Странная встреча

Утро. Монохром спит, но Изуку уже одет. На прошлых патрулях он украл немного денег у преступников, и сейчас собирается сходить в магазин. Он вышел из комнаты — и тут же понял, что это была его первая ошибка за день. В гостиной он увидел Инко с каким-то мужиком — вероятно, тем самым, с которым она провела прошлую ночь. Мужик был накачан, вонял перегаром и, судя по мутному взгляду, уже был основательно пьян. А главное — он заметил Изуку. В ту же секунду в мальчика полетела стеклянная бутылка из-под пива. Мидория увернулся — слишком легко. И этим только сильнее разозлил хмыря. Это была вторая ошибка. — Ах ты, прыгаешь, да?! — прорычал тот, с трудом поднимаясь. — Думаешь, герой хренов, самый умный тут?! Изуку хотел просто уйти. Развернуться. Забыть. Он сделал шаг назад — и задел пустую банку. Та покатилась по полу, гулко застучав. — Ты чё мне тут цирк устраиваешь, ублюдок?! — заорал мужик и подошёл в два шага. Первый удар — в живот. Резкий, внезапный. Изуку согнулся пополам, воздух вышибло из лёгких. Второй — по боку, прямо по вчерашнему синяку. Он зашипел от боли. Третий удар — в плечо. Резкий, с хрустом. Боль вспыхнула, пронзила до самых пальцев. Щёлкнуло. — Аахг... — сорвалось с его губ, хоть он изо всех сил пытался молчать. Он упал на колени. Левая рука повисла, как плеть — безжизненная, чужая. Пальцы не двигались. Всё тело горело, но боль казалась отдалённой, словно сквозь туман. — Смотри на него, — прошипел мужик, — даже орёт как баба. Ты его избаловала, Инко. Изуку поднял взгляд. Там, где ещё секунду назад теплилась последняя надежда. Но Инко стояла у стены, прижавшись к ней. Смотрела в пол. И молчала. Ни слова. Ни шага. — Ты ведь... видела, — прохрипел он. — Мам... Она отступила. Не к нему. От него. В этот момент он всё понял. До конца. Он здесь никому не нужен. И, возможно, никогда и не был. Нет... не "возможно". Он всегда был один. Просто раньше не хотел в это верить. И всё же — почему сейчас так больно? Не из-за руки. Не из-за ударов. А из-за того, что ей плевать. На него. На то, что с ним будет. Изуку не мог двигаться. Когда любовнику надоело его избивать, тот просто плюхнулся обратно на диван, чавкнул и продолжил вульгарно заигрывать с его матерью. Будто ничего и не случилось. Мидория с трудом поднялся, стараясь не задевать левую руку. К счастью, это была не рабочая, но боль всё равно была адская. Он молча вышел из гостиной, медленно прошёл в свою комнату и закрылся на щеколду. Сев на кровать, он попытался зафиксировать руку бинтами, которые остались с прошлых ран. Но прикоснуться к плечу было невозможно — даже малейшее движение вызывало вспышку боли, как будто туда воткнули раскалённый металл. Монохром всё ещё спал в углу, свернувшись клубком на старом одеяле. Дышал ровно и спокойно. Изуку смотрел на него. Он знал, что стоит лишь сказать слово — и кот сразу проснётся, подойдёт, коснётся его лапой. Боль уйдёт. Возможно, исчезнет совсем. Но он не стал звать. Не из гордости. И не потому, что не доверял. Просто... не хотел тревожить даже его. Он не мог вынести ещё одного взгляда, в котором будет жалость. Даже от существа, которое его никогда не предавало. Он просто сидел. Сжимал зубы. И ждал, когда боль станет хотя бы чуть-чуть тише. А вместе с ней — и всё остальное. Но, несмотря на молчание, несмотря на упрямое терпение, сдержать себя Изуку не удалось. Он не плакал в голос, не кричал. Только редкие, судорожные всхлипы вырывались из него, прерывая тишину. И этого оказалось достаточно. Монохром проснулся. Он медленно поднял голову, потянулся — и без лишних слов подошёл к Изуку. Ласково, почти осторожно тёрся об его плечо, утыкаясь носом в повреждённую руку. Секунда — и боль исчезла. Как будто и не было. Изуку вздохнул. Не от облегчения — от стыда. Он не просил. Не хотел тревожить. Но кот всё равно понял. Всегда понимает. Скорчившись, он осторожно зафиксировал руку бинтами. Теперь, избавившись от невыносимой боли, он смог хоть как-то зафиксировать её в более-менее удобном положении. Не идеально, но достаточно, чтобы дотянуть до конца дня. Мысленно он пообещал себе: когда появится время, он обязательно запишет способности Монохрома в свой блокнот по анализу причуд. Это важно. Он не хотел игнорировать то, на что кот способен. Но не сейчас. Сейчас ему нужно идти. В магазин. Купить хоть что-то из еды. И обязательно корм для Монохрома. И бинты. Много бинтов. Выйти через дверь было бы самой глупой идеей. Он не хотел повторения. Ни звука, ни взгляда, ни очередного удара. Значит — через окно. Он подошёл, медленно открыл створку и, опершись здоровой рукой, выглянул наружу. — Только бы не зацепить плечо... — прошептал он. Монохром сидел позади и смотрел на него. Но в этом взгляде читалось всё. Недовольство. Тревога. И, как ни странно, — забота. — Я быстро, — прошептал Изуку и, сжав зубы, выпрыгнул. Он приземлился... на ноги. Неудачно, но терпимо. — Ха... — криво усмехнулся он. — Пока повезло. Он выпрямился и пошёл в сторону магазина. Хорошо, что тот ублюдок не забрал у него деньги. Хоть что-то осталось.

***

У детективов тоже бывают выходные. И именно такой редкий день сегодня выдался у Тсукаучи. Но, как обычно, разум его всё ещё не мог отдохнуть. Мысли крутились вокруг работы — точнее, вокруг загадочного линчевателя, известного под прозвищем Вердис. С тех пор как Ластик сказал, что это ребёнок — возможно, даже младше его учеников — в голове у Наомасы не утихал один и тот же вопрос: Как, чёрт возьми, ребёнок стал линчевателем? Где его родители? Почему он один? Как такое вообще могло случиться? Он шёл по улице, направляясь к ближайшему магазину, и пытался подобрать хоть какой-то логичный ответ. Но чем больше думал — тем глуше становились попытки объяснить происходящее. Зайдя внутрь, он прошёл мимо стеллажей, вяло бросая продукты в корзину. Его выдернуло из раздумий нечто необычное. Нет — кто-то. Мальчишка. На вид лет восемь. Рука перемотана бинтами, видно — недавно. В корзине: кошачий корм, бинты... и самая дешёвая лапша быстрого приготовления. Тсукаучи невольно замедлил шаг, прищурился. — Явно не то, что ожидаешь увидеть в корзине у восьмилетки... — пронеслось у него в голове. Он уже хотел было подойти, аккуратно спросить, всё ли в порядке, но ребёнок исчез. Словно почувствовал взгляд и просто ушёл, растворившись между стеллажами и покупателями. Тсукаучи стоял в тишине, хмурясь. Сначала — ребёнок-линчеватель. Теперь — восьмилетний мальчик с повязкой на руке и содержимым корзины, от которого веет одиночеством. Он выдохнул. Протёр лицо ладонью. — Мне точно нужно перестать волноваться за каждого ребёнка в этом городе... — пробормотал он.