Часть 34

      Они все идиоты.       Глупые, слепые люди, верящие в то, что они что-то создают. Им говорят, что это эксперимент по расширению сознания, и они счастливы. Счастливы быть здесь, счастливы верить. Верить, что они — часть чего-то великого. Радостно кивать, благодарные за возможность быть пешками в чужой игре.       Но она…       Она другая.       Не такая, как они.       Она — созидатель. Она здесь не для того, чтобы слепо участвовать в чужом замысле. Она хочет прикоснуться к большему. Не создать, а познать. Там, где другие видят хаос, она находит порядок. Там, где они ощущают страх, она видит лишь жизнь в иной форме.       Она идеальна.       Она единственная, кто говорит с ним как с человеком.       Руби. Комната, оборудованная под сад. Лаборатория с горшками, из которых тянутся к искусственному свету высокие, почти неестественно зелёные кусты. Звуки птиц льются из динамиков, воздух колеблется от скрытых вентиляторов. Они называют это «местом для изучения ботаники», но он знает правду — это всего лишь иллюзия свободы, чтобы «испытуемые» не сошли с ума в четырёх стенах. Чтобы продержались до конца.       И всё, что там есть настоящего — она.       Она слышит, как он вошёл.       Её зелёные глаза поднимаются к нему, и на губах расцветает улыбка.       Три крапинки карие в левом глазу. Две — в правом.       Родинка над скулой.       Светлая кожа, ещё чуть смуглая, но уже бледнеющая. Она слишком долго не видела солнца.       — Я думала, Бреннер запретил тебе приходить. Голос мягкий, обволакивающий.       Билли смотрит на неё — на Руби — и чувствует, как что-то внутри него сжимается.       Потому что он узнаёт эти глаза.       Зелёные. С карими крапинками.       Её глаза.       — Запретил, — отвечает Он, и голос звучит чужим, но Билли чувствует каждую ноту, каждую вибрацию, как если бы это был его собственный.       Это не его голос.       Не его воспоминания.       Это кто-то другой.       Но он чувствует всё. Каждую мысль. Каждое дуновение искусственного ветра. Каждую эмоцию, мелькающую внутри, как вспышки света в темноте.       Это был он — и не он.       Кто-то заставил его смотреть.       И Билли смотрел.       Руби подняла руку, показывая ему паука, ползущего по её длинным пальцам.       — Удивительное дитя природы.       В её голосе — восхищение.       И он чувствует отражение этого в себе.       Она единственная, кто сказал бы подобное о пауках.       Великолепна.       «Она великолепна, не так ли?»       — Ты испытываешь его терпение, — проговорила Руби, улыбнувшись краешком губ. — Доктор Бреннер рассердится.       Она опускает руку, нагибаясь к грунту в горшке, и паук скользит вниз, исчезая в зелени.       Её тёмные, каштановые волосы рассыпаются по плечам.       — Хотел знать, как ты?       — О, всё хорошо, — она выпрямляется, широко улыбаясь. — Мне даже жаль, что я не могу другим рассказать. Уже заметно?       Она встаёт боком, утягивая на спине свою белую льняную рубашку.       — Как маленькая шишка, — говорит он, замечая, как её тело начинает меняться. Едва заметно, но это происходит.       Руби улыбается ещё шире.       Она счастлива.       И этот мягкий свет, который она излучает, касается его сердца.       — Это невероятное чувство. Жизнь. Целый микрокосмос, который растёт в тебе. Мне только жаль…       Она сникает, улыбаясь уже иначе.       — Что на следующей неделе я уеду отсюда.       Он знает.       Она получила то, зачем пришла, и покинет это место.              Они скажут ей, что эксперимент закончен.       Они солгут.       Он только начинается.       Они выпустят ее в «привычную среду», как подопытного грызуна. Вернут домой к ее парню. Но будут следить за ней. И когда Руби выносит этого ребёнка — они заберут его.       Как забрали других.       Но она не знает об этом.       Она не должна была знать даже о беременности.       Однажды она просто почувствовала это и сказала ему:       «Я слышу её. Я чувствую всё, что чувствует она. Она будто говорит со мной, но не голосом, а просто… чувствами».       Руби засмеялась тогда.       «Может, я с ума сошла? Она ведь меньше спичечного коробка сейчас».       Она.       Девочка.       Он сжал её руку — так сильно, чтобы удержать, но не сломать.       Она была хрупкой.       Как красивая чашка из фарфора.       — Ты сообщила им, куда поедешь?       — Конечно. Это ведь прописано в договоре. Они будут наблюдать за мной периодически, ещё год.       Она пожала плечами.       Он осмотрелся.       Никого.       Склонился к её уху и сказал так тихо, чтобы только она услышала:       — Не едь туда. Беги. Иначе они заберут её, когда ты родишь.       Он посмотрел в её глаза.       Руби только моргала, широко распахнув свои.       Он уже предупреждал её.       «Не говори о ребёнке, иначе они не отпустят тебя отсюда».       Она не сказала.       Она верила ему.       По какой-то причине, с самого первого дня, как они встретились здесь, в этом «саду», она ему доверяла.       Хотя другие сторонились.       Он был уродом.       Для них всех он был просто каким-то уродом.       Но не для неё.       «Она видела красоту даже в том, что другие называли уродством».       — Хорошо.       Руби кивнула, и он отпустил её.       Она не заслужила страдать.       Она будет прекрасной матерью.       Она вырастит эту жизнь.       Это великолепное существо.       Микрокосмос.       «Ты понимаешь? Это было неправильно, отпускать Руби. Но я хотел, чтобы Она была только её. Чтобы была свободна, как я никогда не был. Потому что Руби была бы счастлива от этого. Но не вышло».       Зелёные листья почернели и рассыпались в пепел, кружащий вокруг. Стволы деревьев затянуло нечто, похожее на паутину. А в ноздри ударил запах гнили.       Руби исчезала, забирая с собой свой свет.       Сад исчез.       Всё растворилось во тьме и из неё возникло вновь.       Билли огляделся.       Душный коридор.       Свет мерцает в неоновых лампах. Шум от них раздражает слух.       Он стоит в стороне, наблюдая, как солдаты передают каталку с ребёнком санитарам.       Морган забирает её.       Оуэнс заходит на этаж, снимая с головы вымокший дождевик. Капли воды срываются с кончиков его пальцев, падая на пол.       Билли видел их впервые, но почему-то знал каждого.       «Они вошли, напугали ребёнка. Никто не выжил».       Он слышит, как Оуэнс говорит это Бреннеру.       — Вот почему этим детям не место вне этих стен, — холодно замечает Бреннер.       Он достаёт блокнот, делает пометки.       — Сколько их было?       — Тех, кто вошёл? Восемь. Потом она отключилась.       — Сильная, — кивает Бреннер, черкая в блокноте.       Для Папы это просто работа.       Просто ещё один возвращённый ребёнок.       Но чей он?       Ответ приходит быстро.       — А Руби?       Руби.       Он опускает глаза к каталке.       К маленькой ручке, в которую уже засунули иглу с капельницей. К светлым, белесым локонам волос, покрытым засохшими красными каплями.       Она сонно моргает, не в силах разлепить веки.       Но это её глаза.       Он знает.       Это она.       Взгляд резко возвращается к Оуэнсу и Бреннеру.       Слух становится острее.              Он должен знать.       Но ответ не звучит.       Оуэнс просто покачал головой.       И мир рушится.       — Ну и хорошо. Одной проблемой меньше.       Бреннер бросает это, оборачиваясь.       Замечает его.       Ухмылка — короткая, но мерзкая — скользит по лицу.       — Генри!       Он подзывает его к себе, и Билли делает шаг.       Вот как его зовут.       Вот кто он.       Генри.       — Твоя маленькая попытка бардака в мире вернулась домой.       Бреннер подходит ближе и, поравнявшись с ним, говорит:       — Больше никогда так не делай. Их место здесь. Иначе… видишь, что случается?       Бреннер уходит.       Оставляет его одного.       Он не хотел создать «бардак в мире».       Не этим способом.       Он хотел защитить её.       Он хотел уберечь Руби.       Но главную угрозу она забрала с собой.       Всё меняется.       Серые стены коридора, теперь серые стены большой комнаты.       Радужная полоса вдоль них.       Детская комната.       Комната с радугой.       Билли узнаёт это.       Однажды, после кошмара, Винтер обмолвилась.       «Что это было?» — спросил он.       «Комната с радугой», — ответила она.       Теперь он внутри.       Смотрит в отражение стеклянной стены на чужое лицо.       На белую форму.       На светлые волосы.       Не такие, как у Билли.       Такие, как у Винтер.       Белые.       Блестящие серебром.       Те, что она красила в тёплый цвет сливочного масла.       Смешки в углу привлекают его внимание.       И он встречается взглядом с её глазами. Глаза Руби на чужом лице.       Волосы острижены как у мальчишки. И цифры «006» на руке, там где у Винтер лишь маленький шрам.       «Здесь не было имён. Только цифры. Эта её».       Шестая.       Она не «микрокосмос», не чудо.       Она — назойливая муха, жужжащая рядом.       Она — напоминание.       Она — раздражение.       Она — желание убить.       Её глаза находят его стоит только зайти в комнату с радугой.       Стоит пройти по коридору — она будет там.       Она всюду.       Маленькое.       Злобное.       Существо.       Её пытливый взгляд, когда она копается в его мыслях, как червь в гниющем яблоке.       Её голос, когда она поёт рядом с ним, зная, как его это раздражает.       Она будто создана из всего, что он ненавидит.       И она — напоминание.       Часть Руби, которая не должна была жить.       Она забрала её.       Она взяла это светлое создание и уничтожила его.       Это её вина.       И он с радостью смотрит, как Папа топит её снова и снова.       Папа хочет, чтобы она боялась.       Папа хочет, чтобы та сила, которой она обладала, раскрылась вновь.       И он надеется, что однажды Папа перестарается.       Что однажды она останется прямо там.       В воде.       С этим ужасом, застывшем на лице.       А пока что он просто наблюдает.       Наблюдает за её усмешкой.       За тем, как она внушила Третьему ударить себя машинкой по голове.       Её это забавляет.       Она внушает мысли.       Подчиняет других.       Она — как болезнь.       Как зараза.       Она проникает вглубь, завладевая разумом. «Вот что она сделала с тобой, Уильям. Она захватила твой разум. Внушила тебе все эти чувства».       — Нет! «Да. Посмотри. Посмотри на неё!»       Комната с радугой исчезает.       Теперь только тьма и вода под ногами.       Билли снова Билли.       Он рассматривает свои руки, узнавая шрам у большого пальца и кольцо.       Среди этой тьмы, как декорации из кино — кухонный шкаф, диван, ковёр. Приёмная дочь Хоппера — Джейн, крутит пачку чипсов в руках.       — Билли… ты врёшь ему, — говорит девочка.       Билли делает шаг вперёд, всматриваясь в лицо Винтер, сидящей на диване.       — Все врут, — легко бросает она.       Он замирает, глядя на неё, а в следующее мгновение пол под ногами исчезает и он проваливается под воду.       Один миг.       И вот он уже в разваливающемся сарае.       Толпа вокруг.       Он всех их знает.       Уилер.       Байерсы.       Синклер.       И этот паренёк, дружок Макс без ключиц… Дастин, вроде.       Шериф Хоппер проходит мимо Билли, задевая плечом, но он не чувствует даже прикосновения.       Младший Байерс привязан к бревну.       Шериф ставит табурет позади него, и в дверях появляется она.       Уже не «Шестая», а Винтер.       Она одета, как в тот самый вечер. На лице — макияж.       Не было никакой подготовки к Снежному шару.       Вот где она была.       «Она лгала. Всегда.»       — Если мы выживем, хочу получить какой-то бонус от Шерифа, — усмехается она Хопперу, опускаясь на табурет.       — Бонус?       — Ну, да. Ну, не знаю… может, первые три нарушения без штрафа. Или… могу парковаться на местах для инвалидов…       — Делай своё дело, Дэвис, — бросает Хоппер, но с усмешкой добавляет: — А потом обсудим.       Они все знали? Они знали об этом? Каким же идиотом он выглядит в их глазах!       «И забегая вперёд…»       Всё меняется.       Билли всё ещё там, но уже чуть иначе.       Синклер исчез.       Дастин тоже.       Уилл кричит так, будто его режут. Так, что хочется врезать ему.       Винтер подаётся вперёд.       У самого его уха она тихо и уверенно говорит:       — Успокойся.       Это работает. «Она подчинила его себе. То же, что сделала с тобой.»       — Нет!       Это всё бред.       Какой-то ужас.       Винтер была нормальной.       Обычной.       Он…       Он любил её!       Он так сильно любил её, что был готов на всё.       Даже сопротивляться этой силе.       «Это никогда не было по-настоящему. Она подчинила тебя себе. Как паразит, проросший в твоём сознании».       Он видит её.       Дом Байерсов. Кухня. Та дрянь, которой Макс накачала его, отпускает. Винтер склоняется над ним. Её голос звучит, как что-то сладкое. Приторно сладкое. От чего сводит скулы и живот.       — Ты хочешь поехать домой. Лечь спать. Ты не хочешь помнить об этих словах. Тебе нужно идти, Билли…       Вот что произошло.       Он не помнил, как добрался домой. Не помнил, как вёл Камаро. Только как проснулся на своей кровати.       Она сделала это с ним.       Билли чувствует, как руки опускаются.       Буквально.       Это не может быть правдой.       Но он видел это.       Это было.       Это правда.       «Ты всегда знал, кто она. Лгунья. Ошибка. Исправь это. Приведи её!»       Билли моргает. Оглядывается. Он больше не во тьме. И не в чужой памяти.       Он на трассе М2, сжимает телефонную трубку. Сквозь мутное стекло будки он видит Её за рулём форда.       Тот вечер.       Шторм.       Она опускает голову, вдыхая аромат его одеколона, оставшегося на куртке, которую он дал ей.       Тот самый момент. И он испаряется, растворяясь.       Телефонная будка исчезает, превращаясь в пепел, кружащий вокруг. Как исчез сад, как исчезала Руби.       И как медленно исчезает сам Билли, проваливаясь в темноту.       — Ты никому не нужен. И не был нужен. Ты знаешь это. Никому, Билли. Кроме меня.