, отказывалось подниматься с дивана, на который прошлой ночью затащила его из последних сил Сакура вместе с выскочившим на её крик соседом.       — Вижу, о чём ты просила..., — огрызнулся он. Досада и упрёк сквозили в его дрогнувшем голосе.       Она сглотнула. Пересилив задетую гордость, примиряюще пригладила на чужом лбу пшеничные кудри.       — Ты сам не ведаешь, что говоришь. Это всё твоё бредовое воображение.       Брат не ответил.       В тошном молчании докончила она утирать с распухшего лица присохшие остатки крови. Ушла на кухню. Там, бесцельно полоща в тазу розоватую тряпку, вспомнила кошмар минувшей ночи. Как она рыдала над телом Мэзео. Как выскочил на её летевшие по улице вопли сосед, приземистый, седой обувщик. Он грубо тряхнул её за плечо, и она вздрогнула, опомнившись. Метнула заплаканным взглядом по сторонам. Из соседских окон выглядывали, движимые звериным любопытством, люди, смотрели осуждающе и вместе с тем пугливо.       Обувщик помог ей перенести Мэзео в дом, уложил на диван. Жена его была медсестрой, и он, отлучившись ненадолго, вернулся с ней. Мягко отодвинув Сакуру, она склонилась над избитым Мэзео, прощупала рёбра, проверила дыхание, осмотрела ушибы.       — Перелома нет. Сильные ушибы грудной клетки, возможно, треснуло ребро, сотрясение, обширные гематомы. Но жить будет, — вынесла она твёрдый приговор и размашисто нацарапала в блокноте список лекарств. — Сбегай с утра в аптеку, купи всё необходимое.       Сакура утерла рукавом покрасневшие глаза.       — Спасибо! Спасибо вам! — повторяла она позже, провожая их к выходу.       — Не знаю, девочка, во что вы с братцем ввязались... Но бросайте-ка это дело, пока не поздно, — неловко лохматя бороду, посоветовал ей напоследок сосед.       Если бы всё было так просто.       Поначалу, выслушав брошенные ей в лицо обвинения, она наивно полагала, что Мэзео одумается. Не мог же он в самом деле считать, что она упросила Мадару преподать ему урок и избить до полусмерти. Но прошёл день, второй, третий, а брат стоял на своём, не сводил с неё злого, осуждающего взгляда, пока она обрабатывала ему раны, разил обвинениями, упрёками.       — Признайся, что хотела поквитаться за былые обиды...       — ...сговорилась с ним за моей спиной, а я, дурак, и поверил, что спасся...       — ...подлость — вот что руководило тобой...       К концу первой недели, когда подсохли на лице ссадины и появились силы самому двигаться, пускай и опираясь на трость, Мэзео вдруг стал по-новому, невиданным прежде способом, демонстрировать ей глубокую свою обиду — попросту перестал с ней разговаривать.       — Ты окончательно спятил с ума! Я никого на тебя не натравливала! — гневно оправдывалась Сакура, но тщетно.       Брат глядел мимо неё, игнорировал, словно её не существовало.       И со временем она сама, сломанная его напором, усомнилась в собственной невиновности. Умом она понимала, что это нелепо, что не она бросала его под удары, но мысли цепко вонзались в сознание, искажая правду. И чем отчужденнее становился брат, тем сильнее росло в ней чувство вины — слепое и неотвязное. Быть может, что-то в её поведении, взгляде, речах дало Мадаре повод думать, будто она, подталкиваемая желанием отомстить за свою едва не оборванную жизнь, просит его преподать Мэзео жестокий урок?       Раз за разом возвращалась она в тот злополучный день, перебирала каждую мелочь, каждое оброненное слово, ищя в них предательский намёк, возможно, исказивший смысл и обернувшийся против неё. Однако всякий раз, стоило ей подумать о былом разговоре, переламывало ход мыслей короткое воспоминание: влажное, горячее тепло чужих губ, бесстыдные вздохи, блуждающие по её телу руки. С режущим чувством стыда вспоминала она поцелуй и то, как ответила на него, пускай ненадолго, но всё же. И за эту предательскую слабость хотела самой себе отвесить хлёсткую пощечину.       В сущности, что она натворила? Поддалась минутному желанию, сдалась во власть подлого, жестокого человека, по вине которого извратилась её спокойная, размеренная жизнь. Из-за него мучилась она холодным страхом. Из-за него незаслуженно трепали её чистое имя. Из-за него едва не погиб Мэзео.       Такие мысли душили её воспалённое сознание, мучили, изводили и, наконец, обломились под внезапной тяжестью ненависти. Да, она ненавидела этого проклятого человека.       «Чудовище! Изверг! Чтоб он провалился!» — вспыхивало то и дело в уме.       Впрочем, совсем скоро произошло событие, окончательно укоренившее в ней это сложное, ранее неведомое ей чувство.       Вот уже неделю, приходя на учёбу, она ощущала спиной пытливые, липкие взгляды. С жарким ужасом осознала, что текущие по улицам и проулкам слухи докатились теперь и до консерватории. Люди стали относиться к ней по-иному, шептались и сторонились. Те девушки, с которыми водила она беззаботную дружбу, вдруг отстранились. Одних питала банальная девчачья зависть, других — холодное, навязанное обществом презрение.       Лишь одна Яманако Ино, её однокурсница, волевая и развязная, подводя у зеркала красивые дуги бровей вопреки заведённым правилам, кинула ей ободряюще:       — Ты на них не гляди. Завидуют. Будь их воля — тоже бы закрутили шашни с красавцем-бандитом.       — Нечему завидовать. То, что болтают, — ложь, — живо отозвалась Сакура.       — Ну-ну. Поздновато таиться. Признайся, кто он? Важный или так, шестерка?       — Дурочка ты, Ино, — горько сглотнула она, убегая.       На душе было гадливо. Шагая по коридорам с высоко поднятой головой, она пыталась убедить себя, будто ей безразлично, о чём шептались за спиной. И всё безуспешно. Чувство смятения, незаслуженного унижения давило бетонной плитой, и дома, наедине с самой собой, Сакура всплакивала, раздавленная стыдом.       Однако ни одни ядовитые шепки не шли в сравнение с тем позором, что пришлось пережить ей накануне во время репетиции.       Она уверенно шагала в середину сцены, готовая исполнить сольную партию, когда спокойный голос преподавателя неловко оборвал её намерение, сообщив, что эту часть концерта исполнит другая ученица.       — Но почему? — удивилась Сакура, растерянно опуская смычок.       — Задержитесь после репетиции. Мы поговорим, — ответили ей уклончиво.       В зале зашушукались, пополз ехидный смешок.       Она осталась, как было велено. И с ужасом выслушала строгий, поучительный выговор:       — Вы всегда производили впечатление благочестивой, высоконравственной девушки. Однако витающие вокруг вас недостойные слухи... Прошу прощения, Харуно-сан, что вынуждена говорить столь откровенно, но солист — это лицо всякого музыкального училища. А студентка, опустившаяся так... низко, не может быть нашим лицом. Вы понимаете?       Так страшно, так унизительно было брошенное ей в лицо обвинение, что она, потерявшись, послушно кивнула. Вылетела прочь, облитая незаслуженной обидой, и ещё долго, заперевшись в туалете, плакала, роняя на юбку крупные, горькие слёзы. Вышла не скоро, выжидая, когда сойдёт с глаз предательская краснота.       Уже по пути домой, вяло дожидаясь, пока можно будет перейти дорогу, она вдруг заметила на другой её стороне, за углом старой, потрёпанной цветочной лавки, нос блестящего автомобиля. Чёрного. И невольно, подтолкнутая горячей волной злобы, вдруг пошла вперёд. Едва не задавленная несущейся на всех порах машиной, из которой крепко обругал её испуганный водитель, всё же перешла дорогу. Завернула за угол лавки. И тут же со всего маху часто забарабанила по тонированному стеклу. Несколько секунд спустя оно покорно опустилось.       — Ты чего!? Жить надоело!? — осадисто рявкнул на неё Хэчиро.       — Вы за мной следите? — спросила она дерзко, перехватывая ремешок сползшей с плеча сумки.       — Девочка, топай-ка домой...       — Убирайтесь! — прошипела она, саданув ладонью по начищенной дверце. — Прекратите за мной таскаться!       Хэчиро удивлённо вскинул густые чёрные брови.       — Рехнулась!? — вспылил в ответ выглянувший с заднего сидения мужчина. — Мы тебя от смерти спасли! Сопля паршивая!       — Мы на задании, — сухо отозвался Хэчиро. — Тебя, принцессу, от бед стережём.       Сакура поджала губы. Мерцая озлевшими, потемневшими от гнева глазами, ближе склонившись к окну, прошипела:       — Все мои беды от вашего хозяина. Передайте ему, чтобы наконец от меня отлепился!       — Как бойко раззявила рот...       — Вот тебе и благодарность за помощь...       — Идите вы к черту со своей помощью! Ясно!? И главного помощника не забудьте! Передайте ему, что он — дьявол, не человек! Что я всем сердцем его презираю и лучше помру, но не приму от него этого навязанного покровительства!       — Замолчи ты, дура! — поражено предостерег её Хэчиро, оглядел, будто полоумную. — Вот же наглая фигура... Если б не приказ, завязал бы тебе на голове юбку и таких пинков всыпал...       — А девка-то с характером! — хохотнул откуда-то из салона третий голос.       — Не таскайтесь за мной, — с холодной злобой уже спокойнее повторила Сакура. — Иначе обращусь в полицию.       И тут же, не дождавшись ответа, пошла прочь.       — Валяй! Заодно расскажешь им о похождениях своего братца-мудака! Нарисуешь ему срок лет так в двадцать! — кинул ей вслед Хэчиро, но она не обернулась.       Дома, обессмыслев от гнева, она ещё долгое время бесцельно металась по комнате. Нервно грызла пальцы. Эта дурная привычка появилась у неё совсем недавно, и она упрямо пыталась её побороть, впрочем, не всегда успешно. С тревогой и неосознанным страхом вдруг поняла она, что натворила. Какие вылила на головы бандитов слова! Необъяснимое и неосознанное чувство ненависти толкнуло её к ним, явило желание через них донести до Мадары свою глубокую обиду, презрение, злость.       Однако теперь, когда схлынула последняя волна душившего её гнева, проскользнула в сердце тревога — что, если они и взаправду передадут её жалящие слова? На несколько долгих секунд захватил сознание дикий ужас. Что теперь с ней будет? Её убьют? Или изобьют, как Мэзео?       Но прошло время, и ужас отступил, обломанный всё ещё горевшим в ней огнём ненависти, незаслуженной обиды.       «Чёрт с ним! Не осталось сил бояться!» — мысленно махнула рукой Сакура, гоня прочь бестолковые мысли.       Спустилась в кухню. За столом сидел Мэзео, неторопливо цедил чай. На её знакомые шаги он предсказуемо не обернулся.       — Знаешь, ты бессовестный, — вдруг обронила Сакура спокойным, отстранённым тоном. — По твоей вине перекрутилась наша жизнь, это ты своими дурными мечтами скинул нас в яму. Меня пытались изнасиловать. Обо мне все шепчутся. Моё имя мешают с грязью. А ты добиваешь меня своими беспочвенными обвинениями. Но я не виновата! Я — жертва! Я! Не ты! Будьте вы все прокляты! — закончила она высоким, рвущимся голосом. Усилием сдержала слёзы и вновь отправилась наверх.       Следующие два дня прошли в тягостном ожидании неизбежной расплаты за её внезапную, шальную смелость. Тревога повисла над ней, будто тяжёлый, грозовой воздух перед бурей. Она ясно понимала — сказанное не сойдёт ей с рук. И потому, когда утром третьего дня, шагая по дороге к одной из своих учениц, на середине пути вдруг заметила ползущий за ней знакомый автомобиль, это нисколько её не удивило.       — Доброе утро, — усмехнулся ей из приоткрытого окна Обито.       Не сбавляя размашистого шага, Сакура не ответила.       Машина, тем не менее, упрямо заплелась от неё сбоку.       — Тебя хочет видеть босс. Прыгай в машину.       — У меня урок, — сухо обронила она, не глядя.       — Правда, что ли? Вот незадача! Так ему и передам, — цокнул он притворно ласково. Не получив ответа, заглушил мотор, вышел из автомобиля, преградив ей дорогу.       — Дайте пройти.       — Не дури, мышка, — вздохнул он примиряюще. — Садись по-хорошему. Или придётся тащить силой.       — Я закричу.       — Кричи. Развлечёшь прохожих. Мало они о тебе судачат?       Сакура побледнела: безжалостно тыкнул Обито в незарубцованную рану.       — Что, уже не такая смелая? — по-своему расценил он её внезапную перемену настроения.       Она заносчиво вскинула подбородок. Взгляды их столкнулись: его — насмешливо злой, её — упрямый и гордый. Ей было ясно, что реши она побороться за свободу с этим бесцеремонным, наглым человеком, то несомненно проиграет, лишь позабавит его своими жалкими попытками сбежать. А потому, недолго постояв, позволив себе последний миг гордого молчания, она наконец опустила глаза, признавая поражение. Сдалась, зашагала к автомобилю.       — Вот так бы сразу, — играючи подмигнул он ей в зеркале, но она лишь презрительно поджала губы.       Ехали они подозрительно долго. Трепавшийся всю дорогу Обито без конца норовил вывести её на разговор, колол дурными, пошлыми фразочками, сыпал вопросами, но она упрямо молчала, не отлипая глазами от окна. Город тянулся знакомыми улицами, пестрел вывесками, вялотекущим потоком прохожих, мельканием автобусов и витрин.       Однако чем дольше они ехали, тем реже попадались её внимательному, смятённому взгляду дома, пока, наконец, не исчезли вовсе. Потянулись по обе стороны дороги поля — просторные, робко зацветавшие первой весенней зеленью.       Обито болтал не умолкая, однако слова его скользили мимо, будто жужжание надоедливой мухи. Захваченная волнением Сакура упрямо молчала. Не поворачивала от окна головы. Глаза её неотрывно ловили каждую смену пейзажа. Мысль, что её нарочно вывозят куда-то подальше, подальше от людей, от свидетелей, от всякой возможности позвать на помощь, била тараном в голову.       — Куда мы едем? — не выдержала она мучительного неведения.       — Какая любопытная! — насмешливо сверкнул он глазами. — Потерпи — узнаешь.       Сакура сглотнула, вновь отвернувшись к окну. Тяготясь догадками, продолжила хранить выжидающее молчание.       Наконец вдали под покатым склоном показались крыши домов. За поселком, темными остриями вонзаясь в прозрачную, будто выстекленную синеву неба, маячили вершины леса. Машина потянулась вниз по склону.       Дорога становилась шире и чище. Ровным рядом обрамляли обочину заботливо высаженные кем-то деревья. Они свернули на узкую, ухоженную аллею, вымощенную крупным булыжником. Заскрежетал под колёсами гравий, и Сакура, приникшая к стеклу, увидела впереди высокий, тяжёлый забор, некрасиво уродовавший воздушную лёгкость здешних пейзажей. Осознание, куда именно притащил её Обито, приходило медленно, отягчающе. Но всё же пришло. Она метнула в него испуганным, растерянным взглядом.       — Добро пожаловать в гости, — ухмыльнулся он проскользнувшему в её глазах страху.       — Зачем я здесь?       — Да будет тебе известно — я выступал против.       Через блестевшие на солнце ворота машина въехала во двор — просторный и безлюдный, если не считать пары маячивших по периметру охранников. Мотор захрипел на холостых, и они остановились.       — Вылезай.       С робостью и затаённой нерешительностью покинула Сакура салон. Огляделась. Территория была огромна, и располагавшийся посередине двора каменный, украшенный парой колонн, дом, к её удивлению, не отличался размашистым убранством и пышнотой красок. Он был выдержан и строг, но вместе с тем великолепен. Никогда прежде не доводилось ей бывать в местах, подобных этому.       На крыльце их ожидала полная, приземистая экономка.       — Передашь хозяину — я неподалёку, — велел ей Обито и, метнув на Сакуру наглый, разбойный взгляд, улыбнулся краешком косого рта. — Увидимся, мышка.       Она промолчала.       Экономка беззастенчиво разглядывала юную гостью — яркую, точно экзотический попугайчик среди сизых голубок.       — Какая вы хорошенькая! — наконец заявила она простодушно, и Сакура смутилась. — Идёмте же.       Внутри было тихо, дом стоял, окутанный невидимой, крепкой паутиной спокойствия, и бойкий голос экономки, подобно ножу, разрезал густой, напитанный молчанием воздух. Отделанные лакированным деревом комнаты отличались строгостью, чопорной выдержанностью, точно отражая угрюмый характер своего владельца, и Сакура невольно усмехнулась этому совпадению.       Её провели в просторную, оклеенную дорогими, под дуб, обоями гостиную.       — Располагайтесь. Хозяин скоро прибудет, — улыбнулась ей экономка и, поклонившись, удалилась.       Сковала всё вокруг прозрачная, до звона в ушах, тишина.       Сакура неловко огляделась по сторонам, остро ощущая собственную никчемность, будто впихнулась туда, где ей явно было не место. Бесцельно прошлась по комнате и, наконец, остановилась у широкого, убегающего к потолку окна. Обвела взглядом ухоженный, ещё не успевший одеться в зелень сад. Где-то за ним, вдали, с трудом разглядела застеклённый безветрием пруд, возле которого белым жемчугом сверкали в лучах солнца щипавшие травку лебеди.       Мысль о том, как, должно быть, прекрасны вблизи эти пролетные птицы, радостью ошпарила ей сердце и тут же сникла. Тревога и ожидание захватили разум. Что с ней будет? Для чего она здесь? Её ждёт та же участь, что и Мэзео? Или хуже?..       Захваченная беспокойными, душившими её мыслями, смотрела Сакура куда-то вдаль, не замечая чужого пристального взгляда.       Мадара был в кабинете, когда экономка сообщила ему о прибытии гостьи. Он кивнул, отложил бумаги. Недолго погодя поднялся из кресла молодым, резвым движением и, не говоря ни слова, скрылся в коридоре.       У самого входа в гостиную, ведомый странным порывом, он, вопреки трепавшему его нетерпению, зачем-то остановился. На минуту замер, раздумывая, и, тряхнув плечами, осторожно, точно к горячему, прикоснулся к двери, едва толкнул. Через образовавшуюся щель медленно осмотрел комнату и, наткнувшись глазами на женскую фигурку, невольно шагнул ближе.       Сакура стояла у окна, охваченная лучами солнца. В эту самую секунду была она необычайно хороша, вся искрилась нежной, воздушной красотой. Лицо её с мягкими, привлекательными в своей безупречности чертами было задумчиво. Блестели на свету розовые, слегка поджатые губы. Туманным взглядом проводил он движение тонких пальцев, заправивших за ухо прядь розовых волос, и, пытаясь отыскать в себе прежний гнев на её недавнюю дерзость, с ужасом осознал, что он куда-то исчез. Расплавился, выкипел, словно выметываемая из родника вода. Один её вид сбивал с ног всю его власть, и от этого неожиданного откровения у Мадары екнуло в груди, стало пакостно на душе.       Сама того не ведая, не желая, Сакура занозой вошла в его сердце, поселилась в его мыслях. За подобную слабость он остро возненавидел самого себя, свой слабый разум, который по ошибке считал холодным, бесстрастным.       Одуряющая висела тишина. Он бы так и стоял, любуясь девичьей красотой, как вдруг из раскрытого окна другой комнаты послышался лопающийся бой настенных часов. Сакура вздрогнула.       Толкнув дверь, Мадара вошёл в гостиную.       Она порывисто обернулась, так, что закрутилась в ногах синяя юбка. И впервые с момента их знакомства не поклонилась. Это, к собственному удивлению, его позабавило. Как и горевшая в чужих глазах внезапная решимость.       — Осмотрелась? Как тебе дом? — кинул он с порога.       — Холодный и бездушный. Прямо как его хозяин.       — Кажется, ты настроена воинственно.       — Зачем я здесь? — спросила она прохладно.       — Затем, что я хотел тебя увидеть, — он двинулся вперёд, но она тут же отошла от окна. Зашла за стол, вызвав у него усмешку. — Однако ты, судя по тому, что говорят мои люди, этого желания не разделяешь. Как ты там меня назвала?.. Дьяволом?       Сакура сощурила зелёные глаза.       — Я вас ненавижу, — протянула отчётливо, откровенно наглея от обиды и злобы.       Мадара недобро улыбнулся. Направился вслед за ней, но она осторожно отступила, вынуждая его шагать по кругу. Внимательно следила за каждым его движением, готовая в любую секунду рвануть прочь. Эта невиданная смелость, незнакомая нахальная сторона её всегда покорной, с виду пугливой натуры, рождала в нём хищный азарт. Он обежал её всю глазами — с ног до головы, отмечая заносчиво, упрямо, назло ему, вспяченный подбородок. Однако дрожавшие от напряжения губы предательски выдавали чувство скрытого, трепетного страха.       — Вот, оказывается, какая ты настоящая, — протянул Мадара, выжидательно постукивая по деревянной поверхности стола в такт своим шагам. — А с виду — кроткая, послушная размазня. Наивная сестричка, подтирающая сопли за тупым братцем, плюющим на неё снова..., — недолго погодя, издевательски докончил: — И снова.       На секунду она застыла. И тут же, не желая проглатывать колкое оскорбление, вернула его обратно:       — Что ж... Зато вы именно такой, каким я вас себе воображала — жестокий, бездушный. Не знающий цены слову...       — Я всегда держу данное слово, — холодно оборвал её Мадара.       — Тогда почему не сдержали то, что дали мне?       Они встретились глазами, и от её тоскливого, горько разочарованного взгляда вдруг неприятно кольнуло в груди.                   — Ты просила не лишать брата жизни. И я не лишил.       Она сузила глаза, шевельнула тонкими бровями.       — Вы извратили мои слова и обернули себе в угоду. Сделали подлость, как пожелали.       — Поверь, Сакура, если бы я руководствовался своими желаниями и принципами, то непременно убил этого ублюдка, — процедил он жёстко.       — Убить человека за ошибку, в которой он раскаивается — разве это справедливо?       — Я убивал и за меньшее.       Она вздрогнула. И хотя сердце у неё и колотилось, как у пойманного стрижа, всё же имела смелость смотреть ему в глаза.       — Чего вы хотите?       — Тебя, — бросил он ей в лицо бесстыдное признание. — Хочу тебя себе — целиком и без остатка.       В щеки, вопреки её воле, бросилась густая предательская краска.       — Я не вещь, чтобы мною владели.       — Ты удивишься, но в реальности одни люди вертят другими себе в угоду чаще и гораздо охотнее, нежели всякими вещами.       — Это в вашем мире. А в моём — человек принадлежит лишь самому себе.       Иронически усмехаясь, он открыто рассматривал эту непокорную девушку, во всём виде которой была та сладкая, лёгкая красота, которой ярко светятся люди лишь в пору своей ранней юности вопреки всем невзгодам судьбы.       «До чего прекрасна молодость!» — подумал Мадара, и мысль эта пронзила его горячим уколом, напомнила, что сам он давно оставил в прошлом взбалмошные мечты, непоколебимые идеалы. Он был почти вдвое старше Сакуры, опыт ожесточил его сердце, и он же раньше времени состарил его глаза тяжёлыми мешками, тонким кружевом морщинок.       — Как же ты наивна, — сказал он покровительственно, почти ласково.       — Думайте, что хотите. Но вашей я не буду.       — Почему? Чем я плох?       Поражаясь его нахальству, она на мгновение потерялась. Однако тут же, понукаемая волной горячей, острой злобы, выплюнула:       — Тем, что погнули мою жизнь! Из-за вас всякий раз, покидая дом, я вынуждена опускать голову! Обо мне шепчутся, похабничают за спиной! Меня зовут мафиозной шлюхой! — высоко звенел от обиды девичий голос. — Со мной не разговаривают подруги! И даже на учебе..., — она запнулась, вовремя не позволив себе пожаловаться на недавно пережитое унижение. — Моя репутация истоптана! Мой старший брат попал под ваше дурное влияние, стал жестоким, холодным. В лавке, где работал когда-то мой отец, приторговывают оружием, а в мой дом врываются какие-то головорезы и едва меня не насилуют! — чувствуя на глазах предательские слёзы обиды, она остановилась. Часто заморгала, стараясь прогнать влагу. Во взгляде напротив, серьёзном и стылом, сквозило ожидание, и она продолжила:       — Вы браните Мэзео, но и сами виноваты не меньше. Зачем доверили ему такое сложное дело? Что он видел в жизни, кроме рабочего станка? Куда ему в управленцы? Что он мог сделать против ваших врагов, когда вы сидели за решёткой!? Вы обещали ему прощение, а сами... едва не убили. Приказали скинуть мне под дверь беспамятного, словно мешок... Разве можно так с живым человеком? — не в силах побороть сбежавшие по щекам слёзы, шмыгнула Сакура, перешла на придушенный шёпот: — Неужели у вас совсем нет сердца?       Острыми пристальными глазами следил Мадара за тем, как она неловко, смущаясь перед ним своей слабости, стряхнула со щёк остывшие слёзы. Стоял, облитый заслуженной, справедливой её обидой, и сердце (а оно у него было, пускай и злое) закипало от летевших в него откровенных, полных горькой обреченности и печали слов. Его поражало, с каким отчаянным рвением заступалась Сакура за своего ничтожного брата, не разделявшего и сотую долю её чистых, нежных чувств. В вопросах, что касались Мэзео, хватка её была поистине бульдожья и чем-то напоминала его собственное отношение к Изуне, когда тот ещё был жив. Однако Изуна его любил, а Мэзео лишь старательно вытирал о сестру ноги, мнил её инструментом, через который намеревался пробиться в лучшую жизнь. И мысль эта рождала в Мадаре глухую, раздражающую злобу.       — Твой брат, ещё до прихода в мой бизнес, набрал уйму долгов. Вел разгульный, грязный образ жизни. Я бы покромсал его на куски ещё в первую нашу встречу, когда он посмел отправить тебя к Обито. Но не стал. Потому что ты мне понравилась, — он шагнул вперёд, размашисто сокращая между ними расстояние, но Сакура испуганно попятилась в сторону, прячась за столом. — Всё это время я терпел его промахи лишь из-за тебя. И на должность управляющего назначил, признаюсь, по своей дурости, чтобы угодить тебе, — ещё шаг. — Так угождают во взрослом мире — дарят родственникам должности. Но этот... идиот, — рука хищно мазнула в воздухе, успев коснуться взметнувшейся розовой пряди. — Не сумел справиться даже с такой элементарной работой. По его вине я грызусь с другим кланом, рискую своими людьми, — рывок — и чужое, по-птичьи хрупкое плечо оказалось в его хватке. Сакура тихо вскрикнула. Испуганная его напором, с силой рванулась прочь, но Мадара держал крепко. Ведомый бессознательным инстинктом, легко толкнул её к столу, опустил руки по обе стороны от тонкой талии, навис сверху. В нос ударил волнующе-тонкий аромат женских волос.       — Пустите! — зашипела она, гибко перегнувшись назад в попытке быть дальше от него.       — Твой брат до конца своих дней должен быть благодарным, что я так мягко с ним обошёлся.       — Мягко!? Вы едва не забили его до смерти! Скинули мне на крыльцо! Я бы и не затащила его в дом, если бы не соседи...       Он заглянул ей в лицо и вдруг растянул губы в злой, нехорошей улыбке.       — Ох, Сакура... Ты и впрямь веришь, что этот старый дурак помог тебе из милосердия? А его жена совершенно случайно оказалась медсестрой?       Она побледнела, вдруг прекратив бороться. Глянула растерянным, вопрошающим взглядом. И, когда наконец осознала суть брошенных слов, с вызревшим ужасом прошептала:       — Какой вы страшный человек...       Он вернул ей встречный взгляд — ломающий и твёрдый.       — Я никогда не пытался убедить тебя в обратном, — и вдруг добавил: — Справедливости ради, твой брат сам явился ко мне.       — Что? — опешила Сакура. — Зачем?       Мадара сверкнул потемневшими глазами.       — Затем, что он ничтожество. Не человек, а так, огрызок, — и тут же безжалостно добил: — Он был готов мне тебя продать, как кобылицу. Без условий и интереса к твоей дальнейшей судьбе.       Она вздрогнула. Оглядела его с неожиданной бурной ненавистью.       — Я вам не верю.       Но мелькнувшая на дне её зелёных глаз растерянность говорила об обратном.       Она вздрогнула, почувствовав, как оторвавшиеся от стола пальцы вдруг осторожно, самыми кончиками, огладили нежную кожу щеки. Остановились на линии челюсти.       — Веришь, — сказал Мадара спокойным, уверенным тоном.       Сакура качнулась.       — Я... Простите..., — слабо толкнула его в грудь. — Мне нужно сесть...       Он тут же отстранился, и впервые за время их знакомства мелькнуло в обыкновенно равнодушных, стылых глазах нечто сродни волнению. Но сейчас ей было всё равно. Ощупью, без мысли, без чувства, добралась она до стоявшего неподалёку дивана. Опустилась, понимая, что иначе рухнет, срезанная услышанным.       — Простите..., — повторила зачем-то, рассеянно проводя по лицу рукой.       Какая-то тугая струна натянулась в учащающем удары сердце, больно сдавила грудь. И почему-то сейчас, в этот короткий момент, пронеслась перед глазами Сакуры вся её молодая, бедная радостями жизнь. Общие горести должны были сплотить их с братом, укрепить родственную связь, однако всё вышло наоборот, и Мэзео совсем от неё отдалился. А она, глупая, тянулась к нему, как умела, наивно полагая, что, пускай и разные, но лишь они одни были друг у друга в целом мире. Грела мысль об общей крови. Выходит, зря.       Мадара опустился рядом. Под тяжестью его взгляда скатились по бледным щекам две прозрачные слезинки.       Не было сил держать слёзы, они сами, против её воли, выскакивали из глаз, капали на юбку. Ощущая стыд за несдержанность, очередную слабость перед этим собранным, всегда хладнокровным человеком, Сакура спрятала в ладонях лицо. И вдруг, чувствуя, что окончательно прорвало все плотины, горько разрыдалась.       Впервые за многие годы испытал Мадара ненавистное чувство потерянности, незнания, как поступить дальше. Что сказать. Он с трудом мог вспомнить, когда вот так сидела бы перед ним женщина и вольно предавалась слезам. Возможно, такого и не случалось вовсе. Мать при жизни держалась холодно и строго, сестёр у него не было, а те женщины, что приходили в его жизнь, несли с собой радость и наслаждение. И ни одна из них не плакала так горько, как Сакура.       Он глядел на неё, беззащитную и разбитую, чувствуя, как покрывается гадкой коркой сердце, неприятно молотит в груди. Осторожно и неловко тронул трясущееся плечо. Однако она упрямо взбрыкнула.       — Не прикасайтесь ко мне! — и тут же, вперив в него заплаканный, полный отчаянной злобы взгляд, звонко хлопнула по пальцам. А потом ещё. И ещё. Плохо соображая, что делает, она рьяно принялась отпихивать руки, пытавшиеся сжать её за плечи. — Не прикасайтесь! Это и ваша вина!.. Ненавижу вас! Слышите!? Ненавижу! — разила она, захлёбываясь слезами.       Легко перехватив хлеставшие его по плечам ладони, Мадара притянул её к себе. Сакура с гневом дернулась из его хватки, но он держал её крепко. Недолго потрепыхавшись, она наконец сдалась и с новой силой расплакалась у него на груди, обречённо сжимая в дрожащих пальцах края прохладной его рубашки.       Странное чувство испытывал он в эти минуты, прижимая к себе её мягкое, красивое тело: ни волнения, ни знакомого жара в крови. Лишь незнакомую, лёгкую тоску, неприятной занозой вошедшую в сердце. И почему-то трудно было дышать.       — О ком, глупая, льёшь слёзы. Ещё и так горько, — упрекнул он её каким-то чужим, неизвестным ему тоном. Осторожно прошёлся ладонью по мягкому шелку волос, приглаживая.       Она напряглась. Словно очнувшись от помутившего её порыва, выпустила из пальцев ткань рубашки, неловко отстранилась, поравнявшись с ним заплаканным, испятненным краской лицом. Глаза смотрели с голодной, безутешной тоской.       — Да что вы знаете...       — Кое-что. И больше тебя, — усмехнулся он снисходительно, и в эту секунду как никогда прежде ощутил силу лежавших между ними лет. Заправил ей за ухо спутанную прядь волос. — Знаю, что ты зря оплакиваешь предательство своего глупого брата. Ты молода. Пройдут годы, и ты поймёшь, что он не стоил ни твоих слёз, ни тех унижений, на которые ты раз за разом шла, спасая его дурную голову.       Сакура молчала. Словно завороженная, внимала его словам, ощущая, как застывшая у уха рука легко скользнула к виску, туда, где всё ещё прозрачно желтел упрямо не желавший сходить подтёк. Огладила большим пальцем. Она потеряно моргнула слипшимися от слёз ресницами. Он был странный человек, этот господин Учиха. Ярость в нём вспыхивала мгновенно и так же сходила на нет. Как огромный сноп сухой травы: малейшая искра — и он пылал, жёг больно, слепяще, но и прогорал вмиг. Кажется, ей невдомёк было понять его непредсказуемый, сложный нрав.       — Ты считаешь меня злодеем, — продолжил он спокойно. — Мерзавцем. В общем-то, так и есть. Но из всех людей на земле мне единственному по-настоящему не безразлична твоя судьба.       Она сглотнула, бестолково силясь выдавить в ответ хоть одно жалкое словечко, но не могла. Молчала, будто немая. И вдруг бездумно, сама над собой не властная, жадно загуляла взглядом по чужому лицу. Бессознательно, не стыдясь, скользнула с покрытых тенью глаз на губы — красивые, строгие. Тяжело задышала. Воздух в комнате словно загустел, и каждый вдох требовал усилия.       Чужие пальцы, остановившись на миг, вновь зашевелились, спустились ниже, нахально прошлись по краюшку её губ. Она едва удержалась от того, чтобы толкнуться им навстречу, вновь, как тогда, захваченная странной, сладкой негой. И когда ей вдруг показалось, что в глазах напротив мелькнуло трезвое осознание ситуации, и что сейчас, в эту самую секунду, Мадара отстранится, сама потянулась к нему, послушная дикому, распутному желанию.       Столкнулись губы. В горячем, туманном бреду целовала Сакура своего мучителя, сама ластилась навстречу грубым, вмиг растерявшим всякую осторожность рукам, обручем сковавшим ей спину. Целовала горячо и жадно, готовая признать раздвоение больной своей натуры, метавшейся в кругу сильных противоположных чувств. Быть может, она лжёт самой себе, и дикое, необузданное зло, сидящее в Мадаре, на самом деле не отвращает, а напротив — влечёт её к себе? Быть может, ей хочется, чтобы он жестоко расправлялся с другими за её обиды? И чтобы вот так, как сейчас, подчинял своей воле? Она не знала. Второй раз ей вдруг сносило голову и бросало в пучину порока жгучее, простое желание.       Покорённый её внезапным порывом, Мадара действовал, не раздумывая: рывком усадил к себе на колени, целовал оголтело, глубоко и ненасытно. Легко нырнул рукой под сбившуюся у ног ткань юбки, огладил мягкое бедро и, чувствуя, как толкнулся в рот короткий, тихий стон, ощутил стрельнувшую внизу волну желания. Грубым, быстрым движением колен развел ей пошире ноги, усадил ближе, отчётливо ощущая через шероховатую ткань брюк горячее тепло кожи. Захваченный непреодолимым желанием, толкнулся навстречу. Она испуганно всхлипнула, отстранившись. На ничтожное мгновение взгляды их скрестились. Мадара сглотнул. Со странной дрожью в сердце обежал восхищёнными глазами всю Сакуру, в эту секунду поразившую его какой-то незнакомой, порочной красотой. Она тут же смутилась, пытаясь сдвинуться дальше, но он не позволил. Одним движением руки подтянул ближе, едва не стукнувшись с ней носами, и поцеловал припухшие, слегка вывернутые губы.       Зудевшее в нём с последней их встречи желание получило наконец волю и теперь верховодило им, как хотело. Не владея собой, он скинул ее на диван, навис сверху, летучим поцелуем прошёлся по тонкой, белой шее. Всё это время была она необычайно податлива и отзывчива, однако сейчас, осознав, к чему вела их явно сумасшедшая связь, вдруг струсила. Чувство потерянности, страха перед необратимыми последствиями уверенно переламывало бурлившее в ней желание. Она судорожно сглотнула. Ощущая напористое, смелое движение пальцев, забравшихся ей под юбку, неловко обхватила руками чужую шею. И, видно, так дрожали и бились на его плечах эти похолодевшие руки, что дрожь их передалась и Мадаре. Он замер. Поднял к ней глаза и, поняв, что из её собственных глаз бесследно исчезло недавнее желание, обречённо уткнулся ей в плечо, едва не зарычав от досады. Он мог взять её сейчас — послушную и раскинутую перед ним. Однако что-то мешало, обламывало грязные мысли. Он понимал — незримое, волнующее чувство, привязавшее его к Сакуре, не давало вот так, расстегнув впопыхах штаны, над ней надругаться, овладеть против воли. А потому, поцеловав напоследок худое плечо, он отстранился. Отрезвляюще провёл рукой по лицу, краем глаза заметив, как тут же села Сакура, подтянув к себе ноги.       — Я... это моя вина... Простите, — ляпнула она потерянно, тяготимая повисшим молчанием.       Мадара метнул в неё насмешливый, колкий взгляд.       — Да уж. Тихий омут — это про тебя, верно, Сакура?       Она вспыхнула и залилась краской до ключиц.       Оперев руки о колени, он поднялся с дивана. Вернув растерянное в порыве страсти самообладание, сказал отстраненно:       — Приведи себя в порядок. Я отвезу тебя домой, — и вышел вон.       Она осталась одна. Какое-то время ещё сидела, поджав к груди ноги, бесцельно перебирала пальцами края юбки. Наконец встала. Прошла к небольшому, стоявшему на резном комоде, зеркалу и, взглянув, ужаснулась. Так непотребен, так необычайно распутен был её вид, что в лицо бросилась краска стыда. Она тут же пригладила растрепавшиеся волосы, поправила сбившуюся кофточку, невиданным образом перекрутившуюся юбку. Ещё долго внимательно и строго рассматривала своё отражение, точно ждала, что оно даст ей ответ на вертевшийся в уме вопрос — как она могла так поступить? Всего час назад ненавидела она этого человека чистой, слепящей ненавистью, а потом сама, словно в бреду, потянулась к нему, ласкала тяжело и исступлённо. Неужто она сумасшедшая?..       От беспокойных мыслей отвлекла явившаяся за ней экономка. Под её осторожный, снедаемый любопытством взгляд прошла Сакура к выходу, где ждал Мадара, холодный и неприступный, как всегда.       — Я сам поведу, — бросил он водителю, взяв из рук ключи. Обернулся к Сакуре: — Садись.       Она послушно села в салон. Хлопнула соседняя дверца.       — Вы умеете водить? — выдала она необдуманно, тут же мечтая откусить себе язык.       Он иронично вскинул брови.       — Умею. И тебя научу, если захочешь.       Она не ответила. Бросила взгляд на боковое зеркало, заметив семенившие за ними автомобили.       — Вы всегда передвигаетесь с охраной?       — Всегда.       — И вас это нисколько не утомляет?       — Нет. Я привык.       — Оу..., — промямлила она, чувствуя себя после случившегося в гостиной неловко и связано. Бесцельно расправила на коленях юбку, взвинченная полной недосказанности тишиной. Мадару же, казалось, ничто не смущало: красивое, бледное его лицо выражало лишь привычную отстранённость.       — Надо же, как притихла. Куда делась твоя былая решимость? Сбежала, подгоняемая стыдом? — съехидничал он безжалостно.       Она тут же, словно по команде, зарделась.       — А вам, очевидно, чувство стыда не знакомо?       — Так и есть. Я не привык растрачивать себя на сожаления о содеянном. И тебе не советую.       Она промолчала, отвернувшись.       Какое-то время ехали молча. Бездумно глядя в окно, боролась Сакура с неожиданно овладевшей ею сонной одурью. Моргала набухшими веками заплаканных глаз.       — Значит, о тебе болтают? — вдруг прозвучал в тишине низкий голос, вмиг разметавший надвигавшийся сон.       Она обернулась.       — Что? — переспросила, не сразу поняв смысла брошенных слов.       — Ты сказала, о тебе болтают.       — Я преувеличила.       — Неужели?       — Да.       — Разберёмся.       — Что?... Нет! — живо отозвалась она, вперив в него полный ужаса взгляд. — Только не это!       — Почему? — вскинул он брови, не отрывая глаз от дороги.       — Ваши методы воздействия на людей сводятся к насилию и шантажу.       — Именно потому они такие действенные.       — Нет! — повторила она упрямо. — Я не хочу, чтобы кто-то пострадал. Мне этого не надо. Слышите?       Он бросил на неё быстрый, насмешливый взгляд. Постукал по рулю.       — Как знаешь.       Они въехали в город. Недолго погодя, Сакура неловко спросила:       — Можете высадить меня... подальше от дома?       — Это не решит твои проблемы. О тебе всё равно будут трепаться.       — И всё же.       Он не ответил. Проехав ещё пару улиц, вдруг затормозил у знакомого ей перекрёстка.       — Пойдёт?       — Да. Спасибо, — живо отозвалась она и тут же стушевалась под напором открытого, пронизывающего взгляда. Неловко кашлянула. — Ну... я пойду? — потянулась было к ручке двери и тут же пискнула, почувствовав, как скрутившаяся вокруг запястья чужая хватка рванула обратно в салон. Мгновение — и Мадара совсем близко, смотрел на неё темными, с наглинкой глазами. Она вдохнула, ощущая, как заполз в горло тягучий дурманящий аромат чужого тела. Сглотнула.       — Я не хочу, чтобы ты слушала глупые сплетни. Неважно, что говорят люди. Для меня ты — не мимолётное озорство. Поняла? — сказал он необычайно серьёзно.       Завороженная его голосом, Сакура послушно кивнула.       Он обежал её внимательным, глубоким взглядом.       — Хорошо.       И вдруг, притянув поближе, поцеловал в лоб. Это было короткое, беглое прикосновение, но такая сквозила в нём невысказанная, молчаливая забота, что у Сакуры предательски сдвоило сердце.       Стоя на перекрёстке, она ещё долго глядела ему вслед, отчётливо ощущая, как что-то бесповоротно, вопреки её воле, переломилось в груди, меняя коварный свой ход.