Спокойствия нет

Изуку перематывает старую рану — ту самую, что неделю как уже не ноет, но почему-то всё ещё напоминает о себе. Боль притупилась, но привычка осталась. А вот синяк на боку по-прежнему пульсирует тупой, упрямой болью. Он щурится, пытаясь сообразить, что с этим дерьмом делать. Всё усугубляет ощущение прожигающего взгляда — Монохром не отводит глаз, и в этом взгляде нет ни капли дружелюбия. Зато Вердису повезло. Он понял что у него не светошумовые, а усыпляющие гранаты. Чистый подарок судьбы. Значит, теперь можно валить даже самых крепких ублюдков, и быстро. Главное — попасть. Изуку мечется в голове: нужно срочно выбираться из этих вонючих переулков и забираться повыше — на крыши. Там хоть какой-то шанс дышать свободно. Но для этого надо, во-первых, уметь паркурить, а во-вторых — перестать натыкаться на профи-героев. С ними шансов скрыться — как у дохлой крысы от голодной кошки. Погружённый в мысли, он не замечает, как начинает бормотать вслух. И так же не замечает, как Монохром подходит ближе, мягко трётся о его бок. Тот самый, что до сих пор ныл. Он только тогда осознаёт происходящее, когда понимает: боли больше нет. С недоумением Изуку приподнимает футболку — синяк на месте, но ощущения будто стерлись. Ещё пару часов назад к нему нельзя было прикоснуться — сейчас же хоть бей кулаком, ничего не чувствуешь. — Что за херня?.. — Изуку смотрит на Монохрома с удивлением. — Так вот в чём твоя причуда... Кот, разумеется, не отвечает. Только довольно мурлычет, когда Изуку проводит рукой по его голове. Минуты тянутся вязко. Восьмилетний пацан опускается на холодный бетон рядом с кошкой, прикрывает глаза. На часах — 4:07. Жрать нечего. За дверью мать трахается с каким-то очередным придурком. Но ни Вердису, ни Монохрому до этого нет дела. Им попросту не осталось сил, чтобы заботиться о мерзостях этого мира.

***

Сирены. Вспышки. Свет режет, как нож. Глухой гул в ушах заглушает всё, кроме собственного дыхания — частого, неровного. Где-то вдали, будто сквозь толщу воды, слышны полицейские сирены. Сначала один сигнал. Потом — другой. И снова — свет. Айзава медленно открыл глаза. Больно. Слишком ярко. Свет фар ослепляет, но в расфокусированной картине вырисовываются знакомые силуэты: патрульные машины, мигалки, силуэты людей в форме. Кто-то кричит. Кто-то бежит. Чьи-то голоса — гулкие, срывающиеся. Он пытается пошевелиться — тело отзывается тупой, вязкой болью. Всё болит. Голова. Рёбра. Плечо — особенно плечо. В нём будто застряла раскалённая игла. Выбито. Наверное. Он вспоминает что произошло несколько минут назад. Мутанты. Нападение. Бой. Гранаты. Тот… …подросток. Вердис. Он… Он помог? Сквозь звон и гул вдруг прорывается знакомый голос — приглушённый, но настойчивый: — Ты слышишь меня? Айзава моргнул. Едва заметно качнул головой. — В порядке… Где они? — Двое задержаны. Связаны стяжками. Твоя работа? Айзава с трудом приподнялся, опираясь на локоть. Воздух был тяжёлым, с запахом крови, металла и озона. Он выдохнул: — Не я. Вердис. Тсукаучи замер. В его взгляде — тревога. Он выпрямляется, будто встревоженный стражник. — Ты его видел? — Мельком. Маска. Худая фигура. Двигался быстро. У него были снотворные гранаты. Он вырубил мутантов... и меня тоже. Похоже, случайно. — Ты уверен? Айзава на мгновение закрыл глаза. Картина перед ним возникла вновь — обрывочно, но чётко. Металлический отблеск маски. Движение тени. Он медленно кивнул: — Это был ребёнок.

***

Следующий день. Полиция. Обычный кабинет. Стерильный свет. Холодная мебель. Айзава сидит за столом. Правая рука — в перевязке, плечо ноет, будто под ним раскручивается тугая пружина боли. Перед ним — та же папка. Но теперь она толще. Снимки. Угол улицы. Размытые силуэты. И на одном — застывшее мгновение: тень подростка и металлический отблеск маски, сверкающей под фонарём. Наомаса стоит рядом. Он долго смотрит на фото, нахмурившись. — Это он, — наконец говорит он. Тон ровный, но голос сквозит напряжением. — Линчеватель. Айзава молчит. Смотрит на снимок. На тот отблеск маски. Он помнит тот короткий миг. Вердис остановился. Обернулся, прежде чем исчезнуть в темноте. И на долю секунды — глаза. Сквозь маску, сквозь ночь. Не злоба. Не ярость. Страх. — Нам нужно найти его, — продолжает Тсукаучи, — пока он не сделал что-то, что нельзя будет исправить. Айзава кивает. Тихо, почти незаметно. Шарф сдвигается, и он машинально укутывается плотнее, как будто в защите от всего, что болит — внутри и снаружи. В кабинете воцаряется тишина. Настоящая. Та, в которой нет нужды говорить. Оба думают об одном и том же: как помочь ребёнку, которому некуда идти. Спустя несколько минут Айзава поднимается. Движения медленные, но точные. Он берёт папку и застёгивает её. — Пойду. Заши переживает, если я задерживаюсь. Он направляется к выходу, но останавливается в дверях. — Пришли мне его номер. Хочу попробовать выйти с ним на связь. Тсукаучи усмехается, но устало: — Удачи. Айзава не отвечает. Лишь уходит — шаги тихие, будто растворяются в коридоре. А за спиной, в полумраке офиса, монитор компьютера загорается тусклым синим светом.