Часть 39

      Луизиана.       Это слово катится по языку, как тёплый мёд. Лу-и-зи-а-на. Мама научила её выговаривать его медленно, растягивая слоги, будто разматывая клубок шёлка.       Ей три года.       Мир огромен.       Деревья здесь — не просто деревья. Это исполины, чьи стволы чернеют, как обугленная бумага, а кроны пронзают небо. Воздух густой, сладковато-гнилостный, пропитанный запахом влажной земли и чего-то ещё — может, грибов, может, звериных следов. Солнце пробивается сквозь листву ленивыми лучами, и пыль в них кружится, как живая.       Винтер… нет, ещё не Винтер. Это не её имя. Оно кажется чужим.       Серена.       Её зовут Серена.       И она сидит на корточках перед папоротником. Его листья широкие, узорчатые, будто вырезанные из старинной книги. А между ними — паутина.       Она тянет руку.       — Серена!       Голос. Знакомый. Тёплый.       Девочка оборачивается. Сначала видит только ноги — длинные, загорелые, в царапинах от ежедневных прогулок по чащобе. На маме рваные джинсовые шорты и цветастая накидка с бахромой, которая колышется при каждом шаге, будто крылья яркой птицы.       Она поднимает голову.       Мама.       Ру-би.       Её имя даётся легче, чем название места, в котором они теперь живут.       Её тёмные волосы, вьющиеся от влажного воздуха, падают ниже плеч. Руки в браслетах — деревянных, медных, с резными узорами. На шее — цепочки с медальонами, внутри которых, как говорила мама, спрятаны «кусочки ветра».       Но главное — её глаза.       Зелёные. С карими крапинками на радужке.       «Такие же, как у тебя», — всегда говорила мама, прижимая ладонь к носу так, чтобы та могла увидеть только отражение их глаз в зеркале.       — Ты меня напугала, — говорит мама, опускаясь рядом. Её пальцы, украшенные кольцами с бирюзовыми камнями, с коротко подстриженными ногтями, мягко отводят прядь светлых волос с лица девочки.       Потом — поцелуй в лоб.       Губы тёплые, чуть шершавые.       — Больше не уходи так далеко.       — Ладно.       Девочка снова смотрит на паутину. В центре — паук. Чёрный, с мохнатыми лапками. Он замер, будто чувствует её взгляд.       — Что ты тут нашла? — мама присаживается ближе и обнимает её. Запах её кожи — масло пачули, дым костра, что-то ещё, только её — смешивается с лесной сыростью, окутывает её.       — Хотела сорвать, — девочка тычет пальцем в папоротник.       Ветер шевелит паутину. Паук дёргается.       Девочка вздрагивает, прижимаясь к матери.       — Не надо их бояться.       Мамина рука обнимает её за плечи. Другая — тянется к паутине.       — Это всего лишь другая форма жизни. И он боится тебя гораздо больше, чем ты его.       — Он укусит.       — Только если ты его обидишь.       Кончик маминого пальца касается паутины. Нити дрожат. Паук резко перебегает на её сустав, замирая там, будто изучая новую территорию.       Девочка замирает.       — Смотри, — мама поворачивает руку, будто показывая драгоценность. — Природа создала их. Так же, как нас с тобой.       Паук шевелит лапками.       — У него шесть ног, чтобы прясть. И много глаз, чтобы видеть всё вокруг.       — Прясть… как ткань?       — Да, — мама улыбается. Глаза сужаются, в уголках губ — мелкие морщинки. — Они ткачи. Настоящие художники. Создают полотно, которое крепче стали. Хочешь подержать?       Девочка молча качает головой.       — Хорошо. Может, в другой раз.       Мама наклоняет руку. Паук медленно сползает обратно на лист.       — Вот так, дорогой, — она шепчет ему, будто прощаясь со старым другом.       Девочка смотрит то на мать, то на паука.       — А они… нас понимают?       Мама задумывается. Браслеты звенят, когда она поправляет волосы.       — Не знаю. Но у меня был друг… Он считал, что они умнее нас.       — Даже тебя?       — Даже меня.       — Нет никого умнее тебя!       Мама смеётся. Звук — тёплый, грудной, будто треск костра. Она целует девочку в макушку, потом подхватывает её на руки.       Мир вдруг становится меньше. Деревья всё ещё касаются неба, но теперь — не так страшно.       — Идём. Я приготовила ужин.       — Опять пюре? — девочка морщит нос.       — Опять пюре, — мама подмигивает. — Но сегодня я добавила волшебный ингредиент.       — Какой?       — Если скажу — перестанет быть волшебным.       Они уходят по вытоптанной тропинке, через листья кустарников и ветки деревьев. Они касаются кожи, скользя по ней, но это совсем не страшно. Она прижимается к маминой шее, пряча голову под её подбородком. Мягкое тепло, как облако, окутывает её.       Но там, в этой безопасности, что-то ещё. Грусть. Она как что-то липкое. Как мёд. Маме грустно.       — Ты грустишь? — обнимая её крепче, говорит она. — Я расстроила тебя?       — Нет, — мама улыбается, касаясь губами её макушки. — Нет, что ты. Я просто… скучаю.       — По ком?       — По моему другу.       — Тому, который любил пауков?       — Да, — кивает она. — Он был особенным человеком. Невероятным. Я бы хотела познакомить вас. Ты бы ему понравилась.       — Правда?       — Конечно. Вы очень похожи.       — Почему мы не можем просто поехать к нему? — она не понимает. Это ведь так просто. Они могли бы поехать куда угодно, на рычащем звере из железа, которого мама называет «старушка Бэт».       Они часто приезжали, исследуя мир.       Мама всегда говорила:       «Путешественники и исследователи, Серена. Мы исследуем мир».       — Он слишком далеко, — со странной грустью говорит она. — Старушка Бэт не смогла бы отвести нас туда. Но однажды, — улыбается уже иначе, с воодушевлением, — я уверена, он сам найдёт нас. Если сможет.

***

      Резкий свет бьёт в глаза.       Винтер моргает, пытаясь понять, где она. Перед глазами пляшут разноцветные пятна, а за ними — размытое лицо врача.       — Мисс Дэвис? Вы меня слышите?       Паника накатывает волной.       Белые стены. Холодный металл койки. Запах антисептика.       Лаборатория.       Она дёргается, пытаясь вскочить, но чьи-то руки крепко держат её. Голос звучит где-то далеко, будто через толщу воды.       — Винни! Винни, это я!       Диана.       Её приёмная мать резко отталкивает врача и хватает Винтер за руки.       — Дыши, милая. Ты в больнице. Всё хорошо.       Винтер сжимает её пальцы, чувствуя, как катетер впивается в вену. Боль — острая, но такая настоящая — возвращает её в реальность.       Диана обнимает её, и Винтер вдруг понимает:       Она не в лаборатории.       Это обычная больничная палата — голубоватые стены, ширма в углу, окно в коридор. Врач и медсестра что-то обсуждают рядом с её кроватью, перелистывая историю болезни.       Но что-то не так.       Объятия Дианы…       Она пахнет иначе.       Не так, как та женщина из сна.       Не так, как мама.       Винтер сжимает её руку, прижимаясь к Диане. Она была «мамой» уже много лет, но сейчас впервые казалась такой чужой. И от этого стало так больно, что она не сдержала слёз.       — Ну всё, всё хорошо, — Диана обнимала её, успокаивающе поглаживая по спине. Так же как делала это когда-то давно.       — Что… что случилось? — её голос хриплый, будто она кричала часами.       — Пожар в торговом центре, — Диана гладит её по волосам. — Ты помнишь?       Винтер отрицательно качает головой.       Лжёт.       Но не потому что хочет. Просто мозг отказывается складывать кусочки воспоминаний в целую картину. Она не знает, что сказать. Не знает, что сказали другие. Вряд ли правду.       — Мисс Дэвис, — врач делает шаг вперёд.       Винтер вздрагивает, инстинктивно вжимается в объятия Дианы.       — Извините, — Диана поднимает голову к доктору, сжимая руку дочери крепче, — она с детства боится врачей. Могли бы вы… говорить оттуда.       Доктор поджал губы, но всё же понимающе кивнул.       — Вы не помните совсем ничего?       Она покачала головой, пока перед глазами всплывали обрывки воспоминаний.       Доктор говорил, но она не слушала.       «Кровоизлияние…» — монстр из слизи.       «Давление…» — щупальца и запах гари.       «Нам необходимо провести тесты» — Билли… Билли!       — Где Билли? — её голос звучит резко, даже для неё самой.       Тишина.       — Мисс Дэвис, сначала давайте разберёмся с вашим состоянием…       — Где он?       Рука Дианы вновь скользит по её спине, но Винтер это совсем не нравится. Ей нужно было знать, что с ним, а не успокаивающие объятия. Зачем они? С ним ведь всё должно быть хорошо!       Она видела, как врачи оказывали ему помощь. Она сделала всё, что могла.       Он должен быть в порядке!       — В реанимации. Но он жив, Винни.       Это слово повисает в воздухе, как спасательный круг.       Винтер не сдержала вздох.       Живой.       — Мисс Дэвис, вы слышали то, что я сказал?       — Да, — она кивнула. — Да, я слушала. Нужно пройти какой-то тест.       Она отмахнулась от него, потому что это было не важно. Важно было только:       — Когда я смогу его увидеть?       Доктор обменивается взглядом с Дианой.       — Пока нельзя. Его состояние…       — Когда?       — Сначала вам нужно пройти обследование.       Она хочет закричать.       Но вместо этого молчит.       Потому что понимает: если начнёт истерить, её заколют транквилизаторами. А она не может позволить себе снова провалиться в сон.       Не сейчас.       Сейчас она должна знать, что с другими? Где другие? Где Оди? Насколько всё плохо с Билли и… что это за чёртова головная боль, которая всё ещё давит на виски?       Доктор продолжал говорить. Она не слушала. Достаточно было сидящей рядом Дианы, которая впитывала каждое слово и кивала.       Винтер опустила взгляд на свои руки. Она будто похудела… кожа стала тонкой, такой, что даже вены видно. Когда это произошло?       — Я спала… сколько я спала? — спросила она. Не могла же она пробыть в какой-то коме слишком долго, чтобы руки стали такими. Не могла же?       — Пару дней, — проговорила Диана над её ухом. — Ты отравилась угарным газом…       Угарным газом, в пожаре которого не было…       Что за чёртовщина?       — Простите, — она прерывает монолог доктора. Как он сказал, его зовут? Он вообще говорил? — Я… чувствую себя уставшей… это нормально?       — Учитывая ваше состояние, да, — кивает доктор. — Головные боли? Тошнота? — он заметно оживился, наконец получив ответ от пациента, а не от её матери.       — Да, немного. — кивает Винтер. — Я просто хочу отдохнуть. Можно мне… немного времени, и думаю, я смогу ответить на ваши вопросы.       — Конечно, — кивает он, кладя планшет на кровать. Доктор смотрит на наручные часы, — я зайду к вам через двадцать минут. Нам нужно…       — Хорошо, — она кивает, не давая ему договорить. Винтер и так знает, что будет — будут колоть её иголками и мерить давление. Доктор уходит, а за ним семенит медсестра.       Диана шумно выдыхает, целуя Винтер в висок.       Такое чужое прикосновение.       Винтер поднимает взгляд к Диане. Её глаза красные от слёз, макияж размазан.       — Ты так нас напугала… — её пальцы дрожат. — Боже, когда нам позвонили…       — Что случилось? — Винтер знает ответ. Но ей нужно услышать официальную версию.       — Пожар в «Старкорте». Ты… ты правда не помнишь?       — Нет. Мы были на первом этаже… и это всё. — Винтер замолкает. — Ты… не была у Билли? Насколько всё плохо.       Диана пожимает плечами.       — Я же не родственник. Мне не говорят. Но его отец там…       Нил.       — Он последний, кто там должен быть. Нужно сказать Хопперу… — Винтер отодвигается от Дианы. Выравниваясь на кровати, она собирается спустить ноги и вдруг чувствует что-то не так. — Мам?       Диана молчит, кусая губы.       — Шериф погиб, милая, — говорит она. Винтер качает головой. Но взгляд Дианы, её уверенность дают понять — это правда.       — О боже…       — Мне очень жаль, Винни. Я понимаю…       — А другие? — не желая слушать, спрашивает Винтер. — Что с другими? Макс, Лукас…       — Всё хорошо, — заверяет Диана. — С другими всё нормально. Пострадали только вы… Боже, — выдыхает она, не в силах удержать слёзы. Она притягивает Винтер ближе, крепко обнимая. — Зачем мы только поехали в Чикаго? Это была такая глупость! Оставить тебя здесь, одну.       — Вы не виноваты… — проговорила Винтер. Но Диана не слушала. Она только плакала и ругала себя.       А Винтер плакала рядом с ней, только что осознав — Хоппер мёртв.