Часть 42

      Август, 14. 1985.       Что-то пищало.       Что-то пищало так, что хотелось разбить это «что-то».       Мерзко, пронзительно и протяжно, словно гвоздем по стеклу. Где-то справа… Или слева? Звук разливался в воздухе, обволакивая со всех сторон, будто сама комната вибрировала от этого противного, механического нытья.       Будильник?       Нет.       Билли знал, как пищит его будильник. Эти дурацкие часы — разбитые, перемотанные изолентой, с треснувшим динамиком — были с ним последние семь лет. Их писк был хриплым, сдавленным, как голос пьяницы с утра. И свой будильник Билли узнал бы из тысячи.       Не будильник.       Голоса. Много голосов.       Кто-то возмущался — низкий, резкий бас, пропитанный раздражением. Отец.       «Может, проспал?» — мелькнула мысль. «Может, Нил уже орет в коридоре?»       Но нет. Что-то было не так.       Голос Нила исчез, растворился в общем гуле, но другие остались — приглушенные, бесформенные. Они говорили, но слова тонули в белом шуме, будто кто-то накрыл его голову одеялом. Их голоса — чужие, холодные, слишком спокойные.       «Где я?»       Эта мысль возникла первой. И у него не было ответа.       Билли помнил… пляж. Он был в Калифорнии. Что тогда это за место?       Он попал в аварию?       Нет. Не авария. Он был в «Старкорте». Вот где он был.       Откуда тогда взялся пляж? Сон?       Он попытался пошевелиться — не вышло. Тело не слушалось.       Попытался открыть глаза — веки будто приклеены.       Паника подползла к горлу, сжала его, как удав.       А еще — боль.       Она горела в боку, как раскаленный прут, вонзенный под ребра. Настоящая. Не та призрачная ломота, что оставалась после кошмаров. Не синяки от драк. Даже не удар Нила. Это было живое, пульсирующее мучение, от которого хотелось закричать.       А еще… что-то в горле.       Что-то чужое, толстое, жесткое, давящее на корень языка. Трубка? Шланг?       «Что, черт возьми, мне засунули в рот?!»       Паника поднялась волной — медленно, но неотвратимо, как прилив, затапливающий берег.       Где он?       Что с ним?       Почему он не может пошевелиться?!       Он попытался открыть глаза.       Не получилось.       Веки будто налились свинцом. Мышцы не слушались, словно кто-то перерезал все нервы.       «Черт… ЧЕРТ!»       Он напрягся изо всех сил — и наконец правый глаз приоткрылся.       Свет ударил по зрачкам, ослепил, прожёг до мозга.       Боль.       Слезы.       Тьма.       Билли взвыл внутри — звук так и не вырвался наружу, застряв где-то между горлом и этой проклятой трубкой.       — Вызовите доктора Оуэнса… Мистер Харгроув?       Голос. Женский. Чужой.       — Мистер Харгроув, вы слышите меня?       «Мистер Харгроув» — это мой отец, — яростно подумал он, но сказать не мог.       — Попробуйте открыть глаза.       Он снова попытался. На этот раз оба.       Свет.       Слишком много света.       Потолок. Белый, с трещинами. Лампы. Капельницы. Провода.       Больница.       Но… какая?       Он мельком видел такие аппараты в фильмах — толстые мониторы, мигающие цифры, провода, приклеенные к груди. Реанимация? Но почему их так много?       — Все хорошо, мистер Харгроув. Сейчас мы уберем трубку.       Женщина в белом халате — не доктор, точно не доктор, у докторов другие глаза, — наклонилась к нему. Ее пальцы схватили трубку, и мир взорвался болью.       Горло горело, как будто его скоблили изнутри ножом.       «Черт… черт… черт…»       — Расслабьтесь.       Расслабиться?       Смешно.       Он вспомнил, как сам говорил это девчонкам, когда те давились его членом.       Ирония.       Если бы не адская боль, он бы рассмеялся.       Омерзительное ощущение.       Он закашлялся, и это было хуже — будто кто-то разрывал легкие крюками.       — Дышите медленно.       Он не мог.       Воздух обжигал, как спирт на открытой ране.       — Вы в мемориальной больнице Хоукинса.       Хоукинс.       Значит, не Калифорния.       — В «Старкорте» был пожар.       Пожар.       Билли покачал головой — неосознанно, рефлекторно.       Нет.       Не было никакого пожара.       Был Он.       То существо.       Тьма.       Щупальца.       Кровь.       Винтер…       Его сердце заколотилось, застучало в висках, мониторы рядом оживились.       Писк.       Громче.       Навязчивее.       Что он натворил?       — Вам нужно успокоиться, — голос женщины стал острее.       Но он не мог.       Воспоминания накатывали, как приливная волна:       Ее глаза — широкие, испуганные.       Ее голос: «Билли!»       Его руки — на ее шее.       Его мысли — не его.       Он чуть не убил ее.       — Мистер Харгроув?       Он чуть не убил их всех.       — Вы меня слышите?       Он кивнул, но тут же пожалел — голова раскололась пополам.       — Мне нужно, чтобы вы сказали это.       Он сглотнул, пытаясь выдавить из себя хоть слово.       — Билли… — его голос звучал чужим — хриплым, разбитым. — Мистер Харгроув — это мой отец.       Женщина улыбнулась — коротко, без тепла.       Фальшивка.       — Где… — он задохнулся, проглотил ком в горле. — Где другие?       Женщина переглянулась с кем-то за спиной.       — Все живы.       Неправда.       Он чувствовал это.       Кто-то погиб.       Но кто?       Макс?       Джейн? Нет, не Джейн. Ее имя Одиннадцать. Теперь он знал. Но наплевать. Это не важно. Он чуть не убил ее. Он чуть не убил ребенка!       А Винтер?       Что с ней?       Дверь открылась.       — О, а вот и наш герой!       Голос бархатный, почти отеческий.       Билли повернул голову — и узнал его.       Оуэнс.       Имя ударило его, как молотом.       Он знал его.       Не здесь. Не в этой реальности.       В кошмарах. В той лаборатории. В тех воспоминаниях, которые не его, но которые теперь жили в его голове.       Все было правдой.       — Как самочувствие, Билли? Приятно вернуться в мир живых?       Оуэнс улыбался, листая страницы в планшете.       — Не особо, — прохрипел Билли. — Что… со мной?       — Официально? — Оуэнс поднял бровь. — Ты героически спасал детей из горящего «Старкорта». Отравление угарным газом, два сломанных ребра, рваная рана. Герой.       Ложь.       Но Билли молчал. Только фыркнул.       Герой.       Он чуть не стал убийцей.       — Мы будем наблюдать за тобой, — продолжал Оуэнс. — До полного выздоровления.       Наблюдать.       — Как за крысой в лаборатории?       Оуэнс не ответил.       — Что с другими? — резко спросил Билли.       «Макс. Одиннадцать. Винтер…»       Где Винтер?       Почему ее тут нет?       Они знают? Знают, кто она?       Оуэнс вздохнул, отложив планшет.       — Все живы.       Опять. Есть у них другие слова? Билли начинал злиться. Он знал, они врут. Просто знал это.       — Вранье.       Оуэнс молчал, глядя на него. А затем вздохнул:       — Шериф погиб.       Билли зажмурился. Он не видел там Хоппера. Он не помнил об этом. Значит, не он его убил? Ведь так?       Но он помнил.       Кровь.       Крики.       Свои руки, сжимающие горло Винтер.       Винтер. Господи, она наверняка ненавидит его теперь.       — Моя девушка… — голос сломался. — Я хочу ее видеть.       Оуэнс посмотрел на него долгим взглядом.       — После того, как подпишешь документы.       Оуэнс протянул бумаги.       Билли взглянул на них.       Договор о неразглашении.       Отказ от претензий.       Согласие на наблюдение.       Они закрывали ему рот.       Как та трубка в горле. И они были готовы заткнуть его в любой момент, едва он успеет очнуться.       — Я не могу даже держать ручку, док. — усмехнулся Билли.       — Подождём, — Оуэнс улыбнулся. — У вас есть время отдохнуть и подумать.       О чём?       О том, станет ли он снова монстром?       О том, простит ли его Винтер?       Или о том…       …что она никогда не была той, за кого себя выдавала?       Оуэнс остановился у самой двери, обернувшись. Опять эта мягкая улыбка. Но Билли видел только его лицо… моложе лет на пятнадцать, дождевик и капли воды, стекающие с пальцев. Тот коридор. То, как он покачал головой, когда другой доктор… Как его звали? Он спросил… спросил о Руби.       — Ну, а пока, — Билли моргнул, возвращая свое внимание к мужчине. — Лучше ни с кем не обсуждать произошедшее, Билли. Для твоего же блага.       — Само собой. Я не сумасшедший, — прошептал он.