Часть 41

      Август, 10. 1985.       Длинные коридоры больницы Хоукинса пахли хлоркой, лекарствами и чем-то неуловимо чужим — будто само здание пропиталось страхом тех, кто ждал здесь плохих новостей. Винтер сидела на подоконнике, курила и смотрела в окно, но видела не улицу — а отражение коридора в стекле.       Они были здесь.       Не врачи. Не медсёстры.       Люди в белых халатах, но без имён на бейджах. Без усталости в глазах. Без привычной суеты больничного персонала. Они ходили размеренно, не торопясь. И непременно с блокнотами в руках. И только у палаты Билли. Другие пациенты их не волновали.       Его комната была в самом конце, будто специально изолированная. Рядом пустовали несколько палат — слишком удобно для тех, кто не хочет лишних свидетелей. Когда дверь приоткрывалась, Винтер мельком видела аппараты, которых раньше не замечала в обычных отделениях: провода, мониторы с мерцающими графиками.       Они изучали его.       И пока не нашли ничего опасного — иначе бы уже увезли. Но перевести его резко, без причины, было бы подозрительно. Винтер понимала это — а значит, понимали и они.       Всё было обставлено так, будто это просто наблюдение. Будто они просто «лечат» его. Винтер была уверена, что Нил даже не подозревал о том, что реально произошло.       Он был там, в палате, говорил с этими людьми. Но даже не догадывался. Для него, как и для всех, была одна история: люди застряли в горящем молле, шериф Хоппер погиб, спасая их. Билли Харгроув пострадал, помогая ему.       И увидеть Билли официально мог только Нил. Только его отец.       Не Сьюзен — она не усыновляла его. Не Макс — по документам они не были сестрой и братом.       Нил.       И те, кому он разрешит.       А Винтер он ненавидел.       Каждый раз, когда он проходил мимо, она чувствовала его взгляд — будто она была грязью на ботинке.       — Очередная шлюха, из-за которой пострадал мой сын, — бросил он ей в лицо увидев в этом коридоре впервые.       Она даже не удивилась.       Но её ненависть к нему была глубже. Потому что он — единственный, кто мог видеть Билли. А она — нет.       — Эй, Винни.       Голос справа заставил её вздрогнуть.       Эдди Мансон присел рядом на подоконник, доставая сигарету. Его кольца блеснули в свете заката. А на губах играла привычная улыбка.       — В прошлый раз, когда я был здесь, Люк сказал, что ты приходишь в это время, — кивнул он в сторону сестринского поста.       Там, среди медперсонала, стоял парень с бейджем «Люк». Он пару раз предлагал Винтер кофе — она отказывалась.       — В прошлый раз? — переспросила она.       — Ну да, — Эдди почесал затылок, избегая её взгляда. — Заглядываю иногда. Узнать, как дела.       Винтер хмыкнула.       Все будто забыли о Билли.       Она не видела в этом коридоре ни одного из его школьных «друзей». Только она. И… Эдди?       — Не знала, что вы друзья, — сказала Винтер.       Билли, кажется, терпеть не мог Эдди. Особенно злился, когда она с ним общалась.       — Да не то чтобы, — Эдди пожал плечами. — Он так, захаживал. За травкой… болтали иногда. — Эдди замялся, будто это была какая-то страшная тайна, которую он не решался выдать. — Частенько, на самом деле.       Потом усмехнулся:       — Но это ж… знаешь, не круто дружить с уродами.       Винтер уже открыла рот, чтобы возразить, но он добавил:       — И это я сейчас о нём, если что.       Она рассмеялась и прижалась к его плечу.       — Ты тоже могла бы хоть заглянуть, — сказал Эдди с фальшивой обидой.       Но за ней Винтер чувствовала настоящую.       — Прости, — прошептала она. — Я была занята…       — Да-да, знаю, — отмахнулся он. — Парень-красавчик, собачки в приюте, танцы «весёлые и заводные».       — Аэробика, — поправила она.       — Ага, — протянул он, затягиваясь. — А теперь-то чем занимаешься?       — Молл закрыт, мой парень-красавчик в коме, — пожала плечами Винтер. — Так что я в приюте, а потом сюда.       — Ясно, — кивнул Эдди.       Они замолчали.       Впервые за эти недели Винтер не чувствовала себя одинокой. И не боялась взглядов проходящих мимо «докторов».       Они были просто двумя странными молодыми людьми на подоконнике, ждущими новостей.       Плохих или хороших.       Но лучше — хороших.       — Поехали поедим, Винни, — вдруг сказал Эдди, наклоняясь к ней.       Она подняла глаза, не отрывая головы от его плеча.       — Он вряд ли куда-то денется, — пошутил он и тут же осекся. — Прости.       — Ничего, — она усмехнулась. — Идём.       Они встали.       И тут Винтер увидела его.       Нил стоял в конце коридора и смотрел на них.       — Это кто? — проследив за её взглядом, нахмурился Эдди.       — Его отец.       — Кажется, ты ему не очень нравишься.       — Ага, — скривилась Винтер. — Он всего пару раз назвал меня шлюхой в лицо.       Брови Эдди взлетели.       — А ещё не разрешает мне даже близко подойти.       Мансон развернулся, поймал взгляд Нила — и поднял руку, показывая ему средний палец.       Винтер фыркнула, но тут же дёрнула Эдди за руку:       — Пошли.       И потянула его прочь — от краснеющего от злости Нила, от больничных теней…       Завтра она приедет опять. Опять будет сидеть в коридоре, ожидая непонятно чего. Послезавтра и через два дня… Пока наконец не услышит новости. Плохие или хорошие. Но лучше — хорошие.